Тот торопыга, что ушёл сам, не взывая к справедливости, обернулся. Потоптался на месте, удивлённо пожал плечами и вернулся. С опаской прошмыгнул мимо стражника — вдруг наподдаст или ещё что! — потом подошёл к котлу, взял у Змеёныша Цая предложенную последним половину размякшей лепёшки и принялся машинально жевать.

— Это несправедливо! — с удвоенной силой возопил выставленный кандидат из-за ворот. — Несправедливо это!

— Понятное дело! — согласился стражник и запер ворота.

А его напарник принялся во всеуслышание горланить, что собравшиеся здесь проглоты и бездельники могут валить на все четыре стороны, а если даже в одной из этих четырёх сторон и лежит вход в монастырь, то он ничего об этом не знает, а даже если и знает, то не скажет, а даже если и скажет, то такое, чего лучше не слышать сыновьям мокрицы и древесного ужа.

— А Будда, говорят, был добрым, — вздохнул Змеёныш Цай, направляясь к скалам, возвышавшимся неподалёку.

— Так то ж Будда… — отозвались сзади.

И никто из шестёрки соискателей не видел, как монахи-стражники деловито переглянулись, а потом один из них неспешной рысцой побежал вдоль стены и левее, туда, где глухо рокотал разбивающийся о камни водопад.

2

На проклятые скалы Змеёныш Цай убил около суток с лишним. Даже ночевать пришлось на каком-то крохотном карнизе, поужинав украденными из гнезда яйцами дикого голубя, и сон ежеминутно обрывался всплеском нутряного страха — вот сейчас ненароком пошевелишься и загремишь кубарем в пропасть глубиной никак не меньше двадцати чжанов![14]

Ещё у первых ворот кандидаты разделились, потому что каждый был убеждён: именно он абсолютно точно знает, как добираться до входа в монастырь, а остальные представляют из себя сборище тупиц и невежд. Последнее скорей всего содержало в себе изрядную долю истины — два раза Змеёныш слышал совсем неподалёку захлёбывающийся вскрик и шум скатывающегося оползня. Самому ему повезло: всего однажды пришлось убедиться в неверности выбранного направления и вернуться почти к самым воротам. Впрочем, возвращение было гораздо труднее, ибо спускаться всегда опасней и утомительней, чем подниматься. Особенно если при каждом шаге ты заставляешь себя не думать об очевидном — следующая избранная тобой тропа может точно так же вести в тупик, как и предыдущая!

Но мудрецы правы, говоря, что усилия доблестных рано или поздно вознаграждаются успехом («Ох, лучше бы раньше, чем позже», — вытирая пот, подумал Змеёныш Цай). К полудню следующего дня впереди, за ещё одной бамбуковой рощей, замаячила белая монастырская стена. Даже отсюда хорошо просматривались окружавшие её старые ивы и кряжистые ясени, а также остроконечные синие вершины конических крыш и башня, возвышавшаяся, по всей вероятности, над воротами и украшенная сверкавшими на солнце золотыми иероглифами.

Облегчённо вздохнув, Змеёныш Цай двинулся напрямую через рощу, но не успел он пройти и пятидесяти шагов, как внимание его привлёк глухой стон.

Юноша остановился и вслушался.

Нет, не наваждение — стон повторился снова, хотя был столь слаб, что напоминал скорее журчание заблудившегося между двумя камнями ручейка.

Свернув на восток и совсем чуть-чуть попетляв между узловатыми стволами, молодой кандидат очень скоро заметил яркое пятно шафрановой рясы, резко выделявшееся среди окружающей зелени.

Это был тот самый хэшан, который первым вошёл в ворота, предъявив стражам разрешение своего патриарха. Сейчас он лежал на земле, скорчившись подобно младенцу в утробе матери, и левая нога монаха была наспех замотана окровавленной тряпицей.

— Осторожно! — хрипло выкрикнул раненый, когда Змеёныш Цай, не разбирая дороги, бросился к нему. — Смотри под ноги!

К счастью, у Змеёныша хватило ума вовремя последовать совету, иначе и он бы наступил на срезанный почти у самой земли и специально заострённый стебель бамбука. Ступня в результате этого наверняка оказалась бы проколотой насквозь, как у неудачливого хэшана, и в роще лежало бы два человека, так и не добравшихся до входа в монастырь.

Впрочем, в таком случае они могли бы утешаться содержательной беседой об истинной природе просветления.

Только сейчас остолбеневший Змеёныш Цай заметил, что предплечья и бёдра его иссечены в кровь жёсткими краями листьев бамбука, словно вместо безобидных растений в этой зловещей роще были специально высажены копья и ножи!

— Чем вам помочь, преподобный? — пробормотал Змеёныш, добравшись наконец до монаха, на что у него ушло гораздо больше времени, чем предполагалось вначале.

— Попасть в монастырь, — запёкшимися губами улыбнулся хэшан. — И прислать потом ко мне кого-нибудь из слуг. Монахов не шли — не пойдут. Но будь осторожен, мальчик, — тут дальше скрыты ямы с кольями на дне. Я чуть не угодил в одну из них — и в итоге наступил на бамбук…

Змеёныш Цай потоптался на месте, явно не желая оставлять раненого одного, потом посмотрел поверх листвы на воротную башню самого знаменитого во всей Поднебесной монастыря.

Пёстрый ястреб кругами ходил над его головой, высматривая добычу.

— Это… это подло, — еле слышно прозвучало в бамбуковой роще.

— Нет, — снова улыбнулся монах, и по улыбке этой было видно, каких усилий ему стоит каждое слово. — Ты просто не понимаешь, мальчик… И если хочешь, чтобы патриарх Шаолиня назвал тебя послушником, забудь эти слова.

— Какие?

— Справедливость и подлость. Человеческая нравственность заканчивается у ног Будды, и не думай, что это плохо или хорошо. Это просто по-другому. Совсем по-другому.

Змеёныш Цай не ответил. Он смотрел на иероглифы, украшавшие башню, лицо его отвердело, скулы стали отчётливей, гусиные лапки залегли в уголках глаз, и выглядел он сейчас гораздо старше. Настолько старше, что раненый хэшан засомневался: правильно ли он только что назвал этого человека мальчиком?

И нужны ли этому человеку чьи бы то ни было поучения?

Рядом с проколотой ногой хэшана, деловито поблёскивая чешуёй, потекла куда-то крохотная змейка, очень похожая на древесного ужа, но с еле заметными жёлтыми пятнышками на шее.

Совсем маленькая; почти змеёныш.

Хэшан прекрасно знал, чем заканчивается укус такой змейки.

3

Пострадавший был прав: монахов звать не стоило. Потому что, выйдя из каверзной рощи, Змеёныш Цай почти сразу увидел, как к парадному входу в Шаолинь спешит-торопится троица удачливых кандидатов (Змеёныш даже издалека узнал среди них того торопыгу, что был возвращён стражником и которого юноша угостил куском своей лепёшки). Торопыга первым добежал до входа и начал тарабанить в него кулаками.

— Я дошёл! — визгливо кричал он, захлёбываясь радостью. — Я дошёл! Открывайте!

Часа через три — остальные кандидаты, включая подоспевшего Змеёныша Цая, к тому времени давно сидели неподалёку, устав от его воплей, — к торопыге подошёл человек в одежде слуги и с коромыслом на плечах.

Сгрузив свою ношу на землю, слуга объяснил охрипшему соискателю, что парадный вход открывается только для особо важных гостей, каким он, шумный торопыга, ни в коей мере не является; также через эту дверь свободно входят и выходят преподобные отцы, успешно сдавшие выпускные экзамены и прошедшие Лабиринт Манекенов, — и если крикун претендует на подобное звание, то слуга немедленно доложит кому-либо из преподобных отцов, чтобы тот, в свою очередь, доложил патриарху, чтобы тот, в свою очередь…

Когда очередь дошла до патриарха и Лабиринта Манекенов, торопыга осёкся и замахал на слугу руками.

После чего вместе с остальными потащился в обход монастыря — искать более подобающую случаю и положению дверь.

Змеёныш Цай задержался — объяснял разом посерьёзневшему слуге, где искать в роще раненого хэшана. Закончив, он хотел было спросить, почему монастырь вообще содержит слуг, если патриарх Байчжан говорил в древности: «День без работы — день без еды!»

Некоторые утверждали, что на самом деле патриарх сказал: «Кто не работает, тот не ест!», но это вряд ли — говорил-то Байчжан не о людях вообще, а о себе конкретно, а себя представить неработающим больше чем день старый учитель Закона не мог.

Хотел спросить Змеёныш — и не спросил. Последние дни приучили его держать язык за зубами; во всяком случае, именно так он и сказал позже остальным кандидатам, когда догнал их. Иначе, дескать, и прикусить недолго. А пока что только и узнал по-быстрому от слуги, что живёт последний вместе с семьёй и остальными вольнонаёмными жителями окрестных деревень в посёлке на нижней территории монастыря, сразу за опоясывающей обитель стеной внешних укреплений. Туда-то и можно будет заглянуть, справиться о здоровье раненого.

Потом слуга подхватил своё коромысло и побежал в рощу, ловко раскачиваясь, чтоб не пролить ни капли воды из двух небольших бадей; а Змеёныш Цай побрёл за сотоварищами.

Сотоварищи к тому времени выяснили, к общему огорчению, что не для них и боковая дверь — через неё ходили те монахи, кто выпускных экзаменов ещё не сдал, но по решению общины и повелению патриарха должен был на время покинуть обитель и вернуться к мирским делам.

Из-за двери у кандидатов язвительно поинтересовались, не в прошлом ли перерождении они уходили из монастыря, выполняя волю общины, если теперь сдуру ломятся куда не следует, — и пришлось продолжить своё унылое движение в обход вожделенного монастыря.

А потом ещё сидеть у задней двери, у чёрного, так сказать, хода, до самой ночи, потому что внимания на кандидатов никто не обратил, двери им не открыл (к чему они постепенно начали привыкать), если не считать за знак внимания вываленный сверху горшок помоев, к счастью плюхнувшихся мимо.

Когда остальные кандидаты дружно захрапели, завернувшись от ночной прохлады в удачно прихваченные накидки, Змеёныш Цай посидел ещё немного у еле-еле горящего костришка, который сам и сложил, а потом решительно встал и поплёлся по тропинке вниз — туда, куда удалился днём слуга с коромыслом. Видимо, юноше подумалось, что ночевать лучше бы в посёлке, где даже если и не пустят под крышу, то уж наверняка найдётся место в какой-нибудь копёшке сена.

Не у всех же накидки…

Посёлок, где жили слуги и их семьи, спал. Редкие собаки лениво брехали на Змеёныша из-за низких заборов — воровство было здесь вещью совершенно немыслимой, а если так, зачем отгораживаться и держать злобного пса? И то сказать: хотя монахи Шаолиня относились к наёмным работникам без церемоний, в свою очередь, вынуждая слуг всячески демонстрировать глубочайшее почтение к бритоголовым отцам, тем не менее терять по собственной глупости выгодную работу не хотел никто. От лишнего поклона спина не отсохнет! Зато положение человека, приближённого к знаменитым монахам, сулило немалые выгоды — население провинции исправно поставляло в посёлок слуг продукты, ткани и связки медных монет в обмен на обещание замолвить за них словцо перед милостивым Буддой, то бишь перед преподобными в шафрановых рясах.

Опять же слуги и члены их семей имели полное право покинуть монастырь согласно собственному желанию или необходимости, а потом вернуться обратно — в отличие от тех монахов, кто не сдал выпускные экзамены или не получил на то особого разрешения патриарха.

Пройдя тихий посёлок из конца в конец, Змеёныш Цай так и не решился постучать в какие-нибудь ворота и собрался было уходить, когда внимание юноши привлекло светящееся окно в низком кособоком домишке на южной окраине. Оглядевшись, Змеёныш птицей перемахнул через забор и в следующее мгновение уже стоял у заинтересовавшего его окна, боком прижимаясь к нагревшейся за день и ещё не остывшей стене.

Створки оконной рамы были слегка приоткрыты, и доносившиеся изнутри протяжные стоны вполне могли бы принадлежать больному или раненому, тщетно пытающемуся забыться сном, но… Одного взгляда, брошенного внутрь, вполне хватило любопытному Цаю, чтобы беззвучно хмыкнуть и растянуть рот в улыбке.

Посторонний зритель мог бы подумать, что малоопытному юноше не приличествует такая хитрая понимающая улыбка, достойная скорее зрелого мужа, но посторонних зрителей, кроме самого Змеёныша, поблизости не наблюдалось.

И вслед за первым взглядом немедленно последовал и второй.

Слева от окна, вполоборота к невидимому Змеёнышу Цаю, на застеленной лежанке сидела обнажённая женщина. Этакая толстушка средних лет, с пышной грудью, украшенной бутонами крупных сосков, с широкими бёдрами, словно созданными для любовных утех и деторождения; и Змеёнышу сперва показалось, что женщина эта прямо у него на глазах решила снести яйцо, что естественно для кур и уток, но весьма странно для представителей рода человеческого. Яйцо — гладкое, лоснящееся, отливающее синевой — копошилось у стонущей женщины меж чресел, и каждое его движение вызывало у мучающейся толстушки очередной стон, а ладони несчастной судорожно поглаживали блестящую скорлупу яйца. Через некоторое время яйцо издало долгий чмокающий звук и приподнялось над раскинутыми в разные стороны ляжками, заставив роженицу выгнуться ударенной кошкой; и на яйце обнаружилось лицо.

Ничего особенного: нос, рот, глаза… лицо как лицо, разве что излишне мокрое от пота.

Монах, чьё тело было до того скрыто лежанкой и женскими бёдрами, утомлённо поднялся на ноги и зашлёпал к столику в дальнем углу. Взял полотенце, насухо вытерся и швырнул скомканный кусок ткани в окно, чуть не попав в отпрянувшего Змеёныша. Потом преподобный развратник потрогал пальцем чайничек, стоявший на переносной жаровне, счёл его достаточно тёплым и принялся наполнять две крутобокие чашки вином или чаем — в зависимости от того, что изначально крылось в нём. Сам монах был явно немолод, но жилист, сухопар, и при каждом движении узкие жгуты мышц так и играли на его тощем, отнюдь не измождённом теле. Когда над чашками закурился лёгкий парок, монах искоса глянул на толстушку, в изнеможении раскинувшуюся на лежанке, недовольно поджал узкие губы и полез в валявшуюся рядом котомку. Некоторое время рылся там, наконец извлёк бумажный пакетик и вытряхнул себе на ладонь маленькую пилюлю. Подумал и вытряхнул ещё одну. После чего с пилюлями в одной руке и чашкой в другой направился к своей подружке.

— Выпей, родная, — сладким голосом пропел монах, протягивая снадобье женщине. — Выпей и давай-ка ещё разок сыграем с тобой в «тучку и дождик»! Ну что же ты?!

— Отстань, неугомонный! — Женщина махнула в сторону приставучего дружка рукой, что далось ей с трудом. — Не могу больше!

— Не тревожься, булочка! — донеслось до Змеёныша Цая. — Кому, как не тебе, знать: мы, златоглавые архаты,[15] люди запасливые! Проглоти два зёрнышка «весенних пилюль» — и будешь готова предаваться любовным утехам до самого рассвета!

Что ответила женщина, Змеёныш Цай не услышал: топот множества ног по ту сторону забора разом заглушил всё.

Через мгновение щеколда на воротах отлетела в результате мощного удара снаружи, сами ворота широко распахнулись, и во двор ворвался десяток стражников — таких же бритоголовых, как и владелец замечательных «весенних пилюль», но гораздо больших размеров. Внушающие почтительный трепет силачи, способные с одного удара перерубить пополам коня той самой алебардой, которую каждый из них имел при себе, — они отбирались лично патриархом и подчинялись только ему. В прошлом именно такими «железными людьми» заменил в Шаолине императорский гарнизон тогдашний патриарх Мэн Чжан, бывший разбойник, многократно приумноживший за время своего патриаршества и славу, и богатство обители. В общем-то, основной задачей богатырей-стражников было следить за тем, чтобы никто не мог без разрешения покинуть пределы Шаолиня, но «железные люди» также частенько устраивали облавы в посёлке слуг, где некоторые любвеобильные красавицы были готовы принять преподобных отцов в любое время.

Похоже, ублажавший толстушку монах прекрасно понимал, что означает внезапный шум во дворе. К чести златоглавого архата, он не терял времени даром: как был, голый, выпрыгнул в окно и стремглав кинулся вокруг дома к калитке чёрного хода.

Но стражники оказались проворней, дружно заступив ему дорогу, и один из блюстителей нравственности огрел блудодея поперёк спины древком своей алебарды. Огреть-то огрел, но святой отец мигом присел, избежав справедливой кары, а когда он снова поднялся, то в руках у него была большая корзинка из ивовых прутьев, в какой удобно носить рыбу с рынка или отложенное для стирки бельё. Впрочем, корзинка оказалась удобной и для других, не столь мирных дел — донышко её весьма чувствительно ткнулось в физиономию ближайшего стражника, и тут же жёсткий край ударил второго «железного человека» под рёбра. Тот согнулся с нутряным уханьем, доказав всю относительность собственного прозвища, а монах уже вертелся в гуще тел, вовсю размахивая своей ужасной корзинкой и пытаясь любой ценой прорваться к заветной калитке.

Высунувшаяся из окна толстушка подавилась пилюлей и испуганным вскриком: огромное лезвие чуть было не отсекло незадачливому любовнику не то руку, без которой ему пришлось бы плохо, не то иную часть тела, только похожую на сжатую в кулак руку и гораздо более ценную, если учитывать склонность святого отца к ночным похождениям. Но монах выгнулся почище толстушки в момент «пролившегося из тучки дождя», алебарда со свистом прошла мимо, два столкнувшихся меж собой древка громыхнули вплотную к бритой монашеской голове, а корзинка успешно подсекла чьи-то ноги, и стражник с воплем грохнулся наземь, заодно сбив ещё одного из своих приятелей.

Сыпля проклятиями, оба вскочили и снова кинулись было в свалку — но мерный стук, раздавшийся от ворот, отрезвил дерущихся почище грома и молнии Яшмового Владыки, когда тот катит по небу на своей бронзовой колеснице.

Около распахнутых ворот стоял маленький бес.

Во всяком случае, такое лицо могло быть только у беса. Чёрный безгубый провал рта, перекошенного самым невероятным образом, вместо правой щеки — сплетение рубцов и шрамов, исковерканный двойным переломом нос и огромные отёки под глазами, еле-еле блестевшими из-под набрякших век.

Маленький бес медленно подошёл к стражникам и прижавшемуся к забору монаху-блудодею, поставил рядом с последним большой деревянный диск, который до того держал под мышкой, и властно протянул руку.

Не говоря ни слова, монах отдал бесу свою корзинку. Урод повертел её, пару раз подкинув и ловко поймав за ручку, потом прошёлся туда-сюда, о чём-то думая.

— Старый Гао смотрит на море, — глухо донеслось из страшного рта.

И корзинка описала замысловатую петлю над головой беса.

— Старый Гао удит хитрую рыбу. — Корзинка метнулась вверх, но остановилась на полпути, вылетела из руки, перевернулась, была подбита ногой и схвачена за торчащий сбоку конец прута.

Стражники подобрали алебарды и смотрели на это представление, изумлённо качая головами.

— Старый Гао гоняет ветер. — Бес ловко запрыгал на одной ноге, время от времени приседая до самой земли и крутя корзинку вокруг себя.

Вдруг, так же неожиданно, как и начал, он прекратил забавляться с корзинкой, швырнул её голому монаху и направился обратно к воротам, прихватив по дороге свой диск.

— Преподобный Фэн! — заорал вслед бесу блудливый монах. — Погодите! Умоляю — покажите ещё раз! Преподобный Фэн!..

И вылетел за ворота следом за бесом.

Стражники даже и не подумали его останавливать.

…Когда двор окончательно опустел, толстушка захлопнула окно, но тут же распахнула его снова и высунулась по пояс — ей показалось, что какая-то тень мелькнула снаружи.

Нет, никого.

На всякий случай толстушка глянула вверх. Да нет, в крохотном закутке над окном под самой стрехой могла поместиться только ласточка, а ласточек достойная женщина не боялась.

Если бы ей сказали, что этой ласточкой был Змеёныш Цай, она бы очень удивилась.

4

Великий учитель Сунь-цзы, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, сказал:

— Тонкость! Тонкость! Нет такого дела, в котором нельзя было бы пользоваться лазутчиками.

Почтенное семейство, из которого вышел уже знакомый нам Змеёныш Цай, было полностью согласно с этой мудростью, проверенной веками. И впрямь: немногие дела, о которых потом долго толковали простолюдины на рынках и в харчевнях, обходились без участия кого-либо из профессиональных лазутчиков Цаев. Прадед Змеёныша немало поспособствовал тому, что предводитель восставших «красных повязок» Чжу Юаньчжан сумел в невероятно быстрые сроки завладеть Пекином — потом это свалили на помощь духов будущему государю — основателю династии, и старый Цай весь остаток своей незаметной жизни втихомолку посмеивался, вспоминая, как однажды три дня просидел в выгребной яме на окраине будущей Северной Столицы.[16] Бабка Змеёныша столь усердно собирала подаяние в северных провинциях, что двое тамошних наместников скоропостижно скончались от заворота кишок, так и не успев обдумать до конца детали будущего заговора. Отца своего Змеёныш Цай не знал, и вряд ли во всей Поднебесной нашлось бы более трёх человек, которые знали в лицо Ушастого Цая, даже к жене приходившего с замотанной в башлык головой; да и за самим Змеёнышем водилось много такого, о чём не стоило болтать при посторонних.

Об этом вообще не стоило болтать.

Судья Бао, один из немногих, в силу должности посвящённый в тайну семейства Цаев, не раз повторял слова древнего трактата:

— Пользование лазутчиками насчитывает пять видов: имеются лазутчики местные, встречаются лазутчики внутренние, бывают лазутчики обратные, существуют лазутчики смерти и ценятся лазутчики жизни.

После чего обязательно добавлял:

— Лазутчики жизни — это те, кто возвращается с донесением.

Змеёныш Цай был лазутчиком жизни.

Когда он выскользнул из чрева матери, его бабка, по праву считавшаяся опытной повитухой, взяла кричащего младенца на руки, хлопнула по красной, как у обезьяны, попке, наскоро оглядела и заявила, ткнув толстым пальцем в точку «дэнчху»:

— Змеёныш!

— Вы уверены, матушка? — устало спросила роженица.