— Как ваше драгоценное здоровье, уважаемый господин Тун? — вежливо поинтересовался следователь, присаживаясь рядом с постелью больного в плетёное кресло, услужливо пододвинутое младшей женой.
И еле заметного кивка хватило, чтобы понятливая хозяйка выскользнула из комнаты.
— Ох, и не спрашивайте, господин судья! — хнычущим голосом простонал цзюйжэнь из-под одеяла. — Когда я обнаружил то непотребство, что сотворил проклятый варвар с моей любимой орхидеей, — думал, рассвета уж не увижу! А ведь я её растил, лелеял, берёг пуще сына родного, потому что готовил в подарок для сиятельного Чжоу-вана…
Сердце слегка ёкнуло в груди судьи, но высокоуважаемый сянъигун не подал вида, насколько взволновало и заинтересовало его это известие.
— Так вы заранее выращивали подарок сиятельному принцу? — с воодушевлением, подобающим случаю, переспросил он.
— Разумеется, господин Бао! Не один месяц готовился я к этому знаменательному дню, когда смогу вновь увидеть столь горячо любимого всеми нами, и мною в особенности, сиятельного Чжоу-вана, дабы преподнести ему взлелеянную мной орхидею несравненной красоты и прочесть специально к этому случаю сочинённые вашим ничтожным собеседником стихи!
Досточтимому Туну едва хватило дыхания, чтобы произнести этот потрясающий, но несколько длинноватый пассаж.
— И вот из-за подлого варвара, достойного казни бамбуковой пилой на деревянном осле, все мои труды пропали даром! Нечего подарить мне принцу, да и сам я занемог и не в силах теперь отправиться в Столицу на сдачу экзаменов, к которым столь старательно готовился дни и ночи!
— Не отчаивайтесь так, уважаемый господин Тун. — В голосе судьи звучало неподдельное сочувствие, хотя такового он отнюдь не испытывал к этому заносчивому неженке, не привыкшему стойко сносить удары судьбы. — Вы обязательно поправитесь и успешно сдадите экзамены в следующем году. Я уверен, весь Нинго ещё будет гордиться вами! А что касается подарка сиятельному Чжоу-вану, то у вас ведь остались стихи? Кто же мешает вам усладить утончённый слух принца изящнейшими строками, перед коими наверняка меркнет слава стихотворцев прошлого?
— Да, стихи… — растерянно промямлил цзюйжэнь Тун, пряча под одеяло и нос, словно стыдясь солнечного света. — Но не могу же я явиться к принцу без подготовленного мной дара, каковым являлась моя не имеющая себе соперников орхидея! Стихи предполагались лишь в качестве дополнения к ней, не более… Нет, нет и нет! И не уговаривайте меня!
— Но вы позволите хотя бы мне, недостойному, насладиться дарами вашего поэтического таланта? — вкрадчиво поинтересовался судья, и не собиравшийся уговаривать возбуждённого Туна. — Разумеется, они предназначались не мне, низшему из низших ценителей, — но теперь, когда ваш тонкий план по воле судьбы потерпел неудачу, неужели ваши прекрасные стихи должны пропасть втуне? Неужели вы лишите меня несравненного удовольствия прочесть их?
— О, не стоит об этом, — зардевшийся цзюйжэнь был явно польщён. — Впрочем, если вы так настаиваете…
Судья постарался покинуть дом цзюйжэня Туна как можно скорее, унося под мышкой продолговатую шкатулку, украшенную затейливой резьбой. В ней лежал длиннющий свиток, испещрённый мелкими каллиграфическими иероглифами в стиле «бутонов и плодов». На чтение сего труда должно было уйти немало времени, но судья твёрдо решил ознакомиться с ним сегодня же вечером.
И во всех подробностях.
Выездной следователь чувствовал, что он на верном пути.
3
В канцелярии, как всегда, было душно, так же монотонно жужжали мухи и сюцай Сингэ Третий. Впрочем, за десять с лишним лет службы в Нинго судья Бао успел привыкнуть и к мухам, и к сюцаю, воспринимая их примерно одинаково — то есть просто не воспринимая. Более того, монотонное жужжание и беспрерывный поток нудных рассказов Сингэ Третьего создавали некий фон, которым судья как бы отгораживался от внешнего мира, сосредоточиваясь на своих мыслях.
Увы, на этот раз сосредоточиться ему не дали. Сначала судье пришлось-таки на скорую руку разобраться с ворохом скопившихся на его столе жалоб, прошений и заявлений, игнорировать которые и далее он уже просто не мог — в конце концов, повседневные служебные обязанности судья должен выполнять независимо от расследования, навешенного на него принцем Чжоу!
Как раз в тот момент, когда судья Бао дописывал своё решение на последней жалобе и собирался передать весь ворох ненавистных бумаг тихо зудевшему в углу сюцаю — так сказать, к исполнению, — в дверь вежливо, но настойчиво постучали. Через мгновение стук повторился, и на пороге появился давешний распорядитель сиятельного Чжоу-вана. Судья тяжело вздохнул, отодвигая в сторону бумаги, и до его ушей долетела последняя фраза неугомонного сюцая:
— Вот тут-то и вошёл к нему демон, и потребовал…
Что именно потребовал демон и от кого, судье узнать так и не довелось. Потому что Сингэ Третий, подняв голову от собственных ногтей, которые тщательно полировал крохотной пилочкой, узрел вошедшего и обалдело захлопнул свой рот — что с сюцаем, надо заметить, происходило крайне редко.
Сразу же выяснилось, что придворный почитатель Конфуция зашёл справиться о ходе порученного судье расследования. Судья туманно сообщил об «опросе свидетелей, проведённом освидетельствовании трупов, сборе улик, а также некоторых других предпринимаемых следствием шагах, о результатах которых говорить пока ещё преждевременно», — и распорядитель, недвусмысленно напомнив, что сиятельный принц Чжоу крайне заинтересован в скорейшем раскрытии этого дела, наконец удалился.
Судья Бао перевёл дух, с нескрываемым злорадством лично сгрузил рассмотренные бумаги на стол пребывавшего в ступоре сюцая и снова попытался сосредоточиться на расследуемом деле.
— …А ещё, говорят, — мигом опомнился Сингэ Третий, — престранная собака по городу бегает: воет под окнами, честным людям в глаза заглядывает — аж мороз по коже! — и всё лапой на земле чертит, вроде как иероглифы старого головастикового письма; да что там собака — вон сюцай Лу Цзунь, что из аптекарской управы, рассказывал вчера, будто к нему говорящий леопард приходил, весь в квадратных пятнах! Рыкнул ругательски, откусил у его, Лу Цзуня, любимой козы ногу, поблагодарил и ушёл…
«Кто б тебе язык откусил, — подумал выездной следователь, извлекая из шкатулки свиток со стихами, — я бы того сам поблагодарил!»
И Бао Драконова Печать углубился в изучение поэмы в честь сиятельного вана, отрешившись от болтовни Сингэ Третьего.
Было уже поздно, когда высокоуважаемый сянъигун осилил наконец поэму словообильного цзюйжэня. Тем не менее судья, быстро зайдя домой, проглотив ужин и прикрикнув на жену, не хотевшую отпускать мужа на ночь глядя, снова вышел на улицу. Он очень надеялся, что Лань Даосин до сих пор в городе — а с кем ещё, кроме Железной Шапки, мог поделиться своими догадками выездной следователь? Только мудрый даос, ежедневно соприкасавшийся с незримым миром духов и демонов, знающий и видящий многое, недоступное обычным людям, мог выслушать его без улыбки и, возможно, даже чем-то помочь. А помощь судье Бао сейчас была ой как нужна!
Тем не менее, направляясь к окраине Нинго, где находилось временное жилище даоса, судья продолжал терзаться сомнениями. Конечно, Лань Даосин человек мудрый и уважаемый, даже, можно сказать, его друг, который не станет трепать языком на площадях и базарах, как, к примеру, Сингэ Третий, но всё же он, судья Бао, не вправе доверять постороннему сведения, являющиеся служебной тайной.
Это с одной стороны.
А с другой стороны, он, судья Бао, явно зашёл в тупик. Сведений от посланного лазутчика в ближайшее время ждать не приходится, всевозможные факты и улики собраны, выводы сделаны — а далее следствие в его лице упёрлось в непреодолимую стену.
Непреодолимую обычными методами.
А мягко говоря, «необычные» методы Лань Даосина не единожды помогали судье прийти к разгадке, о чём выездной следователь Бао регулярно забывал упомянуть в своих отчётах. Возможно, и на этот раз даосский маг сумеет разобраться со сверхъестественным — а уж с повседневным судья Бао и сам разберётся!
В конце концов, ведь он собирается прибегнуть к помощи Железной Шапки в интересах следствия! И не всё ли равно будет потом принцу Чжоу, да и всем остальным, каким способом судья Бао распутал это дело?!
Главное — результат, а не препятствия и борьба с ними…
Вот на этой самой мысли препятствие возникло не только на пути следствия, но и на пути самого судьи.
И оно, то бишь вышеупомянутое препятствие, имело вид двух изрядно подвыпивших оборванцев, вывалившихся из дверей харчевни, мимо которой как раз проходил судья.
— А вот, братки мои разлюбезные, и толстый чиновник, у которого наверняка водятся денежки! — радостно возопил один из забулдыг, нетвёрдой рукой извлекая из ножен короткий кривой меч (кстати, совершенно не полагавшийся ему по чину и званию). — Эй, толстячок, тряхни мошной, одолжи-ка нам связочку-другую медяков, а ещё лучше пару ланов[20] — и мы с удовольствием выпьем за твоё драгоценное здоровье, чтобы ты стал ещё толще!
И оба проходимца радостно захохотали над этой шуткой, подступая к судье вплотную.
Это и было их ошибкой. Меч, пускай даже короткий, всё же хорош на некотором расстоянии. А судья Бао, хоть с виду и впрямь был грузен и неуклюж, в своё время особо отмечался столичным наставником при Академии Истинной Добродетели во время сдачи очередного экзамена по кулачному бою.
Оружия сянъигун не носил — но его и не потребовалось. Перехватив руку с мечом за запястье, он коротко рванул её обладателя на себя, одновременно нанеся ему мощный тычок в локоть, от которого любитель чужих ланов с криком покатился по земле, не успев заработать ничего, кроме двойного перелома.
Завладеть мечом судья не смог. Но пока второй быстро трезвеющий грабитель судорожно извлекал откуда-то из-за спины два широких ножа-«бабочки», в воздухе успела весело присвистнуть тяжёлая серебряная печать на витом синем шнуре, которую судья всегда носил на поясе, — и второй любитель выпивки на дармовщинку тихо улёгся рядом со своим истошно орущим товарищем; а всякий желающий мог всласть налюбоваться багровеющим отпечатком дракона, кусающего собственный хвост, на лбу пострадавшего.
Но следующую ошибку совершил уже сам судья Бао.
Вместо того чтобы поспешить за стражниками, он нагнулся над поверженными противниками, опрометчиво собираясь связать их собственными поясами. В этот самый момент из дверей харчевни и вывалила целая компания вооружённых молодцов, привлечённых криками своего приятеля.
Сколько их было, судье сосчитать не удалось. Да он, собственно, и не пытался считать врагов. Подхватив с земли обронённый первым грабителем меч, Бао наискось рубанул по лицу ближнего нападающего, в обратном движении зацепил ещё одного, пытавшегося зайти сбоку, — но тут судью сбили наземь, вырвали из рук оружие и стали остервенело пинать ногами.
«Убьют!» — обречённо понял судья, захлёбываясь кровью и криком.
— Эй, братки, а может, хватит? — вдруг нерешительно остановился один из дебоширов. — Смотрите, какая у толстяка печать — небось судья местный! А за судью нас и в горах достанут, и в лесах отыщут…
— Судья, значит? — Сухопарый крепыш в рваной безрукавке и широченных штанах подскочил к говорившему и схватил его за грудки, сверля своего насмерть перепуганного братка безумным взглядом.
На самом дне этих горящих глаз покачивались дымные облачка, как бывает у всех злоупотребляющих опиумом.
— А ты посмотри, что твой судья сделал с Лысым Фаном! — заорал он, топорща растрёпанную жидкую бородёнку и брызжа слюной. — Он ему голову напополам разрубил! А Чжао-Умнику руку в двадцати местах сломал! Клянусь чужой мамой и не своими детьми, плевать мне на то, кто он такой, — я никому не позволю убивать и калечить моих людей!
Отшвырнув менее решительного товарища, крепыш — явно главарь шайки, приехавшей в Нинго по своим тёмным делишкам, — растолкал всех и, рванув с пояса секирку с короткой ручкой, взмахнул ею над головой, намереваясь раскроить сянъигуну череп.
Лезвие полыхнуло в сумерках отражённым светом заката, судья Бао увидел накрывающее его жёлтое облако и решил, что он уже умер.
К счастью, он снова ошибся.
Из жёлтого облака в какой-то неуловимый момент выросли две жилистых руки с очень знакомой татуировкой, и облако молча и деловито свернуло шею главарю разбойников.
Это судья Бао ещё успел заметить. А что произошло потом, он заметить не успел — и не только потому, что лежал на земле, кашляя и плюясь багровой слюной, а один глаз у него заплывал основательным кровоподтёком. Просто удивительное жёлтое облако внезапно превратилось в размазавшийся по небу драконий хвост, и к тому времени, когда этот хвост вновь собрался в одном месте, судья Бао только-только начал вставать, нашаривая на земле обронённый меч, чтобы помочь нежданному спасителю, — но тут выяснилось, что помощь не требуется. Те же сухие жилистые руки, будто высеченные из железного дерева, без труда поставили не до конца пришедшего в себя судью на ноги — и выездной следователь Бао увидел, что разбойники лежат на земле в самых разнообразных позах.
Мёртвые.
Все.
— Да простит меня высокоуважаемый сянъигун за то, что я лишил его возможности предать этих негодяев справедливому суду, — смиренно произнёс преподобный Бань, с поклоном подавая судье его печать и шапку. — Но у меня просто не оставалось иного выхода.
Монах помолчал и добавил:
— Ещё раз великодушно прошу простить ничтожного инока.
4
Наверное, после этого прискорбного происшествия судье следовало бы вернуться домой и позвать лекаря — но выездной следователь Бао недаром носил почётный титул Господина, Поддерживающего Неустрашимость.
Говорить было больно, но можно. Дождавшись появления уже спешивших на шум стражников и отдав им все необходимые распоряжения, доблестный сянъигун наотрез отказался от настойчивых предложений Баня-спасителя проводить его до дома. Дескать, тридцать и ещё три раза благодарен вам, милосердный бодисатва,[21] но уж лучше вы проводите стражу до канцелярии и проследите за ходом освидетельствования, а я зайду в лавчонку напротив, умоюсь и поплетусь себе в одиночестве.
Что?
А, конечно… дойду, дойду, не тревожьтесь, всё цело… ну, в крайнем случае, пошлю лавочника за носильщиками с паланкином!..
Насчёт того, что у него всё цело, судья изрядно привирал. Тучность, о которой уже было говорено, и впрямь спасла сянъигуна Бао от многих неприятных последствий, но колола в боку этакая опаска по поводу одного-двух сломанных рёбер, время от времени вынуждая сплёвывать в сторону слюной цвета столь любимой даосами киновари. Да и членораздельно объясняться с преподобным Банем становилось всё труднее — давали о себе знать разбитые губы и несколько потерянных зубов.
Впрочем, настойчивость судьи — при всех его благодарностях, многократно высказанных вслух, — наконец дала свои результаты. Стражники удалились, таща на волокушах из копий и плащей тела лихих молодцов, преподобный Бань после некоторых сомнений последовал за ними, а судья действительно зашёл в лавку. Там испуганный старик торговец помог ему умыться и перетянуть двумя полотенцами болевший всё сильнее бок, после чего достойный сянъигун похромал дальше.
Продолжим свой так удивительно прерванный путь к жилищу мудрого даоса — ибо, кроме как жилищем, то есть местом, где в принципе жить можно, но не стоит, сие странное сооружение назвать было трудно.
И всю дорогу судья Бао размышлял: случайно ли нападение на него гулящих людишек и откуда так своевременно объявился преподобный бодисатва из тайной канцелярии всемогущего Чжан Во, монах-убийца с клеймом тигра и дракона на руках?!
Лань Даосин, к счастью, был дома. Не спрашивая, что произошло с судьёй (впрочем, об этом можно было догадаться, и не обладая сверхъестественными способностями), даос мигом заставил гостя раздеться догола и усадил в огромную лохань с подогретой водой. После чего быстро и умело обработал все обнаруженные на теле достойного сянъигуна повреждения, не обращая внимания на кряхтение и стоны своего подопечного, смазал разбитое лицо остро пахнущей мазью и сунул в руки разомлевшему Бао глиняную чашку с какой-то подозрительной мутноватой жидкостью.
Когда даос отошёл к большому чурбану, служившему магу столом, и взял оттуда кусок пчелиного воска, напоминающий по форме лошадиный череп, принявшись машинально сдавливать воск пальцами в разных местах, судью Бао поразила перемена, происшедшая с магом мгновенно и неотвратимо, будто удар молнии.
Лань Даосин стоял, не делая ничего особо примечательного, — невысокий, худой, даже, можно сказать, щуплый человек в драном полосатом халате, сандалиях с плетёными завязками и в неизменной железной шапке, похожей на рыбий хвост, но сквозь весь этот невзрачный облик явственно проступало нечто тёмное и страшное, как поднимающееся из прозрачных глубин морское чудовище.
— Они умрут, — тихо бросил даос, и пальцы его судорожно сжались, комкая череп из воска.
Судья Бао не спросил, о ком идёт речь. И так было понятно. Он даже не успел произнести ни слова, как вдруг гримаса нечеловеческой досады исказила лицо Железной Шапки.
Словно невидимые пальцы повторили с лицом даоса то же, что он сам мгновение назад сотворил с восковым черепом.
— Жаль! — почти выкрикнул маг. — Ах, как жаль, друг мой Бао!..
— Что жаль? — Судья так и не понял: спросил он это вслух или только подумал?
Но Лань Даосин ответил:
— Жаль, что они уже умерли. Преподобный Бань перестарался. Ну да ничего…
И на этот раз судья решил не интересоваться, что имеет в виду даос-чародей.
— А чем это ты поишь меня, о Мудрец Белых Облаков? — шутливо перевёл выездной следователь опасную беседу в иное русло.
— Соломоцвет двузубый, клей из оленьих рогов, — думая о своём, машинально ответил Железная Шапка, — ветви коричного дерева, щит черепахи, кардамон, пион светлый, пророщенные зёрна проса…
Тут он опомнился и замолчал, а судья Бао поспешил отхлебнуть из выданной ему чашки, хотя перечисленные компоненты не вызвали у него особого доверия.
Наконец Лань Даосин расслабился, бросил бесформенный кусок воска обратно на чурбан и, усевшись на циновку, приготовился терпеливо слушать.
— Для начала хочу попросить прощения, что в очередной раз обеспокоил тебя, святой Лань, — начал судья, прихлёбывая терпкую горячую настойку, оказавшуюся удивительно приятной на вкус. — Мало того, что всякий раз помогаешь ты мне, как, например, только что облегчил мои телесные страдания, — так я, недостойный, снова обращаюсь к тебе за содействием. И не за таким, которое ты уже оказал мне, а за другим, куда более существенным! Смею ли я надеяться…
— Надеяться — смеешь. Говори.
Реплика даоса прозвучала столь неожиданно, что судья на мгновение сбился, потеряв нить своих мыслей.
— Хорошо, уважаемый Лань, я ценю твоё время и потому постараюсь быть кратким, — проговорил он, быстро справившись с собственным замешательством. — Ты слышал о недавнем нападении на принца Чжоу и его охрану?
— Только глухой мог об этом не услышать, — проворчал даос. — Но всё это суета, не интересующая бедного отшельника. Особенно сейчас, когда в мирах Жёлтой пыли творятся куда более любопытные вещи…
— И тем не менее позволю себе обратить твоё внимание на некоторые особенности нападения. — Судья Бао был вежлив, но твёрд, и Лань Даосину пришлось выслушать краткую историю этого действительно удивительного дела в изложении судьи Бао.
И впрямь:
Лань Даосин выслушал.
Подумал немного, ничего не сказал и налил гостю ещё полчашки своей настойки, от которой Бао действительно чувствовал себя значительно лучше — особенно сидя в лохани с медленно остывающей водой.
Выездной следователь истолковал намёк правильно, отхлебнул глоток и продолжил.
— А слышал ли ты, светоч Дао, о бесславно погибшей тигровой орхидее цзюйжэня Туна? — задал он в достаточной мере риторический вопрос, после чего снова принялся рассказывать.
Лань Даосин выслушал и это повествование. По его отрешённому лицу невозможно было выяснить, заинтересовало ли мага услышанное хоть в малейшей степени.
— Ну а теперь я позволю ещё немного испытать твоё терпение, святой Лань. И поведаю тебе, к каким выводам я пришёл, расследуя эти два преступления, которые на самом деле кажутся мне звеньями одной очень длинной цепи.
Маг благосклонно кивнул, давая понять, что отнюдь не против узнать, к каким же выводам пришёл судья.
Поделиться книгой: