С подсобкой, впрочем, вышла небольшая заминка. Ее металлическая дверь никак не поддавалась кованым ботинкам, и тогда старший лично раздолбал замок напоминающей детскую трещотку очередью из автомата. Дверь медленно и со скрипом открылась сама, старший сунулся было внутрь и вдруг на него откуда-то сверху повалился тяжелый лом. Старший едва успел увильнуть, и лом грохнулся у его правой ноги, погнув стальной порожек двери. Если бы старший не среагировал, то лом шарахнул бы его прямо по черной шапочке, а так как она была натянута до шеи, отчего голова становилась похожей на яйцо, то после удара это было бы яйцо в мешочек.

Униформисты едва не начали стрельбу, их пальцы судорожно дернулись на курках, но старший вдруг упреждающе поднял руку:

– Отставить!

Стрелять было не в кого. Подсобка оказалась доверху забита всякой хозяйственной всячиной. Она, как еж, ощетинилась в сторону вошедших черенками лопат, обрывками какой-то проволоки и зубьями граблей. Лом, очевидно, был заброшен на самый верх, и, когда дверь распахнулась, он соскользнул оттуда, исполненный мстительной жажды наказать того, кто потревожил покой отдыхающего инвентаря.

Старший на всякий случай пошарил в подсобке прикладом, сбил какое-то ведро, загораживающее единственную щель в тесно сгруженном инструменте, и констатировал то, что и так уже было ясно всем:

– Его тут нет!

Между тем, пока униформисты разбирались с подсобкой, оставшийся в микроавтобусе водитель заметил странное шевеление в примыкающих к «автосервису» густых кустах.

– Э! – крикнул он в сторону, откуда доносились шорохи и треск ломающихся под чьими-то ногами сучьев. – Э! Кто там?

Ответа не было.

– Может, собака какая-нибудь? – предположил водитель.

И тут из кустов донеслось отчетливое подкашливание.

Водитель хотел было кликнуть своих, но передумал. Во-первых, они находились далеко, а во-вторых, в нем вдруг проснулось желание отличиться. «А то эти Рэмбы смеются надо мной… – подумал он. – Сидишь, говорят, в тачке, пузо чешешь, пока мы дела делаем… А я вот им сейчас покажу… Я им всем сейчас покажу!» Он взял лежащий на сиденье автомат, снял его с предохранителя и вылез из машины.

– А ну! – грозно направил он ствол в сторону кустов. – А ну выходи! А то пальну!

В зарослях произошло внезапное затишье, а потом вдруг послышались быстрые убегающие шаги.

«Догоню! – принял решение водитель. – Догоню и схвачу!»

И, ломая ветви, он бросился в глубину густой зелени.

…Униформисты смотрели на старшего и ждали указаний.

– Уезжаем! – сказал тот, потом развернулся, сделал шаг по направлению к машине и вдруг замер.

Машина уезжала.

Несмотря на то что лицо старшего скрывала маска, было видно, как оно вытянулось.

– Ты куда? – крикнул старший. – Стой!

Но микроавтобус продолжал быстро удаляться в сторону пустыря. Когда он отъехал от места недавней стоянки метров на пятьдесят, из кустов выскочил водитель и, потрясая автоматом, заорал:

– Ловите его! Ловите!

Униформисты переглянулись и стремглав понеслись вслед за мчащимся по прямой через пустырь «мерседесом».

– Стоять! – кричали они. – Стоять, падла!

Машина не останавливалась.

– Стреляйте по колесам! – скомандовал тяжело топающий ботинками по земле старший. – По колесам стреляйте! – Он сам прицелился и выпустил длинную очередь в сторону микроавтобуса.

Остальные последовали его примеру. Глушители делали звуки выстрелов какими-то игрушечными, и это создавало ощущение несерьезности происходящего. Оно еще более усилилось, когда старший, запыхавшись, сдернул свою шапочку и под ней оказалось красное, распаренное лицо. Он хотел крикнуть: «Пли в него!» – но из-за одышки у него вышло только свистящее «Пи-и-во-о!», и со стороны могло показаться, что этот румяный толстый мужик несется вскачь за уезжающей от него машиной с пивом.

Наконец какой-то снайпер попал-таки в колесо «мерседеса». Микроавтобус вильнул в сторону и беспомощно остановился. Униформисты окружили его с разных сторон, и старший, задыхаясь, потребовал, приблизившись к дверце с непроницаемым черным стеклом:

– Ась!… Ась!… – Потом чуть отдышался и расшифровал: – Вылазь! Вылазь!

Но никто не вылез.

Тогда старший сделал знак, и один из его подчиненных сразу же дернулся к дверце, резко открыв ее, а другой тут же направил в кабину дуло автомата.

В кабине было пусто.

– Как это? – не понял старший. Он перевел взгляд с сиденья вниз и увидел, что к педали газа привален здоровенный булыжник.

– Вот гад… – сплюнул стоявший тут же водитель.

Старший бросил на него уничтожающий взгляд, но говорить ничего не стал, а только быстро повернул голову и посмотрел в сторону ангара. Все сделали то же самое.

Преследуя машину, униформисты отдалились от «автосервиса» метров на четыреста.

– Теперь его уже точно бесполезно там искать… – выразил общее мнение старший. И, вздохнув, добавил: – Перехитрил он нас… Перехитрил…

После того как фоторобот Вити Корнева показали по Тульскому телевидению, в разные городские отделения милиции обратились сразу несколько человек, утверждавших, что знают этого субъекта.

– Это Мак Дак! – сказал один из школьных врагов Корнева, не раз лупивший с разворота по той утиной морде, которую час назад увидел на экране.

– Это Витя-дурачок! – сказала вокзальная шлюха, которая, после того как Витя испортил ей «рабочий орган», стала известной тульской журналисткой-правозащитницей.

– Это Корнев Виктор Сергеевич, семьдесят второго года рождения! – сказал доктор из психдиспансера и на вопрос милиционера: «Точно? Вы не ошибаетесь?» – ответил: «Я своих пациентов знаю!»

Обо всем этом было сообщено руководству, и очень скоро к Витиному ангару подъехала теперь уже милицейская машина. Вылезший из нее наряд прошелся по территории и с удивлением обнаружил, что все открыто, а никого нет.

Милиционеры пожали плечами:

– Странно…

Они прошли поглубже в ангар и наткнулись на накрытый брезентом автомобиль. Шагавший впереди лейтенант Цыплаков поднял болтающийся нижний край брезента и взглянул на номер машины.

– Ой… – отпрянул он чуть назад. – Ой…

Так бывает, когда найдешь то, что желал, но не надеялся найти, и от неожиданности не веришь своим глазам. И непроизвольно отступаешь на полшага, как будто с этого, чуть увеличившегося расстояния найденный предмет можно лучше разглядеть и удостовериться, действительно ли это он. Как будто можно шире охватить его взглядом, что ли…

Цыплаков охватил.

– Так это же… – пробормотал он, снова наклоняясь к знаку. – Это же… Ну-ка гляньте! – Лейтенант махнул рукой приехавшим с ним сержанту и рядовому.

Те сунулись вперед и увидели перед собой закрепленный на блестящем металлическом бампере белый прямоугольник с чернеющими на нем «А 123 ОС 77».

– Так это же та самая машина! – закончил свою мысль Цыплаков.

Все втроем быстро стянули брезент и убедились, что перед ними действительно синий джип «гранд-чероки».

– А, раз два три… – радостно повторял лейтенант. – А, раз два три…

И эти «раз два три» для него были как три загнутых пальца начальника, который в скором времени начнет отмечать среди личного состава отличившихся по итогам полугодия:

– За проявленную бдительность лейтенанта Цыплакова представить к внеочередному присвоению звания старшего лейтенанта – это раз! – скажет начальник и прижмет к ладони большой палец. – Младшего сержанта Кукушкина наградить путевкой в санаторий – это два! – Здесь на его ладонь ляжет указательный палец. – А рядовому Жмыхову объявить благодарность – это три! – На этих словах начальник присоединит к большому и указательному средний палец.

О фортуна!

«Теперь только доложить, – думали милиционеры. – И все!»

И доложили.

И через некоторое время полковник Никитин позвонил в Генпрокуратуру по телефону, указанному в присланной оттуда ориентировке, и сказал, что так, мол, и так – машина найдена.

С этой новостью Меркулов и зашел к Турецкому.

– Ну что же… – сказал Александр. – Значит, мне нужно ехать в Тулу.

Константин Дмитриевич кивнул:

– Да… Нужно…

Сидящие тут же Яковлев и Коломиец переглянулись: сказанное в равной степени относилось и к ним.

Меркулов подошел к окну и задумчиво посмотрел на улицу, запруженную гудящими автомобилями. Отовсюду била в глаза реклама, по тротуарам лилась пестрая людская толпа, а где-то в стороне собирались на митинг какие-то не то анархисты, не то пацифисты, не то еще кто-то в этом роде.

– Тула не Москва… – неожиданно изрек Константин Дмитриевич и снова замолчал.

– В смысле? – повернулся к нему на крутящемся стуле Турецкий.

Меркулов побарабанил пальцами по подоконнику и неясно пояснил:

– Феодализм…

– Чего? – подал голос Яковлев.

– Феодализм, я говорю… – Меркулов привалился плечом к стене и оглядел присутствующих. – Мэр у них, рассказывают, феодал.

– А-а-а… – несколько разочарованно протянул Яковлев. Причем было ясно, что если бы Константин Дмитриевич назвал мэра Тулы не феодалом, а, наоборот, демократом до мозга костей, то Яковлев и тогда равнодушно процедил бы свое «А-а-а…», нисколько не удивившись. Политика Яковлева не интересовала абсолютно. Если и было что-то, занимавшее его еще меньше, так это, пожалуй, балет.

А вот пытливого Коломийца политика очень интересовала (как, впрочем, и балет).

– И в чем же его феодализм проявляется? – спросил он Меркулова.

Турецкий тоже заинтересованно посмотрел на друга.

Тот усмехнулся:

– Ну как – в чем… Весь город он под себя подмял… Все у него схвачено, везде у него свои люди… – Константин Дмитриевич оторвался от стены и, сунув руки в карманы, прошелся по кабинету. – С преступностью при нем в городе стало ну просто из рук вон плохо… – Тут он счел необходимым поправиться: – По нашим сведениям – из рук вон плохо. Официально же – все нормально…

– Как это? – не понял Яковлев.

– А так… – Меркулов остановился и сел в подвернувшееся рядом кресло. Наклонился вперед, уперся локтями в колени и свесил ладони вниз. Чуть помолчал и вдруг резко откинулся на спинку, шлепнув ладонями по подлокотникам. – При всех своих делишках у нас, в Москве, он на хорошем счету!

– Да? – удивился Турецкий.

– Да! – раздраженно развел руками Меркулов. – Знает, паразит, кого подмаслить…

– А-а-а… – снова протянул Яковлев и на этот раз выразил общую реакцию. Все покрякали и покивали: да, мол, подмаслить – это дело известное… Коррупция, едрит ее…

Константин Дмитриевич между тем продолжал:

– Он постоянно заявляет, что самое главное для него – не запятнать честь Тулы. Имеется в виду – перед Москвой, перед начальством не запятнать. Поэтому многие преступления, совершаемые в городе, просто-напросто замалчиваются. Не возбуждаются по ним дела, и все тут!

– Лихо… – усмехнулся Яковлев.

Тут Константин Дмитриевич словно бы спохватился:

– Я к чему все это говорю-то! Я к тому, чтобы вы там поосмотрительней действовали. Наверняка у него и в милиции свои люди, и в прокуратуре! Поэтому будьте настороже – мало ли какую подлянку кинут… Присмотритесь к ним хорошенько, всем подряд не доверяйте… – Меркулов встал с кресла, поправил синий китель и собрался было добавить еще что-то, но ему помешал внезапный кашель. Не болезненный, а такой, какой бывает, когда вдруг поперхнешься или когда начинает першить в горле.

Турецкий дружил с Меркуловым давно и поэтому, как это часто бывает у друзей, мог по каким-то незаметным для непосвященных признакам – внезапному подрагиванию ресниц, или величине изгиба поднявшейся в задумчивости брови, или по какой-нибудь еще мелочи – определить, что скажет Константин Дмитриевич в следующую секунду. «Ага… – сообразил Александр. – Судя по всему, он скажет вот что…» И сделал кое-какое предположение.

Яковлев тоже смотрел на Константина Дмитриевича и тоже гадал в этом направлении: «Наверное, сейчас он предупредит, чтобы мы не отступали от норм законности и права. Или напомнит о лежащей на нас ответственности…»

Коломиец наклонил свою умную голову набок и, искоса наблюдая за Меркуловым, думал, поджав губы: «Скорее всего, проинструктирует, как нам поступать в том или ином случае… Будто мы сами не знаем…»

А Константин Дмитриевич тем временем откашлялся и сказал:

– Сегодня футбол – финал Кубка. Вся столица к экранам прильнет. А вам в поезде трястись. Сочувствую.

Верным оказалось лишь предположение Турецкого.

Константин Дмитриевич развернулся и пошел к выходу. Только у самой двери обернулся на «важняка»:

– Ты, Саш, через полчасика зайди ко мне за командировочными…

На вокзале в Туле Турецкого и оперов встречали начальник городского управления милиции полковник Никитин и прокурор города Клюев. Последний довольно угрюмо оглядел выходящих из вагона представителей Генпрокуратуры, однако за мгновение до того, как они подняли на него глаза, успел изобразить на лице радушную улыбку.

– Приветствую вас! – раньше начальника милиции кинулся Клюев к Турецкому, безошибочно узнав в нем главного в прибывшей тройке.

– Здравствуйте… – несколько растерянно пожал протянутую ему руку Александр. – А вы, простите, кто будете?

Клюев представился и сказал, что они с Павлом Тимофеевичем (тут он полуобернулся на начальника милиции: «Павел Тимофеевич, ну идите же!»), так вот, они с Павлом Тимофеевичем очень, ну просто очень-очень рады встрече с коллегами из Москвы.