— Первачок, как дитячья слезинка.

— И во что же мне обойдется эта слезинка?

— Да ты, крохобор, парень. Не боись, не оскудеешь. За все про все полтинничек.

— Эка хватила! Двугривенного за глаза хватит.

— Ладно, пусть будет двугривенный, — охотно согласилась старуха. — За знакомство и я с тобой приму. Тебя как звать-величать?

— Павлом.

— А меня Пелагеей, на улице же Салтычихой кличут. — Старуха извлекла два граненых стаканчика и глиняный жбан, горловина которого была завязана тряпкой. — Ну, Пашенька, будем здоровы.

Парень выпил, крякнул и занюхал самогон краюхой ржаного хлеба. Потом достал из своей торбы деревянную ложку, пошарил глазами по стенам.

— Да у тебя и образа нет. Лоб перекрестить не на что.

— Не имею икон, — поджав губы, отозвалась старуха.

— Или в господа нашего Христа не веруешь?

— Как тебе сказать... Не то чтобы очень.

— А может, ты, бабка, ведьма? Колдуешь себе помаленьку, зелье варишь, для присухи молодок. Вон травок-то сколько.

— Может, и так, — усмехнулась старуха.

— Бабенки в вашем Шанхае веселые имеются?

— Как не иметься. Было бы угощение.

— Познакомишь?

— Охотно, милок, охотно. Экий ты скорый, не успел обжиться, уж и бабенку тебе подавай. И взгляд у тебя огненный, и головка курчавая. Не из цыганского ли племени будешь?

— Маманька толковала: к бабке ейной ухажер ходил из табора.

— Оно и видно. Ну, давай, Павлуша, еще по одной за лихие твои повадки.

— А вот ты, бабка, растолкуй: как здесь людишки живут? По поездам много про ваш городок болтают, кто что говорит: одни бают — деньгу тут гребут немереную, другие — что народишко лапотный отсюда когти рвет.

— Всяко, Павлуша, всяко. И так и сяк. Знаешь, как говорится: кому война, а кому и мать родна. Устроился на службу, обжился и доволен, как таракан за печкой. Где сейчас ладно? Большевики эти, марксисты-ленинцы, всю страну взбаламутили. Взять хоть наш Шанхай. Поселок, конечно, стоит на отшибе, но кого тут только нет. И господа бывшие встречаются, и лихие парнишки имеются. Татар полно. Кто с голодухи из деревни бежал, кто высылки опасался.

— А сама ты откедова?

— С Украины, милок.

— На хохлушку вроде не похожа.

— Да я и не хохлушка. С Юзовки. Может, слыхал? Донецкий бассейн. Там одни русаки проживают. Заставь хохла в шахту лезть или у печи стоять!

— Сюда-то как забрела?

— Э-э... Жизня окаянная закинула. — Старуха насупилась, налила себе стаканчик и одним махом опорожнила его. — Глазок-то мой видишь? — ткнула она пальцем в пустую глазницу. — А знаешь, кто мне его вышиб?

— Ни сном ни духом...

— Батька.

— Отец, что ли?

— Какой отец! Сроду у меня отца не имелось. Махно!

— Вон даже как! Ну-ка расскажи.

— Состояли мы при батькином обозе...

— Кто это мы?

— Барышни... Не перебивай. Однова затеяли с хлопцами гульбу. Как раз Бердянск взяли. Ты в Бердянске не бывал? Так себе городишко. Пограбить толком нечего. Одни телеграфисты проживают да извозчики. Веселимся, значит, в одной хате... Или в кабаке, запамятовала. Дым коромыслом, большинство в чем мать родила, девки, конечно... А ребята были с отряда Петриченки. Вдруг врывается батька. «Бардак затеяли, — орет, — блядство развели! Сифилисом всю армию заразить хочете?!» И давай нас нагайкой охаживать, всех без разбору. Ну, мне, сукин сын, глаз и вынул. В конце плетки свинчатка зашита. Ею и вышиб.

— А какой он был, батька?

— Да ничего особенного. Плюгавый мужичишка. Невысокого росточку, волосня длинная.

— Отчего же его слушались?

— Взор имел особый. Самого здоровенного бугая или, скажем, матроса мог взором укоротить. Только глянет, у того уж душа в пятки. И нрав бешеный имел. Чуть что — за нагайку или за «маузер» хватался. Ой, крутенек!

— А ты, значит, в полковых женках обреталась? — хохотнул Павел.

— Не кори зазря, голубок. Я, могеть быть, хреста и не ношу, зато жизни сроду не страшилась. Через это и сюда попала. Жила с одним хрычом в Екатеринославе. Его замели за старые грехи и сюда сослали. А я как дура за ним потащилась. Он помер, бедолага. Ну-ка помыкайся в палатке на морозе. Тут первые года вообще ад кромешный стоял. Ну, ничего. Притерлась, обжилась... — Старуха крякнула, поднялась с табурета и вышла из дома. За окном загромыхало железо, и она вновь показалась на пороге.

— Глянь-ка на ведро. Залудить можешь?

— Да тут ржа одна. Выкинь да новое купи.

— Эвон ты какой скорый. Выкинь! Так и прокидаться недолго.

— Ладно, старая, будет тебе ведро. Присядь, чего мельтешишь. Лучше еще чего расскажи, а я после обеда полежу чуток, чтобы жирок завязался. Врешь ты складно, балакай дальше. Ты вот толкуешь про жизню свою веселую. Тогда поясни, откуда ведовскую науку знаешь? Ведь не деревенская. В городе разве этому научишься?

— Хучь и не в селе воспитана, это ты верно подметил, а кой-чего умею, — сообщила старуха, убирая пустую миску и жбан с самогоном. — Об этом гутарить нельзя, да больно ты мне приглянулся, отчего с добрым человеком не покалякать. Тем паче парень ты прохожий, сегодня есть, а завтра и нет. Перед тобой душу открыть не боязно. Это здешние недоумки меня знать не хотят. Боятся и не любят. Ну да леший с ними. Сами по уши в говне измазаны. Ведовской науке я научилась у бабки своей. Мы, знаешь ли, курские. Это уж потом в Юзовку перебрались. Бабку, понимаешь, в деревне тоже не терпели. Убить даже хотели. Наговаривали на нее всякое. Будто заломы на полях делает...

— Какие такие заломы?

— Или не слыхал? На пшеничном поле или там на ржаном колосья согнуты и надломлены. Вроде кружок, а в нем стебли спутаны, только в центре несколько целых торчит. Так вот, кто сожнет залом — помрет, кто съест хлеб из муки от заломов — тоже помрет, а если солому из залома постелить в хлеву — скотина околеет. Вот на бабку мою и наговорили, будто она этим делом занимается.

— Может, не без оснований?

Салтычиха оставила реплику Павла без ответа,

— Вот бабуська и передала мне свои знания, — продолжила она. — Хорошая была старушонка, только помирала тяжко. Мучилась очень. То с кровати соскочит, на пол грохнется, то на карачки встанет и давай мяукать. Ужасть прямо.

— Чепуха!

— Как это чепуха?

— А так. Брехня. Не верю я в нечистую силу. Человек страшнее любой нечисти. Такое вытворяет, куда там черту.

— Дак черт его и водит. А ты думаешь, сам он, что ли, дурковать начинает? Беси подначивают. Вот у нас на Шанхае на днях тоже объявились.

— Черти, что ли?

— Кто их знает. Мальчонка один ни с того ни с сего помер. Вроде гадюка укусила. Не успели схоронить, стал домой являться.

— Ну ты даешь!

— Погоди смеяться. Могилку его раскопали, а он лежит жив-живехонек.

— Мура.

— Сам ты — мура! Кол в грудь забили, а оттуда кровища как хлыстанет. Свежая кровища...

— Лично видела?

— Сама не бачила, но старики, которые раскапывали могилу, врать не станут. Не такие люди. Потом в дом к родне сунулись. Где покойник, значит, проживал. И те все тоже упырями стали.

— Кем?!

— Упырями, которые кровь из живых сосут.

— Ну и дела у вас творятся. Бежать отсель надо, пока мертвец не вцепился.

— Ты послушай дальше. Народ решил эту нечисть извести. Выволокли на свет, так они шипеть начали, чистые змеи. Сама видела.

— Ну а дальше?

— Пристукнули их.

— Неужели убили? Расскажи кому — не поверят.

— И хату сожгли.

— Дела!

— И вот что тебе еще скажу. В семейке этой двое взрослых было, отец да мать, а ребятенков трое. Один, значит, помер, другой в пожаре сгорел, а девчонка старшая так и пропала. Ни среди живых ее нет, ни среди мертвых. Куда, спрашивается, делась?

— А, по-твоему, куда?

— Затаилась, видать. А по ночам выходит и по поселку рыщет.

Павел в сомнении почесал затылок:

— Не верится что-то.

— Это уж как угодно, За что укупила, за то и продаю. И вот еще какая оказия. Был тут один мильтон. Хохлов по фамилии. Житья, понимаешь, не давал. За самогонку эту гонял, да и так... И вдруг пропал.

— Куда, интересно?

— Кто его знает.

— Замочили, может, деловые?

— Дураков нет кипеш из-за мильтона поднимать. Себе дороже. Никто его не мочил.

— Да что же с ним тогда случилось?

— Думаю, тоже...

— Ты все какими-то загадками выражаешься. Тоже... оно же... Ничего не пойму.

— Мильтон, видно, с мальчишкой хотел разобраться. Ему скорее всего доложили местные стукачи: мол, бродит нелюдь. Он, как и ты, не поверил. Ну и напоролся.

— Убил его, что ли?

— Не убил, а укусил. Мне бабуська-покойница рассказывала про нечисть. Упырь что оборотень, может принять любой вид, хоть собакой перекинуться, хоть мышью. Запираться от него нет смысла, в саму махоньку щелку проскользнет. А убережение одно — хреста православного он опасается. Если, скажем, на двери дома выжечь хрест свечкой, принесенной из церкви в четверг на страстной неделе, не сунется... А может, и сунется, кто знает. Чеснок, говорят, еще помогает. Но если упырь кого укусит, тот сам в упыря и оборотится. Так и с мильтоном, должно, случилось.

Читатели, наверное, уже поняли, что Павел вовсе не был странствующим точильщиком, а работал в милиции, хотя и совсем недавно. Жизнь его ничем не отличалась от тысяч жизней молодых комсомольцев, приехавших в Соцгород, как говорится, по зову сердца. В этих словах нет ни капли иронии. Большинство комсомольцев прибыли сюда не за длинным рублем, не в надежде получить тепленькое место, а именно горя желанием принять участие в величайшей стройке страны.

Биография у Павла Родюкова была самой обычной. Родился и вырос в Рязани. Работать начал учеником слесаря в тамошних железнодорожных мастерских. Потом — армия, где он и вступил в комсомол, а демобилизовавшись, попал в Соцгород по комсомольской путевке. На работу в милицию получил направление в горкоме комсомола после разговора с инструктором

— Ты, я вижу, парень не промах, — заявил инструктор. — Тем более действительную проходил в погранвойсках. Давай-ка в утро. Там толковые и крепкие ребята ой как нужны.

— Но я бы хотел по специальности, — попробовал Возразить Павел. — К инструменту руки тянутся.

— А у классового врага и разного несознательного элемента руки тянутся к народному добру. Хулиганы и пьяницы еще не полностью изжиты из социалистического быта. Вот, к примеру, — инструктор взял со стола городскую газету, — «На гражданина Золотейчу-ка, проходившего по территории щитового городка, напали трое неизвестных, отняли у него карманные серебряные часы и денежные документы на сумму 5 с половиной тысяч рублей...» Читаем дальше: «У гражданки Жидковой, проживающей на деревообрабатывающем комбинате (барак № 2), похищены домашние вещи на 400 рублей». Или вот еще: «У Петровых из сарая уведена корова».

Павел хмыкнул.

— Ничего тут смешного нет, — одернул его инструктор. — Корова — это, конечно, мелковато, но в городе случаются вооруженные ограбления и убийства, спекуляция имеет место быть. От подобных фактов никуда не деться. Обстановка с преступностью сложная. И коли ты настоящий комсомолец, то должен отправиться на передний край борьбы за здоровый быт, а не разводить бузу. Вот тебе направление, дуй в угро.

Без особой охоты пошел Павел Родкжов в горотдел милиции, где был встречен с превеликой радостью: молодой, крепкий, имеет восемь классов образования, к тому же бывший пограничник.

И вот первое серьезное задание: разобраться с ситуацией на Шанхае.

Нужно отметить, оно пришлось Павлу по душе. Выдавать себя за разбитного паренька-точильщика ему явно нравилось. После разговора с Салтычихой, которая тут же куда-то убежала, Павел прилег на топчан и стал размышлять над услышанным. События на Шанхае в общих чертах ему были известны, однако о том, что тело девочки Скворцовой так и не найдено, он не знал. Но главным, с чем ему нужно разобраться, это с исчезновением милиционера Хохлова. Возможно, старуха права, утверждая, что убивать Хохлова не только никому не выгодно, но и крайне опасно. Тогда как понимать его пропажу? (Старухины бредни об упырях Павел во внимание не принимал, объясняя их темнотой и бескультурьем) Какие на этот счет могут быть предположения? Допустим, он загулял или куда-нибудь уехал. Вполне допустимо, но последний раз его видели поздним вечером, почти ночью, когда он брал у соседа железнодорожный фонарь. Зачем ему фонарь, если Шанхай он знал как свои пять пальцев? Отправился устраивать засаду? Но в засаде фонарь, наоборот, будет только мешать. Значит, что-то обследовал. Но что? Возможно, какой-нибудь подвал или иное подземелье. Но почему так срочно? Неужели не мог дождаться утра? Старуха говорит: с мальчишкой хотел разобраться. А может, действительно след ведет к дому Скворцовых? Ведь почему-то же их сожгли? По милицейским данным — ничем не примечательная семья. Глава работал на железной дороге, его жена была домохозяйкой. На уголовников вовсе не похожи. Стали жертвами мракобесия? Но почему именно они? А может, причина исчезновения Хохлова в его прошлом? Сам Павел с Хохловым незнаком, но наслышан о его былой славе и крутом нраве. Кто-то отомстил за старые дела? Не исключено. И все-таки нужно начинать поиски с погорельцев Скворцовых. Что, если повнимательнее обследовать место пожара? Но как это сделать? Не может же он открыто пойти туда и начать копаться в головешках. Сразу раскроет себя. Значит, нужно побывать там ночью. Сейчас надо взять точило и вновь отправиться на улицу. Возможно, появится еще какая-то информация.

Полуденное солнце пекло с неимоверной силой. Вдобавок разгулялся ветер. То тут то там возникали пыльные вихри, всасывавшие в свои извивающиеся воронки всяческий мусор. Народу вокруг — ни души. Павел медленно побрел вдоль улицы, разглядывая строения. Его, видавшего всякое, поразила убогость здешнего жилья. Казалось, совсем недавно в этой местности произошло землетрясение, настолько все выглядело перекошенным, ветхим. Даже заборы, которые для хорошего хозяина были предметом гордости, здесь являлись знаком нищеты. Создавалось впечатление, что поселок возник в один день, а завтра его уже не будет. Дунь посильнее ветер, и он развалится словно карточный домик.