— Неужели сомневаешься? А еще комсомолка! Ты посмотри на Кировский район, только что мимо проехали. Дома-то какие понастроили! Даже с ванными комнатами. В баню ходить не нужно. И весь город таким будет. Это тебе не бараки и землянки. Но, заметь, социалистические дома! Не отгороженные друг от друга заборами.

— И сейчас не все живут в бараках. Вон начальство в Американке... Кстати, там заборы высоченные, простого работягу и близко не подпускают.

Шахов пожал плечами, но промолчал. Сам он жил в обычном щитовом доме, и обитатели Американки тоже вызывали у него неприязнь.

Огородцы кончились, и машина понеслась по степи. Вечерело, небеса понемногу начали темнеть и из бледно-голубых стали лазоревыми. Редкие перистые облачка порозовели и вскоре зажглись чистым алым цветом. Заливались жаворонки. Из-под колес вспархивали перепела, а однажды дорогу машине перебежал всклокоченный, облезлый заяц. Было совершенно безлюдно.

Автомобиль выскочил на косогор, и справа открылось извилистое мелководное русло реки, заросшее по берегам непролазным ивняком. Шахов осторожно съехал с дороги и стал спускаться вниз. Машина медленно пробиралась вдоль полосы кустарника. Заметив прогалину, Шахов свернул в нее и заглушил мотор.

— Приехали, — сообщил он, — можешь идти купаться.

Аня недоуменно огляделась:

— Да где же тут купаться? Дебри какие-то. Нужно на открытое место выбраться.

— Пойдем, поищем проход.

Едва заметная тропка уходила в глубь кустарника. Она и вывела на пологий, с полоской намытого песка, берег. Аня неуверенно взглянула на Шахова:

— А вы купаться будете?

— Не знаю, нет, наверное. Костюм, подходящий случаю, не взял.

— И я не взяла. Если в белье, потом не высохнет. Можно я отойду в сторонку? Уж извините.

— Конечно, конечно.

Аня разулась и медленно побрела по кромке воды, оставляя на песке маленькие четкие следы.

Шахов присел на поваленный, ощетинившийся молодыми побегами ствол тополя и стал смотреть на реку. Тонкие плети водорослей, точно зеленые русалочьи волосы, медленно колыхались в направлении течения. На песчаном дне резвились стайки пескарей, в омутке у противоположного берега плеснула крупная рыба, над самой водой стремительно пронеслась пара стрижей. На душе у Шахова неожиданно стало светло и радостно. Суета повседневности растворилась в вечном покое природы. Вспомнилось детство, бездумные, наполненные непрерывным праздником дни на даче в Сестрорецке. Легкая грусть коснулась сердца. Какой простой тогда казалась жизнь! Но все безвозвратно кануло в Лету.

Где-то за кустами послышался плеск, потом приглушенный вскрик.

Шахов вскочил и почти бегом бросился на голос. Аня стояла на берегу на одной ноге и, задрав вторую, рассматривала ступню. Она обернулась на шум, увидела Шахова и в испуге присела, прикрывая голую грудь.

— Нельзя, нельзя!..

— Что случилось? — испуганно спросил Шахов, невольно отворачиваясь

— Порезалась вот... О ракушку.

— Сильно?

— Да не очень. Но кровь идет.

— Значит, нужно перевязать. — Шахов достал из кармана брюк носовой платок. — Возьми. Он совершенно чистый. Давай я сам перевяжу!

— Я же голая!

Но Шахов уже повернулся и направился к девушке.

— Садись, — властно приказал он, указав на зеленую траву.

—Можно я сначала оденусь?

— Без разговоров. Нечего стесняться. Я тебя уже созерцал, или забыла? Речь идет о жизни и смерти.

— Ну конечно! — засмеялась Аня. — Сейчас прямо тут ноги протяну. Давайте платок, я сама...

— Садись, я сказал! Ты же недавно толковала, что готова выполнить любой мой приказ. Вот и сиди. Ногу покажи!

На верхней части ступни зияла довольно большая рана с ровными, словно от разреза бритвой, краями. Кровь еще вытекала из раны, темными каплями падая на песок. Шахов туго перевязал ногу платком и взглянул на девушку.

— Инвалидность не грозит, товарищ доктор? — спросила та. Глаза ее смеялись. Шахов неожиданно для себя поцеловал ступню.

— Какая ножка у тебя маленькая да изящная, — заметил он.

— Я вся изящная. Ну что, товарищ доктор, операция закончена? Я буду жить, товарищ доктор? Не хотелось бы в столь юном возрасте прощаться с белым светом. Есть надежда? Эй-эй, товарищ доктор, вы применяете неверную методику лечения. Зачем вы меня целуете? Вследствие поцелуев возможны осложнения. Еще занесете инфекцию, а тогда мне грозит ампутация. Как же мне, девчонке молодой, скакать на одной ноге, или деревянную приделаете, а, товарищ доктор? Деревянную так же страстно будете лобызать?

— Ты можешь помолчать?

— Как же я могу молчать, товарищ доктор, когда ваше лечение носит столь интенсивный характер. Мне же больно, товарищ доктор, у меня пожар в сердце. Я вся горю, болезнь явно прогрессирует. Ой, не надо бы этого делать, товарищ... док...то... оооо!!!... гражданин... началь... Ох... умираю!

Миг, и все кончилось. Хрустальный пузырь наслаждения лопнул с мелодичным звоном, и мир вновь пришел в движение. Шелестела осока, плескалась на мелководье мелкая рыбешка, стрижи все так же чертили густой ароматный воздух. Шахов поднялся и стал приводить себя в порядок.

— Замарались немножко, — услышал он. — Рубашка вон травой перепачкана и брюки... Да и вообще вид слегка помятый. Может, сполоснетесь?

Шахов поднял глаза на девушку. Она стояла на берегу и насмешливо смотрела на него. Обнаженная фигура Ани, освещенная закатным солнцем, выглядела столь эффектно, что искорка желания вновь зажглась в паху у Шахова. Он шагнул к девушке.

— Нет-нет, миленочек! На сегодня достаточно. — Она проворно отпрыгнула в сторону. — А то насытишься и разлюбишь.

— Почему ты так со мной говоришь?

— Как?

— Посмеиваешься зачем? И со своим Джоником в подобном тоне общаешься?

— Нет, с Джоником у меня серьезные отношения, а с тобой... Как бы выразиться попонятнее?.. Вот! Трали-вали. Сегодня есть, а завтра нет. Приедет жена, и забудешь девчонку Анютку.

— А если не забуду?

— Тогда хуже. Зачем ты мне? Мне замуж нужно.

— Уж не за американца ли собираешься?

— Может быть, может быть...

— Рискуешь.

— Чем же, интересно?

— Да мало ли... На браки с иностранцами нынче смотрят косо.

— Мне терять нечего, — неожиданно зло сказала Аня. — Так и так жизни не будет. Начну с тобой путаться — обязательно все узнают; Такая слава пойдет — вовек не отмоешься. А Джоник меня любит...

— Может быть, не только Джоник?

— Только не нужно, гражданин начальник, мне о чувствах распевать.

— Думаешь, воспользовался своим положением?

— Ничего я не думаю. Только не нужно.

— Хоть немного я тебе нравлюсь?

— Если это тебя согреет, немного нравишься.

ГЛАВА 9

События в Шанхае вызвали у милиции, которая, кстати, входила в число структур, подведомственных Народному комиссариату внутренних дел, полное недоумение. Информация о раскопанной могиле и сожженном доме не то чтобы не подтвердилась, но носила слишком расплывчатый, неясный характер. Дом действительно сгорел, но в результате поджога или по небрежности — с полной определенностью установить не удалось. Что касается могилы, то посетившие кладбище сотрудники милиции обнаружили ее в полной сохранности. Следов самовольных раскопок не имелось. Правда, могильный холм выглядел столь свежим, словно его насыпали только вчера, но ведь с момента захоронения прошло меньше месяца, и он просто не успел покрыться травой, эксгумацию никто делать не собирался, поскольку на сей счет не имелось приказа.

Самым странным фактом явилось исчезновение Хохлова. Куда он пропал, связано ли его отсутствие с событиями вокруг могилы и дома или это просто совпадение, оставалось загадкой. Хохлов проживал на пятом участке. В бараке, где у него имелась комнатушка, милиционера знала каждая собака. Опрошенные соседи ничего вразумительного сообщить не смогли. Уезжать Хохлов вроде никуда не собирался, родственников у него не имелось, а загулам он подвержен не был. Хотя и выпивал, но меру знал. Последний раз милиционера видели неделю назад.

— К вечеру дело шло, — рассказывал сосед по бараку, рабочий-путеец. — Вижу, Кузьма Иванович куда-то собрались. И снаряжен не по погоде, в длинную накидку непромокаемую. Их еще плащ-палатками обзывают. Куда, спрашиваю, путь держите, Кузьма Иванович? Да на Шанхай, отвечает. Нужно с одной нечистью разобраться. Именно с нечистью, так и сказал. Часа через четыре, а то и все пять — стук в дверь. Мы уже спать легли. Кого, думаю, нелегкая несет? Открываю. Опять он! Можно сказать, запыхавшийся. Вроде бегом бежал. Давай, говорит, Петрович, свой фонарь. Ну, я ничего спрашивать не стал, вынес требуемое. Человек надежный, ни разу не подводил. С тех пор ни Кузьмы Ивановича, ни фонаря.

Рассказ железнодорожника еще больше озадачил милиционеров. О какой нечисти говорил Хохлов и зачем ему понадобился фонарь? Возникло предположение: Хохлов выследил неизвестную банду, а на Шанхае уголовщины хватало, и решил в одиночку захватить ее. Однако, по-видимому, силы оказались неравными, и храбрый милиционер пал от бандитской руки.

Пропажа сотрудника — событие чрезвычайное. Данный факт не скроешь, не замнешь... И милицейское руководство решило во что бы то ни стало найти концы. Ниточка определенно вела на Шанхай, но поскольку открытый розыск с опросом населения и привлечением бригадмильцев ничего бы не дал, поскольку местные жители категорически отказывались, во всяком случае официально, сотрудничать с правоохранительными органами, решено было заслать в криминальное логово секретного агента.

Ближе к обеду на шанхайской улочке появился молодой цыганистого вида парень с кудрявой нечесаной шевелюрой. При парне имелся агрегат, представлявший собой переносное точило с ножным приводом.

Парень остановился посреди улицы и заорал зычным голосом:

— Ножи, ножницы точу!.. Ножи, ножницы точу!..

Появление бродячего точильщика никого не удивило. Подобных кустарей-умельцев шаталось по Соцгороду немало. Некоторое время парень стоял в одиночестве, поплевывая по сторонам в ожидании клиентов и время от времени выкликивая свой призыв. Наконец появился первый посетитель: кривая бабка Салтычиха, уже упоминавшаяся в нашем повествовании.

— Топор направишь? — без особых церемоний спросила она.

— Можно и топор, — ощерил белоснежные зубы парень.

Салтычиха извлекла из мешка здоровенный колун и поинтересовалась ценой.

— Работы много, — сообщил парень, разглядывая зазубренное лезвие, — ты, бабка, им что, головы рубила?

Сошлись на гривеннике. Завертелся наждачный круг, завизжала сталь, брызнули снопы искр. За десять минут топор стал как новенький.

— Бриться можно, — сообщил парень. — Попробуй, бабка, свои усы обкорнать. Зачем тебе, старая, усы? Ты ведь не солдат.

— Молчи, идоленок, — цыкнула на него Салтычиха, вручая монетку. — А еще что работать можешь?

— Паять, лудить... Да мало ли. Только если серьезной работой заниматься — угол где-то нужно снять.

— Сам откуда?

— Да как сказать... Не здешний. Скитаюсь вот по городам и селам Промышляю помаленьку. Утром с поезда. На вокзале постирался, да там толку мало. Вот сюда прикандехал. Прожил бы здесь с недельку, подлатал ваш скарб, а там и дальше. Расея большая.

— А сколь платить будешь? За хавиру то есть.

— За хавиру? Ты, бабка, видать, из золоторотцев. Слова-то какие знаешь.

— Зубы-то мне не заговаривай, босяк. Пять целковых за неделю. Харчи твои.

— Ну, ты хватила: пять рублев! Да я столько за месяц не заработаю. Э-гей, граждане-товарищи... Кому точить, лудить, паять?!

— А сколь твоя цена?

— Два рублика. Столковались на трех.

— И две кастрюли мне залудишь, — потребовала старуха, — и ведро...

— Может, тебе и миролюбку подпаять? — хохотнул парень.

Старуха разразилась мелким дребезжащим смешком и одобрительно оглядела с ног до головы будущего постояльца.

— Ты, я вижу, бойкий хлопец. Не из махновцев, часом?

Стали подходить новые заказчики. Дело закипело. Салтычиха вертелась тут же, видно опасаясь, что квартиранта могут перехватить. Наконец она не выдержала и потянула парня за рукав видавшей виды толстовки:

— Хорош, парень, вкалывать. Всю работу не переделаешь. Пора и перекусить.

— А ты накормить сумеешь? — усмехнулся парень.

— За отдельную плату, как и договорились. Рублика два, похоже, заколотил. На харч хватит. Двигай за мной.

Парень взвалил точило на плечо, подхватил деревянный чемодан и пошел за Салтычихой.

Обиталищем старухи оказалась небольшая, сложенная из саманных кирпичей землянка с покрытой дерном крышей. Парень шагнул через порог и огляделся. Крошечная комнатушка, добрую половину которой занимала русская печь, была чисто выбелена, глиняный пол застелен домоткаными половиками, а по стенам в изобилии развешаны пучки сухих трав. И запах в комнатушке стоял духовитый, словно на сеновале.

— Вкусно пахнет, — заметил парень, — сразу шамать хотца. Только вот где я ночевать буду? Тут курице не повернуться.

— Да вон, на моем топчане. А я на печку переберусь. Устроимся, не обижу. Я утресь картишки раскинула — вижу, быть гостю. И вышло как по-писаному. А гостя наперво накормить надоть. Я щец наварила.

Старуха взяла стоявший в углу ухват, достала из печи чугунок и большим деревянным черпаком наполнила алюминиевую чашку густым варевом. Потом вытащила из настенного шкафчика шматок сала, отрезала ломоть, искрошила его на доске и высыпала в чашку.

— Добрые щи, — похвалила свою стряпню старуха. — Хоть из крапивы, а скусны, поскольку секрет один знаю. Не налить ли с устатку?

— А что у тебя?