Павел остановился, издал призывный вопль: «Точу ножи, ножницы!» Однако желающие привести в порядок инструменты почему-то не появлялись. Уныло завыла собака. От этого звука впечатление полной безысходности еще более усилилось. «Тут немудрено поверить в сказки об упырях», — тоскливо подумал Павел. Неожиданно рядом возник босоногий мальчонка лет восьми.

— Дядя, дай крутну? — робко попросил он.

— Чего крутнешь?

— Точило ваше. Ну дайте, за Христа ради.

— Агрегат на холостом ходу может давать сбои, — веско заметил Павел. — Сбегай до дому, принеси ножик, я его наточу.

— Ножик матка не даст. А гвоздь можете заточить?

— Гвоздь? — Павел задумчиво смотрел на худенькое заморенное лицо пацаненка, на нос, из которого в такт дыханию то показывались, то прятались назад две зеленые сопли, на синюшные растрескавшиеся губы, на убогую одежонку: драную ситцевую рубашку и короткие штаны из «чертовой кожи» на одной помочи. Жизнь явно не баловала мальчика.

— Годов-то тебе сколь?

— Двенадцать.

Павел в сомнении оглядел мальчика — на вид ему было от силы лет десять. Вид неухоженного, недокормленного ребенка пробудил в Павле жалость. Захотелось сделать ему какое-нибудь добро.

— Ну, покажъ свой гвоздь.

Мальчишка полез за пазуху и извлек длинную плоскую железку, больше похожую на железнодорожный костыль.

— Солидная вещица. Как же ты его сплющил?

— А на рельсу положил. Паровоз по нему проехал, вот пика и получилась.

— Да зачем же тебе пика?

— Мало ли... Полезет кто, я достану...

— Обижают часто?

Мальчик пожал плечами, но промолчал, видимо, посчитав вопрос неуместным, но и без ответа Павлу было ясно: ребенку приходится вести нелегкую борьбу за самоутверждение.

— Ладно, точи, — разрешил он.

Мальчик поставил ногу на педаль точила и нажал на него. Вал, на котором были укреплены точильные круги, медленно завертелся.

— На самом большом круге точи, — подсказал Павел. — Силенок в тебе маловато, давай я крутить буду.

— Нет, — твердо произнес мальчик, — я сам.

— Тебя как звать?

— Санька.

— А что в вашем поселке интересного происходит? Но мальчишка не отвечал, сосредоточенно занятый своей работой. Получалось у него плохо.

— Ты так весь день точить будешь. Давай-ка я... — Павел почти силой вырвал у мальчика гвоздь. — Тут делов-то на две минуты.

Сноп искр брызнул из-под наждачного круга. Мальчик зачарованно следил, как уродливый, расплющенный гвоздь превращается в грозное оружие.

— На, держи. — Павел протянул гвоздь мальчику. — Только не убей кого. Так что мне рассказать можешь?

— О Шанхае-то? Чего о нем рассказывать. Дыра дырой, — заметил мальчик, видно, повторяя слова взрослых. — Вот пожар недавно был.

— Кто же погорел?

— Да Скворцовы. Сожгли их.

— Кто же?

Мальчик неопределенно махнул рукой:

— Все жгли.

— И за что?

— Они, говорят, с нечистой силой знались. — Он в двух словах сообщил уже известные Павлу факты. Чувствовалось, тема не только не увлекает его, а похоже, даже тяготит.

—Ты этого Ванюшку Скворцова лично знал?

— А то! Коренной мой был. Вместе гужевались. Павел засмеялся цветистым оборотам речи паренька. Санька счел смех за выражение недоверия.

— Гад буду! Правда, все время вместе гуляли. И купались, и картошку пекли... Так жалко его было. А потом говорят: ходит он по ночам. Ожил вроде.

— Сам видел?

— Упаси господь. — Мальчик перекрестился. — Другие встречали. И знаешь, дядя: хоть их и сожгли, а они все равно не упокоились. Так и бродят по ночам. Я, видишь ты, и гвоздь для этого припас. Ну как на меня набросятся? Пойдешь в потемках, а они тут как тут.

—Ты разве по ночам гуляешь?

— Раньше гулял, теперь страшусь. Да и другие тоже. То, бывало, как стемнеет, давай по поселку блукать, а нынче ни-ни. Боязно. Зубы, говорят, у них будто стальные. Вопьются в шею — и пламенный привет.

— Покажи, где их дом стоял?

— Это можно. Айда, позыришь.

Вряд ли какие-нибудь руины могут выглядеть более трагично, чем пепелище. Еще вчера здесь обитали люди, а нынче валяются лишь обугленные головешки да торчат обгорелые столбы. И жизнь человеческая пошла прахом, разлетелась как пепел по ветру.

— Вот тут они и жили, — сказал Санька, делая рукой широкий жест.

— Н-да, — только и смог произнести Павел.

— А девчонку ихнюю, Натку, так и не сыскали, — зашептал мальчик. — Отца с матерью нашли, а Натки и след простыл. И Пантюха исчез.

— И куда же они делись, как по-твоему?

— Тут где-нибудь обретаются, — продолжал шептать Санька. — Может, в погребе сидят.

— У них и погреб был?

— Здоровенный. Прямо под домом. Как войдешь в сени, творило в полу. Мы с Пантюхой и Ванькой туда лазили играть. Картошку в нем хранили, соленья разные. Хороший погреб, глубокий. Батянька их хозяйственный мужик был. Все в дом тащил. И погреб этот самолично вырыл.

— Зачем же им в погребе сидеть? Чего они там забыли? И жрать же нужно. Давно бы вылезли.

— Они только по ночам выбираются. Вылезут — и давай по двору бродить и выть.

— Чепуха!

— Вовсе нет. Сам слышал,

— Ты же говорил, по ночам на улицу не выходишь? Заливаешь, должно...

— Ничего не заливаю. Мы по соседству проживаем. Вчерась, поздновато уже было, гудок, помню, уже прогудел, приспичило мне... ну на двор. Мать киселя наварила, вот я на радостях... Ворочался, ворочался... Наконец не вытерпел, хотя и страшно в потемках. Нужду справил и в дом уже пошел, только слышу: воет кто-то. Я сначала думал — собака. Прислушался — тоненький вой, жалобный, на собачий не похож. И главное — со скворцовского подворья. Я так и обмер. Она, думаю, Натка. Ломанулся в дом, дверь на засов. Лег ни жив ни мертв.

— В койку ты небось напрудил, — насмешливо предположил Павел.

— Сам ты койка. Вот приди сюда ночью.

— И приду. Пойдем, покажешь, где погреб.

— Ты что, взаправду говоришь? А зачем тебе это нужно?

— Ни разу нечистой силы не видел. Взгляну только одним глазком

— Ну ты даешь! Ладно, пойдем покажу...

— Куда собрался? — спросила Салтычиха. На дворе густые синие сумерки медленно перетекали в ночь.

— К девкам. — Павел стоял возле стены, в которую был вмазан осколок мутного зеркала, и стальным гребешком пытался привести свою кудрявую шевелюру в порядок.

— Ну, ты боек. А не опасаешься?

— Чего это?

— Да накостыляют тебе поселковые парни.

— Э-э, — усмехнулся Павел, — пчелок боишься, медку лишишься.

— Отчаянный какой! Была бы я помоложе...

— В том и суть, что старовата ты, бабуся-ягуся, — хмыкнул Павел, — а то чего бы ради бродить в потемках. Видать, в молодые годы ты была сладкой ягодкой.

— Да уж, не без этого...

— Но все прошло, как с белых яблонь дым

— Красиво выражаешься.

— Это не я, а Сережа Есенин.

— Кто таков?

— Поэт..

— Поэтов уважаю. Помню, в шестнадцатом годе в наше заведение захаживал один поручик. Он на излечении находился, в руку ранетый... Тоже все стихи читал. Напьется, бывало, и все про прекрасную даму вещает... В бардаке, заметь. Самое место. Склонится над рюмкой, головку обхватит ручками и бормочет стишки. А слезки так и капают. Застрелился вскорости.

— Бывает, — прокомментировал жалостливый рассказ Павел. — И Сережа Есенин вот тоже повесился.

— Эвон как! Бабы, наверное, довели... Поэты дюже переживают из-за баб. Вот, скажем, Пушкин...

Но Павел не стал развивать литературную тему. Он покосился на старуху и попросил:

— Ты дверь-то на ночь не закрывай. Приду позднехонько, чего зря будить.

— А я вообще не затворяюсь. Чего тут брать. Да и страшатся меня. Ни одна зараза не залезет. Только вот ты будь поосторожнее.

— Да не боюсь я ваших парней.

— Не о парнях речь. Тут похуже дела творятся.

— О чем это ты?

— Скворцовы-то... Которых пожгли... Они — упыри, оборотни... По ночам бродят, нападут — тогда вилы.

«Что они все об одном? Будто сговорились», — с досадой подумал Павел.

— Если упыри по ночам шастают, то почему ты дверь в дом не закрываешь? Ни креста у тебя нет, ни иконки. Или какой оберег знаешь? Так научи.

— Нетути у меня никаких оберегов. А упырь сам в дом не полезет. Стучаться будет, проситься впустить, но пока не скажешь: «заходи», внутрь не сунется.

— Интересно. А на улице что же?

— На улице без всякого приглашения в горло вопьется.

— Ясно. Вон, значит, как у них устроено.

—Ты не смейся. Веришь не веришь, а остерегаться надо. Не буди лихо, пока оно тихо.

— Уразумел. Ну, прощевай покедова. Авось уберегусь.

Павел вышел из дому. Тьма наползла на поселок, окутала его своим ватным пологом. Было душно, словно перед грозой. Ущербная луна время от времени выглядывала из-за туч.

Павел двинулся по направлению к сожженному дому. Шел он медленно, осторожно, опасаясь споткнуться и растянуться в пыли. Но не только неровности шанхайской улицы замедляли его движение. Рассказы об упырях не то чтобы вызвали страх, но заронили в душу некое неопределенное беспокойство, заставлявшее поминутно озираться. Однако вокруг было столь темно, что присутствие прохожего можно было различить разве что по звуку шагов. Павел надеялся встретить хоть кого-нибудь, так стало бы спокойнее, но улицы словно вымерли. Стояла абсолютная тишина, даже собачьего лая не было слышно. Вдалеке раздался заводской гудок, возвещающий о начале ночной смены, и вновь воцарился кладбищенский покой.

Неожиданно Павлу показалось, будто за ним кто-то крадется. Он остановился, вгляделся в темноту. Вроде никого.