— Я говорю: куй железо, пока горячо… Великолепно… Да, можно и через полчаса. Я вас жду… До скорого свиданья.
«Еще бы не горячо», — подумал, отходя от телефона, Альфред Исаевич. Он был убежден в том, что все люди, за самыми редкими исключениями, жаждут
«От адвокатуры возьму человек пять-шесть, — подумал дон Педро, садясь за стол для составления списка. — Собственно, есть много адвокатов поважнее Семы. Ну, да ничего, сойдет. От литературы… Кого же от литературы? Может быть, Короленко сейчас в городе… Политиков возьму штук десять, по партиям… От магистратуры уже обещано. Яценко хороший человек и не черносотенник… Но без фотографии: его мало знают… Надо еще кого-нибудь…» Дон Педро перебрал мысленно десятка два известных людей и тотчас некоторых забраковал: одни не подходили, другим он не желал делать одолжение. «От финансистов Нещеретов… А от науки? Никого как будто нет такого. Придется в Москву телефонировать Тимирязеву… — Журналистам Альфред Исаевич не уделил места в анкете: он недолюбливал известных журналистов. — Ну, где же тут Великобритания?.. Бьюкенен не даст… Разве того офицера попросить, что был у Кременецкого?.. Что ж, это будет очень хорошо…»
Составив список, дон Педро покинул редакцию и на извозчике отправился к Кременецкому.
Семен Исидорович ждал гостя в своем кабинете. Вечерний прием еще не начался. Сидя в кресле перед камином, у столика, на котором были приготовлены портвейн и сигары, Кременецкий читал книгу в кожаном переплете. Дверь кабинета была полуоткрыта: Тамара Матвеевна предполагала слушать из будуара ответы мужа.
— Старика Софокла перечитываю, — сказал гостю адвокат, кладя книгу на столик, — люблю, знаете, классиков. Читаешь, и так и хочется воскликнуть: «вы, нынешние, ну-тка!..»
— Н-да, конечно, — протянул неуверенно Альфред Исаевич. — Ух, холодно становится…
— Темь какая… Позвольте вам предложить портвейну, дражайший Альфред Исаевич… Ну-с, так что же именно вы желали бы от меня услышать?
— По моей инициативе, — начал дон Педро, — газета «Заря» задалась целью выяснить отношение русского общественного мнения, в лице его виднейших представителей, как политиков, так равно юристов, писателей, ученых, к проблеме англо-русских отношений в ее культурно-политическом разрезе. Значение этой жгучей проблемы в текущий момент мне вам, конечно, объяснять не приходится. Но аспектом данного вопроса и его, так сказать, рамками, мы вас, разумеется, не стесняем и, если вы предпочитаете высказаться об Англии и об ее культуре вообще, то я тоже буду рад довести ваши воззрения до сведения русского общества.
Дон Педро вынул книжку, открыл стилограф и с значительным видом взглянул на Семена Исидоровича.
— Что я могу сказать об Англии? — сказал со вздохом Кременецкий. — Англия дала миру свободу и Шекспира, этим, собственно, все сказано (стилограф дон Педро побежал по бумаге; Семен Исидорович остановился и дал возможность записать свое изречение). Лично я, как гражданин, воспитан… на идеалах британского конституционного строя… Как криминалист, я еще в стенах нашей alma mater… твердо запомнил слово глубокочтимого учителя моего, профессора Фойницкого («И. Я. Фойницкого», — продиктовал он): «современное уголовное право есть продукт правотворчества двух великих народов: английского и французского»… Это слово маститого ученого, твердо запавшее в душу… нам, безусым юнцам, стекавшимся со всех концов России… в столицу учиться праву и гражданственности… не раз вспоминалось мне и теперь в связи с трагическими событиями… свидетелями коих нам суждено было стать в связи с пламенем Лувена и развалинами Реймского Собора… Заметьте, я не принадлежу к огульным хулителям германской культуры… Мне довелось совершенствоваться в науке… в семинарах таких людей, как Куно Фишер и Еллинек… и никто не скорбел искреннее, нежели я, о том… что Германия Канта под пятой Гогенцоллернов стала Германией Круппа… Ничто не чуждо мне более, чем человеконенавистничество… и в мщении Канту за дела Круппа я вижу хулу на духа святого: Кант есть тот же Реймский Собор! — сказал Семен Исидорович и с торжеством взглянул на все быстрее писавшего журналиста… — Нет, я воздаю Кесарево Кесарю, но я не могу не думать и о том… что в классической стране неизбывных принципов права не могло быть сказано… святотатственное слово канцлера Бетмана-Гольвега о «клочке бумаги»…
В будуаре, сидя в кресле сбоку от полуоткрытой двери, Тамара Матвеевна вышивала по шелку, с наслаждением и гордостью слушая слова мужа.
Муся, в котиковой шубке, с горностаевыми шапочкой и муфтой, вошла в будуар. Мать быстро сделала ей знак, показывая глазами на дверь.
— Кто у папы? — спросила Муся, прислушиваясь к голосу отца.
— Интервьюер от газеты «Заря», — значительно подняв брови, ответила шепотом Тамара Матвеевна. Муся изобразила на лице ужас и восхищенье.
— В-видал миндал? — сказала она. Муся как раз накануне слышала это выражение от молодого поэта. — Что ему нужно?
— Влияние английской культуры на русскую в настоящем, прошлом и будущем, — одним духом прошептала Тамара Матвеевна.
— Господи! Да ведь папа об этом знает столько же, сколько я… Уж лучше я дам ему интервью, я хоть по-английски говорю.
Мать строго на нее посмотрела, Муся вздохнула.
«…повелительным образом указывает нам… сближение с великими демократиями запада…» — донесся из кабинета медленно диктующий голос адвоката.
— Мама, я еду кататься, мы условились с Глашей… Ах, да это дон Педро у папы, что же вы не сказали?.. Разве он пишет в «Заре»? Мама, можно зайти к ним послушать? Я помогу папе.
— Да ты с ума сошла! Разумеется, нельзя.
На пороге будуара показался Семен Исидорович. У него был сдержанно-взволнованный вид.
— Меsdames, — громко сказал он шутливым тоном. — Нельзя ли разыскать какую-нибудь мою фотографию? Газета «Заря», видите ли, зачем-то желает увековечить мои черты… Дай, золото, предпоследнюю, Буасона, — тихо добавил он жене. Тамара Матвеевна вспыхнула от радости.
— Я сейчас достану, — сказала она и поспешно поплыла к двери.
— Возьмите, мама, ту карточку, где мы сняты с папой в Кисловодске, — посоветовала Муся, — я хочу, чтобы и меня поместили в «Заре». Нельзя, папа?.. Дон Педро! — вдруг пропела она. — О, дон Педро, покажитесь, ради Бога, о, дон Педро…
На пороге комнаты, сияя улыбкой, появился Певзнер.
— Тамара Матвеевна… Мадмуазель, — сказал он, расшаркиваясь.
— Здравствуйте, дон Педро. Я хочу дать вам интервью о влиянии английской культуры. Этот вопрос давно меня волнует… В прошлом, в настоящем и в будущем… Вы поместите, да? Но непременно с портретом.
— Мадмуазель, ничто не могло бы лучше украсить нашу газету, — галантно сказал дон Педро. Кременецкий снисходительно улыбался.
— Вот разве эту взять? — сказала Тамара Матвеевна, появляясь вновь в будуаре и показывая большую фотографию, в которой Кременецкий был снят в кабинете за письменным столом, с босым Толстым на фоне.
— Ну, и ладно, эту, так эту, — небрежно заметил Кременецкий. — Разрешите вам презентовать сию картинку, Альфред Исаевич…
— Семена Исидоровича уже снимали раз для «Огонька» к юбилею судебных уставов… — начала было Тамара Матвеевна. Кременецкий с неудовольствием взглянул на жену: она никак не должна была помнить об «Огоньке», точно помещение его фотографии в печати было для них событием.
— Тогда уж позвольте вас просить, Семен Исидорович, сделать надпись.
— С радостью… Но ведь это для печати? Разве на обороте надписать?
— Да, пожалуйста, на обороте.
— Охотно…
— Дон Педро, я вам скажу, к кому вы должны поехать за интервью, — сказала Муся. — К майору Клервиллю. Он живет в «Паласе».
— Это тот офицер, который был на вашем рауте, мадмуазель? Я сам о нем думал… Он живет в «Паласе»? Так я прямо от вас к нему и поеду.
— Нет, правда? Послушайте, дон Педро, ангел, можно мне ехать с вами? Я буду отлично себя вести… Я буду вам переводить… Папа, нельзя? Отчего нельзя?.. Отчего мне не быть журналисткой, что тут такого? Ну, так я вас довезу до «Паласа», если вы меня не хотите. Меня как раз ждет внизу экипаж. Можно, мама?
Кременецкий, помахивая в воздухе фотографией, улыбался несколько натянуто.
— Разумеется, можно, — ответила с беспокойной улыбкой Тамара Матвеевна.
— Ах, Боже мой, мадмуазель, вы меня чрезвычайно обяжете, — сказал дон Педро. — Но я не хотел бы вас беспокоить.
— Для вас я готова на любое беспокойство… Если б вы знали, какую поклонницу вы во мне имеете!.. Мама, правда? Что я вам говорила на прошлой неделе о статье дона Педро? Папа, ваша надпись высохла. Идем… До свиданья…
— Мусенька, застегнись, очень холодно. И скажи Степану не гнать… Прощайте, Альфред Исаевич, не забывайте нас.
— Благодарствуйте, Альфред Исаевич… Не забывайте же к нам дорогу, — сказал Семен Исидорович. Он проводил гостя до передней, затем из окна посмотрел, как они садились в экипаж. Вид его гнедой пары все еще доставлял ему удовольствие: Кременецкий только в прошлом году обзавелся экипажем.
— Знаешь, золото, — сказал он жене, — Муся, конечно, очень мила, но тон у нее временами немножко фривольный. Это не принято и не очень мне нравится. Ведь она почти не знает этого Певзнера… Ты бы ее побранила.
— Да, иногда с ней такое бывает, — ответила со вздохом Тамара Матвеевна. — Всегда она скромная, такая воспитанная, но вдруг точно муха ее укусит: я сейчас у ней по лицу вижу. Ах, надо ей найти жениха!..
— Найдем, найдем… Не засидится у нас Муська, — уверенно сказал Кременецкий. Он был радостно настроен по случаю интервью и не хотел думать о неприятных предметах.
Муся в экипаже озабоченно расспрашивала дона Педро о Клервилле. Но Альфред Исаевич ничего о нем не знал.
— Нет, вы просто не хотите сказать, — говорила сердито Муся. — Не знаете, шпион ли он, не знаете, кто его любовница, да вы ничего не знаете!.. Какой же вы после этого журналист?
— Мадмуазель… — сказал дон Педро. — Клянусь вам, я этого не знаю!
— За что же вам деньги платить, если вы ничего не знаете? Нет, правда, не может быть, чтобы вы не знали, как зовут его нынешнюю даму? Послушайте, а может быть, он любит мальчиков?.. Да? Да?
Альфред Исаевич смотрел на нее, выпучив глаза. «Нет, что это за барышни пошли? — спрашивал он себя. — В таком хорошем семействе!..»
— Помилуйте, мадмуазель, — растерянно сказал дон Педро, — откуда же я могу знать такие вещи?.. Согласитесь, это было бы странно, честное слово…
— А к Брауну вы не зайдете за интервью? Он тоже в «Паласе».
— Какой это Браун? Ах, да. Может быть, я о нем забыл. Вы мне подаете мысль, мадмуазель.
«В самом деле, можно взять его в представители науки, — подумал Альфред Исаевич. — Говорят, он замечательный ученый. А то годами одни и те же: Тимирязев, Мечников, Мечников, Тимирязев, — это всем надоело…»
XXIII
«Хорошая штучка! — подумал дон Педро, шаркнув калошами и раскланявшись с отъезжавшей в коляске Мусей. — Говорят, Сема хочет ее выдать за Нещеретова… Тоже нашел дурака… Сейчас Нещеретов на ней возьмет и женится…»
Альфред Исаевич направился по скользкому, плохо засыпанному песком тротуару к дверям гостиницы «Палас». Человек в поддевке, почтительно сняв шапку, украшенную павлиньими перьями, толкнул перед ним вертящуюся дверь. Дон Педро кивнул головой и вошел. Его обдало жаром и светом. Альфред Исаевич, скрывая легкую робость под особенно самоуверенным видом, направился к длинному столу, за которым стояли два человека в черных сюртуках.
— Майор Клервилль у себя?
Человек в сюртуке оторвался от лежавшей перед ним огромной книги, оглянулся на доску с ключами и взялся за ручку одного из телефонных аппаратов.
— Как доложить?
— Не надо докладывать, меня ждут, — поспешно ответил Альфред Исаевич. Узнав, что Клервилль живет в 103-м номере, а Браун в 264-ом, дон Педро кивнул головой и солидной походкой направился к лестнице, с любопытством осматриваясь по сторонам. Все в «Паласе» очень нравилось Альфреду Исаевичу: и яркое освещение, и комфорт, и хорошо одетые люди, и в особенности окружающая посетителей атмосфера почета… Альфред Исаевич вдруг поспешно снял меховую шапку и поклонился: по Hall'у, в сопровождении почтительного управляющего гостиницы быстро шел, размахивая руками, высокий, по-актерски гладко выбритый, человек. Это был тот богач Нещеретов, о котором только что думал дон Педро. С Нещеретовым из-за столиков Hall'а учтиво раскланялось, привставая, еще несколько гостей. Он окинул беглым взором Альфреда Исаевича, слегка ему кивнул и остановился, хлопнув себя по карману шубы.
— Эх, беда!.. Перчатки забыл, — сердито сказал он.
Управляющий бросился за перчатками, и даже дон Педро преодолел в себе желание как-либо помочь в беде богачу. Альфред Исаевич ничего не ждал от Нещеретова, но самый вид человека, владевшего десятками миллионов, приводил его в легкое волненье. Лакей уже подбегал с перчатками к Нещеретову. Он кивнул головой, взял перчатки и быстро пошел к выходу. «Да, хорошо живут, — подумал Альфред Исаевич. — Князей встречают хуже… А всего каких-нибудь десять лет тому назад его бы сюда на порог не пустили!..»
У лестницы мальчик открыл перед ним дверь подъемной машины. Хотя во второй этаж было проще подняться по лестнице, Альфред Исаевич, подкупленный почтительностью мальчика, вошел в лифт и вынул из большого черного кошелька засаленную марку военного времени. На стене висела печатная надпись: «Просят не разговаривать по-немецки», с полустертой добавкой карандашом: «и по-турецки». Машина остановилась. Дон Педро сунул марку мальчику и вышел. Разыскав 103-й номер, он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл ее.
Майор Клервилль, сидевший за столом спиной к двери, поднялся, с недоумением глядя на вошедшего без доклада посетителя. «Может быть, у них так принято», — тотчас подумал он. Лицо Альфреда Исаевича было ему знакомо, но он решительно не помнил, кто это, и испытывал оттого слегка неприятное чувство.
— Вы, верно, меня не узнаете, господин майор, — начал Альфред Исаевич, с учтивой солидной улыбкой на лице. — Пожалуйста, извините меня…
— О, я хорошо узнаю без сомнения…
— Пожалуйста, извините, что посмел отнять ваше драгоценное время, — сказал дон Педро. Он изложил свое дело, говоря так же изысканно, но несколько медленнее и вразумительнее, чем обычно. Клервилль не все разобрал в его словах, но понял суть дела и по ней вспомнил, что этот человек был журналист, которого он видел на вечере у русского адвоката. Просьба дона Педро доставила удовольствие майору Клервиллю, — к нему еще никто никогда не обращался за интервью. Он, однако, с любезной улыбкой ответил, что, как офицер, интервью давать не вправе.
Дон Педро с сожалением откинул голову, полузакрыл глаза и слегка развел руками, свидетельствуя, что подчиняется решению своего собеседника, и отдает должное его мотивам, хотя не разделяет их. Майор поблагодарил гостя за честь и просил заверить русских читателей, что, как все англичане, он неизменно восхищается русской армией, Россией, гением страны, которая… Клервилль хотел сказать: страны, которая дала миру Толстого и Достоевского, — однако вспомнил, что Толстой был в дурных отношениях с русским правительством, и решил, что корректнее будет поэтому Толстого не называть. Об отношении Достоевского к русскому правительству майор ничего не помнил, но с одним Достоевским, без Толстого, фраза не выходила. Клервилль в общей форме сказал о гении страны, давшей миру столько великих людей… «С сердцем так широким, как эти русски степи», — добавил, подумав, майор.
Альфред Исаевич выслушал его с удовольствием, — он был искренним патриотом, — и решил, что слова англичанина в сущности вполне могли заменить интервью, если их подать соответственным образом, на пятьдесят строк, с описанием обстановки и с портретом. Дон Педро крепко пожал Клервиллю руку, как бы благодаря его за Россию, и попросил дать для газеты фотографическую карточку. Это майор мог сделать, не нарушая своего долга. Увидев фотографию, дон Педро просиял: как ни хорош был в действительности Клервилль, на карточке, в парадном мундире довоенного времени, он был еще лучше.
— Не смею вас больше беспокоить, господин майор, — сказал, вставая, Альфред Исаевич. — Сердечно вас благодарю… Вы знаете, что в лице нашей газеты ваша великая страна всегда имела верного друга. В этом вся наша редакция вполне солидарна.
— О, да, я знаю хорошо, — ответил, тоже с искренним удовольствием, Клервилль. Он проводил гостя до дверей, и они расстались, очень довольные друг другом.
«Вот и не потерял времячко», — удовлетворенно подумал Альфред Исаевич, поднимаясь по лестнице в третий этаж. Помимо того, что сто строк от двух интервью составляли двадцать рублей (дон Педро, сверх жалованья, получал еще построчную плату), самый процесс составления интервью очень нравился Альфреду Исаевичу. В минуты особенно горячей влюбленности в себя он называл себя «журналистом Божьей милостью». И действительно любовь к газетному делу была в нем сильна и неподдельна. Особенно он любил все, что имело отношение к высшей политике, в частности к иностранной. Дон Педро в действиях великих держав неизменно усматривал скрытый, маккиавелический смысл, который почему-то чрезвычайно его радовал: он и говорил о тайных замыслах разных европейских правителей всегда с радостной, почти торжествующей улыбкой. Альфреду Исаевичу нравилось, что европейские правители были такие хитрецы и что он тем не менее проникал в их тайные замыслы, — в отличие от других людей, которые простодушно им верили. Анкета все больше увлекала дона Педро. «Можно даже считать, четвертная в кармане: это дудки, будто Федюша на Кременецкого больше пятидесяти строк не даст… Когда прочтет, что я напишу, даст сколько влезет…»
Альфред Исаевич направился налево по менее ярко освещенному коридору третьего этажа и вдруг, свернув за угол, увидел Брауна, который, в шубе и шапке, опустив голову, быстро шел к лестнице. «Чудная шубка, — подумал дон Педро. — Котик не котик, а выхухоль, теперь за восемьсот рублей не сошьешь».
— Здравствуйте, господин профессор, — сказал он вкрадчиво.
Браун вздрогнул и поднял голову.
— Здравствуйте…
— А я шел к вам… На одну минутку, только на одну минутку… Можно?
— Простите меня, я очень спешу, — сказал Браун, останавливаясь с видимым нетерпением. — Чем могу служить?
Альфред Исаевич изложил свою просьбу короче, чем в разговоре с Кременецким и Клервиллем.
— Нет, меня, пожалуйста, увольте, — сухо прервал его Браун, узнав, в чем дело, и не дослушав объяснения. — Я не политик и никаких интервью не даю.
— Вы наш известный ученый и в качестве такового… — начал было снова дон Педро.
— Прошу извинить. Дело это меня не касается и не интересует… Мое почтение.
Он приподнял шапку и быстро пошел дальше.
«Однако порядочный нахал этот господин, — сказал себе оскорбленно Альфред Исаевич и включил мысленно Брауна в черный список людей, которым при случае не мешало сделать неприятность. — Слава Богу, ученых и без него, как собак нерезаных. Ему же честь предлагали…» Отсутствие Брауна в анкете действительно не могло быть потерей в газетном смысле. «Странный господин!.. Верно, не от мира сего… — Человек, отказавшийся от интервью, которое ему предлагали совершенно бесплатно, не мог быть от мира сего по представлению Альфреда Исаевича: он знал столько людей, готовых заплатить за интервью немалые деньги. — Ну и Бог с ним! Возьмем другого…» Дон Педро направился дальше по коридору, чтобы не идти вслед за Брауном и чтобы тот не подумал, будто он нарочно для него приезжал в «Палас». Навстречу Альфреду Исаевичу шел невзрачный человек в пальто с каракулевым воротником. Он быстро окинул взглядом дона Педро. Альфред Исаевич, встретившись с ним глазами, почувствовал неловкость и даже легкий испуг. Ему почему-то показалось, что это «шпик», — дон Педро видал на своем веку немало сыщиков и имел наметанный взгляд, чем иногда хвастал, разговаривая с людьми революционного образа мыслей. «Кажется, в „Паласе“ шпикам нечего делать, — подумал он озадаченно. — Хотя собственно в наше милое время…» Альфред Исаевич посмотрел подозрительно вслед невзрачно человеку и с неудовольствием ускорил шаги.
XXIV
«Алкалоид рода белладонны, — хмурясь и морща лоб, повторил вслух Яценко. Эти слова из лежавшей перед ним бумаги ничего ему не объясняли. — Все принимаем на веру… Гросс рекомендует следователям запасаться специальными познаниями для того, чтобы входить во все подробности судебно-медицинского и химического исследования. Да, конечно, против этого требования нельзя возражать, но в пятьдесят лет трудно начать изучение химии», — подумал он со вздохом.
В камере Николая Петровича было несколько специальных руководств. Он взял одно из них, заглянул в алфавитный указатель и, разыскав нужную страницу, узнал, что алкалоидами называются особые твердые или жидкие органические вещества основного характера и сложного состава, встречающиеся в некоторых видах растений. Это было понятно, но недостаточно определенно, — Николай Петрович думал, что в химии вещества классифицируются точнее. Он попробовал читать дальше, но тотчас перестал разбираться. В книге говорилось о том, что громадное большинство алкалоидов можно производить от пиридина, тогда как некоторое их число относится к жирному ряду. О белладонне Николай Петрович узнал, что заключающийся в ней атропин представляет собой тропиновый эфир альфа-фенил-бета-оксипропионовой кислоты. Яценко вздохнул, закрыл руководство по химии и опять внимательно прочел заключение эксперта, решившись всецело на него положиться.
Эксперт пришел к выводу, что смерть Фишера последовала от отравления растительным ядом, по-видимому, алкалоидом типа белладонны. Слово «по-видимому» снова задело Николая Петровича. «В таких случаях никакие „по-видимому“ недопустимы», — подумал он с неудовольствием, откладывая бумагу в папку № 16.
Папка эта уже очень распухла от документов. Почти все свидетели по делу были допрошены; их, впрочем, было не так много. Не хватало показания госпожи Фишер, которая еще не прибыла в Петербург. Ее допросу Яценко придавал большое значение.
Николай Петрович пробежал несколько других бумаг и задумался. Он был не вполне доволен ходом следствия по делу об убийстве Фишера. Настоящих улик против Загряцкого был недостаточно. Как человек чрезвычайно порядочный, Яценко нисколько не огорчался в тех случаях, когда следственные материалы складывались в пользу подозреваемого, и даже радовался, если выяснялась его невиновность. Но в этом деле у Николая Петровича после первого же допроса сложилась твердая уверенность, что Фишер был отравлен Загряцким. В недостаточности улик он видел не свою неудачу, а победу преступного начала над справедливостью.
Яценко еще раз перебрал в памяти основные положения следствия. Самоубийства быть не могло. «С чего бы в самом деле Фишер стал кончать самоубийством? — в десятый раз мысленно себя спросил Николай Петрович. — Ни болезни, ни материальных затруднений у него не было. Кроме того, что же ему мешало, если пришла такая необъяснимая мысль, отравиться дома, в „Паласе“? Женатый человек, дороживший приличиями, не поехал бы кончать с собой в подозрительную квартиру… Да и самая обстановка, выражение лица Фишера, все говорит, что о самоубийстве речи быть не может… Нет, здесь не самоубийство, здесь убийство, хорошо обдуманное убийство…»
Система доводов, устанавливающих виновность Загряцкого, уже сложилась у Николая Петровича. В этой системе многое еще могло измениться в зависимости от показаний госпожи Фишер, от очной ставки между ней и ее любовником. Кое-что с минуты на минуту должны были внести данные дактилоскопического исследования. Но общая аргументация следствия была уже намечена и с внешней стороны выходила довольно стройной. Однако Николай Петрович все яснее чувствовал в ней слабые места. Он понимал, что каждую улику в отдельности опытный защитник сумеет если не разбить, то во всяком случае сильно поколебать. «Впрочем, математической ясности никогда не бывает при запирательстве преступника, — если не считать, конечно, уличения посредством дактилоскопии…»
В дактилоскопию Николай Петрович верил, нельзя было не верить, — но верил не так твердо, как, например, в химическое исследование. Новейшая судебно-полицейская наука основывалась на дактилоскопии, — Яценко прекрасно это знал. Однако в глубине души он чуть-чуть сомневался в том, что из миллиона людей каждый имеет свой отпечаток пальца и что нет двух таких отпечатков, которые были бы совершенно сходны один с другим. «В Чикаго недавно приговорили к смерти преступника исключительно на основании дактилоскопической улики. Правда, этот приговор вызвал у многих возмущение… Что, если в Чикаго была допущена ошибка?.. В Европе нет твердо установленной практики… У нас тоже нет…» Яценко справедливо считал русский суд лучшим в мире.
Николай Петрович вынул из папки № 16 дактилограмму отпечатков, оставшихся на бутылке и на стакане в комнате, где было совершенно убийство. Он еще раз у лампы вгляделся в отпечаток, проявленный свинцовыми белилами. На листе бумаги довольно большой кружок был покрыт сложным овальным узором. Эксперт отметил номерами особенности узора: шесть
Николай Петрович еще лишь приблизительно разобрался в том, какое именно наследство оставил Фишер. Состояние, по наведенным справкам, было огромное, но запутанное: выразить его точной цифрой следователь пока не мог. Надо было выяснить стоимость разных акций, непонятные названия которых постоянно попадались в газетах. Названия эти знал и Николай Петрович, хоть и не следил за биржевой хроникой, — все равно как он знал имена выдающихся артистов, несмотря на то, что мало посещал театры.
Поделиться книгой: