— Иногда платил… Чаще за все платил он. Это так естественно при его богатстве и моих скромных средствах.
— Чаще он, но иногда платили и вы… Тоже, очевидно, из тех ста рублей?
— Я не скрываю, это бывало редко.
— Может быть, даже и никогда не бывало?
— Вы хотите сказать, что я жил на средства Фишера? Это неверно, господин следователь… И потом, если я жил на его средства, зачем же было мне желать его смерти?
— Вы говорите, что ездили летом в Крым. Вы там были один?
— Я не понимаю вопроса. У меня в Ялте было много знакомых.
— Я говорю не о знакомых… Госпожа Фишер была в то время в Ялте?
— Господин следователь, я категорически заявляю, что о госпоже Фишер я говорить не намерен и отвечать на инсинуации не буду.
— Я просил бы вас быть сдержаннее в выражениях, — сказал резко Яценко. — Вы говорите с должностным лицом и вас допрашивают по делу об убийстве, господин Загряцкий.
— Вы однако сказали, что допрашиваете меня как свидетеля! Сказали вы это, господин следователь? Что ж это?
— Предлагаю вам прямо ответить на вопрос, была ли госпожа Фишер в Ялте одновременно с вами?
— Ну да, была. Что с того?
— Вы жили в одной гостинице?
— Да, в одной, — и с нами еще сто человек.
— Вы вместе обедали?
— Иногда и вместе.
— Иногда и вместе…
Эти повторения последних слов допрашиваемого, не то в утвердительном, не то в полувопросительном тоне, входили в обычай Яценко: он замечал, что они, как и небольшие остановки после ответа, действуют на допрашиваемых.
— Когда вы обедали вдвоем, платила тоже чаще всего госпожа Фишер?
— Это неправда… Это неверно.
— Мы постараемся это выяснить… Оставим вопрос о ваших расходах и перейдем к вашим доходам. Итак вы зарабатываете около трех тысяч в год. Потрудитесь указать, как вы зарабатываете эти деньги.
— Коммерческими делами.
— Какими именно?
— Разными… Я был посредником, получал куртажные…
— Какие именно сделки вы совершали и для кого?
— Я так сразу не могу ответить на такой вопрос. Надо вспомнить…
— Вы не помните, чем вы занимались?
— Вам угодно играть словами, господин следователь. Я сказал, что занимался посредническими делами, а назвать сразу все сделки, это не то же самое. Это не значит: не помнить того, чем занимался.
— Но имена людей, которые вам давали работу, вы, я полагаю, помните?
— Я работал для разных лиц… Для Фишера…
— Вы сказали, что не имели с Фишером никаких дел.
— Я позабыл… Да это ведь небольшие дела, просто он давал мне заработок.
— Вы говорите: для разных лиц. Кто еще вам поручал дела, кроме Фишера, который умер?.. Может, и из живых людей кого-либо назовете?
— Сейчас не могу вспомнить… Я очень взволнован, господин следователь… Наконец, это коммерческий секрет… Только у нас в России существует такое неуважение к человеку!..
— Для следствия нет коммерческих секретов… Не можете вспомнить?
— Сейчас не могу… Я вспомню позже, — упавшим голосом сказал Загряцкий.
— Или придумаете ответ… Какие сделки вы совершали для Фишера?
— Я продавал и покупал для него бумаги.
— Какие?
— Разные… Акции банков… Мальцевские…
— Такие сделки обычно совершаются через банки или через профессионалов. Не назовете ли вы людей, которые могли бы подтвердить, что вы совершали эти сделки для Фишера?
— Я сейчас ничего не могу указать… Вы меня оглушили этим нелепым обвинением… Я плохо себя чувствую и не могу вообще отвечать.
— Кроме посреднических сделок у вас были еще какие-либо источники дохода?
— Нет… Были кое-какие сбережения.
— В каком приблизительно размере?
— Сумма менялась… Я постепенно тратил… Одно время было несколько тысяч.
— Где они находились? В банке?
— Нет, у меня дома.
— Вы без нужды хранили дома несколько тысяч?
— Да, дома… Прислуга у меня надежная… Да и деньги небольшие… Банки платят ничтожный процент…
— Откуда же у вас собралось несколько тысяч? Значит, у вас прежде были дела покрупнее, чем теперь?
— Очевидно…
— Очевидно?.. А какие, вы не помните?
Раздался легкий стук в дверь. «Вай-дите… В-вай-дите!..» — сказал с раздражением Яценко. В комнату вошел письмоводитель. Он приблизился на цыпочках к следователю и сказал ему на ухо:
— Антипов хочет вас видеть, говорит, для важного сообщения.
Яценко кивнул головой. Он записал последние показания Загряцкого.
— Посидите, пожалуйста, здесь опять, Иван Павлович, до моего прихода, — сказал он и вышел.
Николай Петрович вернулся через несколько минут. Он прошел к столу и занял прежнее место. Лицо у него было торжественное и мрачное. Загряцкий вдруг на него уставился глазами.
Письмоводитель хотел выйти из комнаты. Яценко удержал его знаком.
— Вы сказали, — начал следователь новым, бесстрастным тоном, глядя на дрожавший слегка ониксовый перстень Загряцкого, — вы сказали, что позавчера вечером, в день убийства Карла Фишера, вы были в кинематографе «Солей», в Пассаже на Невском Проспекте и оставались там до конца спектакля?
— Так точно, — сказал негромко Загряцкий, не сводя с него глаз.
— Вы сказали также, что знакомых в кинематографе не встретили… Давалась пьеса «Вампиры», содержание которой вы по памяти изложили письменно?
— Да, я изложил…
— Господин Загряцкий, вы сказали неправду и случайности суждено было выдать вас, — подняв голову, произнес торжественно и печально следователь. — В этот вечер драма «Вампиры» была заменена другой картиной.
Письмоводитель вздрогнул, быстро взглянул на допрашиваемого и опустил глаза. Загряцкий, все больше бледнея, откинувшись на спинку стула, смотрел остановившимися глазами на следователя. На лице Загряцкого был написан страх, точно он ждал удара.
— Я болен и не то говорю… Я не могу теперь отвечать, — наконец едва слышно произнес он.
— В таком случае допрос переносится на завтра. Но отныне вы, Загряцкий, будете допрашиваться в качестве обвиняемого. По 1454-ой статье уложения о наказаниях, вам предъявляется обвинение в предумышленном убийстве Карла Фишера… Иван Павлович, — сказал, вставая, Яценко, — составьте бумагу о принятии арестованного Загряцкого в Дом Предварительного Заключения.
XXI
Оливковый скрипач, с необыкновенно радостной улыбкой, играл забытую парижскую песенку, вернувшуюся в Петербург из Бухареста. В углу переполненного зала сидел Браун, уставившись на скрипача своим неприятным безжизненным взглядом…
«…Мертвые люди смеются, ведут веселые разговоры. Скелеты, постукивая костями, подносят к челюстям чашки. Самый мертвый из мертвецов предпочитает заниматься глупым анализом под звуки веселенькой музыки, чувствуя себя как на необитаемом острове в Hall'е гостиницы „Палас“. Он презирает людей — на людях. Презренье не мешало ему жить с оглядкой: не испортилось бы фальшивое, дешевое, никому не нужное клише. Можно жить на фиктивные проценты с несуществующего духовного капитала. В редакциях газет заготовлены статьи на случай похорон. Двадцать пять организаций пришлют венки — „Жрецу… Борцу… Мудрецу… Он умер, но его идеи живы… Его больше нет, но дух его витает над нами!..“
Капитал, впрочем, не так велик. Саморекламой не занимался, частью по брезгливости, частью по неумению, — быть может, больше по неумению, чем по брезгливости. Холодный, равнодушный человек никогда никого не любил. Была привычка к джентльменству — как привычка к ежедневной ванне. Обман был так же прочен, как дешев. Самообмана на пятом десятке не хватило. Верования не растеряны: их в действительности никогда и не было. На сорок седьмом году жить оказалось нечем и не для чего… Долга и мучительна жизнь, как ночь тяжело больного… Вдобавок, „грубые страсти“ пришли в столкновение с клише. Вот, вот чего ему хотелось на самом деле!.. Борец увидел свое изображенье в зеркалах квартиры Фишера. Мудрец испугался: двадцать пять организаций не пришлют венков…»
«…Ma Ton-qui-qui — Ma Ton-qui-qui — Ma Ton-qui-noi-se», — хихикала музыка.
«Скелет в смокинге играет на скрипке. Мертвец в мундире подпевает… Позади духовное кладбище, впереди кладбище настоящее. Сколько времени еще шататься меж двух кладбищ? Я раньше, они позднее, — совершенно все равно. Жалеть больше не о чем и слава Богу! Le grand Peut-être[32] не за горами. Чем еще порадует под конец жизнь? В последнюю ночь осужденного сторожа играют с ним в карты… Откажемся же от прощальных радостей и развлечений! Оставим без сожаления и то единственное, для чего, быть может, стоило жить после нескольких лет молодости: мысль, правдивую, бесстрашную мысль…»
XXII
Анкета об англо-русских отношениях была счастливой находкой дон Педро. Главный редактор «Зари» отнесся к ней весьма одобрительно и предложил Альфреду Исаевичу не стесняться местом.
— Момент выбран очень удачно, — сказал редактор. — Эта проблема в самом деле является в настоящее время одной из центральных, и ваша анкета несомненно вызовет в обществе большой интерес… Неправда ли, Федор Павлович? — обратился он к секретарю редакции, с мнением которого все в газете очень считались.
— Большого интереса ни у кого ни к чему нет, — угрюмо ответил старик секретарь, отрываясь от сырых гранок и раздавливая о пепельницу докуренную папиросу.
— Ну, как, не говорите… Читатель к тому же вообще любит анкеты, — уверенно сказал редактор. — А эта анкета может обратить на себя внимание и в Англии.
Федор Павлович только мрачно на него посмотрел. Он почти пятьдесят лет работал в газетах, страстно любил свое дело и превосходно его знал. К публике он относился приблизительно так, как рыболов к рыбе. Слово «читатель» Федор Павлович произносил с довольно сложной смесью чувств: сюда входила и любовь, и ненависть, и благодушное презрение, и суеверный страх перед чуждым, непостижимым явлением. За пятьдесят лет работы Федор Павлович не решил вопроса о том, для чего читает газеты читатель и почему он им верит. Сказать же, что читатель любит, представлялось ему почти невозможным делом: он знал зато твердо, чего читатель не любит, и сюда в первую очередь относил статьи самого редактора, считая их, впрочем, злом совершенно неизбежным: во всех газетах, в которых он работал, были политические деятели, ничего не понимавшие в газетном деле и писавшие скучные, ненужные читателю и вредные для газеты статьи, которые необходимо было печатать.
— Больше семидесяти строк на каждого из этих рекламистов я вам не дам, — мрачно сказал он Альфреду Исаевичу, когда главный редактор удалился.
Дон Педро только вздохнул: он хорошо знал, — все будет так, как решит Федор Павлович, что бы ни говорил главный редактор.
— Но хоть семьдесят дадите?
— Семьдесят дам. Вы с кого из ваших приятелей начнете?
— Да я у разных буду. Вот мне как раз сегодня нужно зайти к двум человечкам… Из адвокатов я, кстати, думаю взять Кременецкого, он теперь в моде… Разумеется, его в числе других и под конец, — поспешил добавить дон Педро, увидев раздражение на лице секретаря.
— Я так и знал! Рубят леса, фабрикуют бумагу, стучат ротационки, издатель тратит сумасшедшие деньги, я не сплю ночами, для того, чтоб этот болван мог высказаться об англо-русских отношениях!.. И это потому, что он вас позвал на свой вечер!.. Кременецкому больше пятидесяти строк не дам, — категорически заявил секретарь, с раздражением вытирая платком испачканные корректурой, желтые от табаку пальцы.
— С портретом?
— Хоть с бюстом… Когда начнете? Ведь вы до праздников будете тянуть вашу проклятую анкету?
— Сколько найдете нужным. Я полагал бы, однако, лучше начать теперь же, — мягко сказал Альфред Исаевич, зная, чем можно взять секретаря. — Говорят, в «Утре» тоже подумывают о политической анкете. Как бы не перехватили тему, а?
— Сейчас же и начинайте, — поспешно сказал Федор Павлович. Он был страстным патриотом той газеты, которой руководил, и вполне искренно ненавидел все соперничавшие с ней издания, независимо от их направления. Мысль дон Педро об анкете он тотчас оценил по достоинству и ворчал больше по привычке. — Я завтра же помещу заметку.
Федор Павлович взял узкую полосу бумаги и написал, не задумавшись ни на секунду:
«Наша анкета.
В ближайшие дни на страницах нашей газеты начнет печататься большая анкета об англо-русских отношениях в настоящем, прошлом и будущем. Целый ряд виднейших деятелей политики, литературы, науки, как в России, так и в Великобритании, с живейшим сочувствием отнеслись к нашей инициативе и с полной готовностью отозвались на предложение сотрудника „Зари“ высказаться по этому важному и жгучему вопросу современности».
Он подчеркнул красным карандашом несколько слов в заметке, затем проставил в левом углу какие-то таинственные значки. Дон Педро с удовольствием читал заметку, наклонившись над приподнятым правым плечом Федора Павловича. По просьбе Альфреда Исаевича, секретарь, после слов «сотрудника „Зари“», вставил еще «дона Педро».
— А теперь проваливайте, господин, — сказал он со своей обычной угрюмой шутливостью, которая не вызывала никакого раздражения в ближайших сотрудниках: все они ценили самоотверженный труд, талант, опыт Федора Павловича и безропотно склонялись перед его решениями.
Дон Педро, очень довольный, спустился в первый этаж и по телефону снесся с разными лицами, в том числе и с Семеном Исидоровичем. Кременецкий тотчас изъявил готовность откликнуться на анкету.
— Вы знаете, дорогой Альфред Исаевич, что я всегда к услугам прессы вообще, а близких мне органов… Барышня, пожалуйста, не прерывайте, мы разговариваем… А близких мне по направлению органов печати в частности… Вы делаете большое дело… Но я не знаю, может ли мое скромное суждение представлять общественный интерес…
— Об этом уж позвольте судить мне, — сказал и ему с той же приятной интонацией дон Педро. — Так я на днях к вам приеду?
— На днях? Боюсь, что я должен буду уехать из Петрограда. Да вот, хотите, сегодня, сейчас я как раз свободен… Куй железо, пока горячо…
— Что?.. Не слышу… Что горячо?
Поделиться книгой: