"Не пил он, потому что печенью маялся”, — подумал Саенко, по-прежнему не высовывая носа из-за камня, совершенно не нужно ему было, чтобы пристав заметил, как он крутится поблизости. Труп завернули в рогожу, и солдаты, ругаясь, потащили его наверх, в гору, куда можно было уже подать телегу. Полицейское начальство, кряхтя, полезло следом, на берегу остался рыбак Андрон Салов причитать над разорванными сетями.

Выждав некоторое время, Саенко тоже отправился в слободу сообщать подполковнику Горецкому интересные новости.

* * *

Наутро штабс-капитан Карнович встретил подполковника Горецкого пушкинской фразой: “Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!”

— Чему вы радуетесь, — укоризненно проворчал Горецкий, — вот, не допросили хозяина сразу, вцепились в одного подозреваемого, возможно, упустили что-то важное.

Вышло распоряжение забрать утопленника из уголовной полиции в контрразведку, что и было сделано незамедлительно: хмурый возчик, сопровождаемый двумя солдатами, пригнал телегу, на которой лежало тело, прикрытое рогожей. Спешно вызвали врача из госпиталя — при августовской крымской жаре невозможно было медлить с похоронами утопленника, трое суток проболтавшегося в море.

— Ну что, доктор, — вскричал томившийся Горецкий, увидев, как доктор появился из здания морга, закуривая на ходу папиросу, — что вы можете сказать, сам он утопился, либо же ему помогли?

— Думаю, что помогли. И не утопился он, а умер от разрыва сердца — от страха, надо думать. Привязали ему камень на шею и бросили в море. Рыбы веревку перегрызли, вот он и всплыл, покойничек-то.

— Да-а, если принять во внимание, что умерший от разрыва сердца человек не может сам привязать себе на шею веревку с камнем, то можно предположить, что это убийство, — пробормотал Горецкий.

— Вот-вот, и ещё скажу вам, что либо убийцы торопились, либо случайные это были люди. Я ведь много лет в этом госпитале работаю, и всегда на вскрытие меня вызывают. И утопленников повидал на своем веку множество, раз город-то наш на морс стоит. Осмелюсь подробности привести: вот ежели нужно какого-либо человечка утопить бесследно, то, извиняюсь, распарывают покойнику брюхо, и вместо кишок набивают камнями, а потом не поленятся и снова зашить. И тогда уже никоим образом такой утопленник всплыть не может, — оживленно рассказывал доктор.

— Господи помилуй! — не удержался Аркадий Петрович.

Он вспомнил пропавшего в Батуме Бориса Ордынцева и надолго помрачнел.

* * *

В маленьком белом домике на окраине Батума собирались гости. Кто-то приехал на пролетке, кто-то — на новомодном автомобиле, кто-то просто пришел пешком. Но пролетки и автомобили оставляли за два-три квартала, и к самому дому шли поодиночке, оглядываясь, чтобы избежать слежки.

У калитки гостей встречали два плечистых смуглых молодых человека с военной выправкой.

— Салям аллейкум, эфенди, — вежливо приветствовал приходящих один из молодцев, — оставьте, пожалуйста, ваше оружие.

Гости отдавали привратникам оружие, но после этого все равно приходилось подвергаться унизительной процедуре обыска.

Наконец за последним гостем затворилась калитка. Все собрались в большой, плохо освещенной комнате.

— Итак, господа, — заговорил по-турецки человек, который сидел в самом темном углу, так что лица его не было видно никому из присутствующих, — итак, господа, начнем. К сожалению, нам с вами приходится тайно пробираться на наши совещания, как будто мы находимся не на священной турецкой земле… А ведь Аджария — законная часть империи, навечно включенная в её состав указом Его Величества султана… Впрочем, это так, из области чувств. Военное счастье отвернулось от нас, и мы с вами находимся на территории, временно захваченной врагами. Но от нас зависит очень многое. Расскажите, уважаемый Азиз-эфенди, то, что вам удалось узнать!

Дородный представительный турок в золотом пенсне откашлялся и начал:

— Вы знаете, что английские собаки собираются выводить свои войска из Грузии. Часть оккупационного корпуса уже погрузилась на корабли и отправляется восвояси. Но грузинские шакалы пытаются…

— Уважаемый Азиз-эфенди, — прервал выступление худощавый подвижный брюнет средних лет, — мы все здесь уважаем и разделяем ваши чувства, но не могли бы вы исключить из вашей речи эту зоологическую терминологию? Вопрос затронут серьезный, а все эти “собаки” и “шакалы” не вызывают ничего, кроме насмешки!

— Как будет угодно, почтеннейший, — недовольно оглянулся Азиз, — позвольте мне продолжить. Так вот, грузины пытаются убедить англичан оставить в Грузии и Аджарии хотя бы часть своих войск. Они знают, что без этого правительству Грузинской республики трудно будет удержать власть. Они боятся беспорядков, ну, и нас, разумеется. Напрямую с англичанами им договориться не удалось: те твердо намерены уходить и помогать Деникину в борьба с красными только деньгами и оружием. И теперь они направляют на Парижскую мирную конференцию[11] своих представителей.

— Что сможет сделать Парижская мирная конференция? — раздались голоса.

— Сделать-то она может многое, — ответил Азиз, — и как раз сейчас удобный случай. Не забывайте, что после разгрома царской России она не признает правительства Советов, а также официально не принимает представителей Деникина, мотивируя это тем, что в России нет твердо установленного строя и нет правительства. Но правительство Грузинской республики, а также Армянской и Азербайджанской конференция признала, так что если представителям этих республик удастся уговорить Совет Пяти[12], то он может повлиять на Ллойд Джорджа, и тот приостановит вывод английских войск из Закавказья.

Азиз замолчал, и сидевший в тени человек, как бы не давая установиться тишине, не давая присутствующим задуматься и сделать из сказанного собственные выводы, подхватил:

— Понятно, что если им удастся добиться от стран Антанты сохранения оккупационных войск, нам намного труднее будет выполнить наш священный долг — добиться возвращения Аджарии в лоно Османской империи.

— Каковы же ваши предложения? — снова подал голос нетерпеливый худощавый брюнет.

— Мое предложение, уважаемый Басри-бей, — продолжал голос из темноты, — заключается в следующем… — Говоривший встал и, каким-то образом оставаясь в тени, мягкой, скользящей походкой пересек комнату, оказавшись за креслом Басри-бея, — заключается в следующем, — повторил он и вдруг молниеносным движением захлестнул шею Басри-бея тонким шелковым шнурком.

Басри-бей попробовал вскочить, но тело его только судорожно напряглось, глаза вылезли из орбит, и лицо стало багрово-синим. Он захрипел и обмяк в кресле. Человек в тени аккуратно снял шнурок с его шеи и спокойно пояснил:

— Нам стало достоверно известно, что Басри-бей симпатизирует… вернее симпатизировал сторонникам политических уступок, проповедовал пораженческие настроения. Более того, имеются сильные подозрения, что Басри-бей искал контакты с англичанами. Он был недостоин называться подлинным турком, а следовательно, недостоин жить. От таких пораженческих настроений один шаг до прямого предательства, и кто знает? — возможно, он его уже совершил Таким образом, мы никак не могли обсуждать при нем наши планы. А планы наши таковы. — Человек в тени поправил булавку на галстуке и, видимо, укололся.

— Шейс-с… — злобно прошипел он, так шипит потревоженная змея.

Участники совещания в полном молчании внимательно выслушали его план действий. Никаких возражений не последовало — убедительнее всяких доводов рассудка действовало на присутствующих молчание одного из них — худощавого темноволосого Басри-бея, неподвижно лежавшего в глубоком низком кресле.

У Лизы бывали такие гости, которых она терпела, такие, которых она терпела с трудом, и такие, которых она терпеть не могла, но все равно приходилось — в её положении не покапризничаешь.

Господина Вэнса она терпеть не могла. Он был ей так отвратителен, что после его ухода она долго-долго отмывалась и долго-долго проветривала свою комнату, чтобы избавиться от его запаха — сладковатого, парфюмерного, отталкивающего… Господин Вэнс казался ей похожим на ядовитого паука-тарантула — маленький, ядовитый, очень опасный.

Никто не знал, какого он происхождения, вероисповедания и какой национальности. Рыжий, веснушчатый, с узкими, блекло-голубыми глазами, он мог быть и англичанином, и турком, и немцем, и евреем… Его бледная, несмотря на жизнь под южным солнцем, кожа была покрыта густыми рыжими волосами — они выбивались из-под манжет рубашки, покрывали его шею, густо росли на груди… Одевался он претенциозно — роскошные вышитые жилеты, яркие шелковые галстуки с бриллиантовыми заколками.

Увидев, как в дверь просунулась рыжая шевелюра, Лиза отвернулась, чтобы скрыть гримасу отвращения. Господин Вэнс перехватил это её движение и усмехнулся.

— Почему не в зале? — задал он вопрос, улыбаясь одними губами, в то время как его глаза продолжали буравить её насквозь.

— У хозяина спросите, — буркнула Лиза.

— Спрашивал, — кивнул Вэнс, — он сказал, что тебе нездоровится, и что ты сегодня не принимаешь.

— Так в чем же дело? — холодно поинтересовалась Лиза. — Зачем тогда вы пришли?

Вэнс, не обращая внимания на её тон, прошел в комнату, плотно притворив за собой дверь.

— Так даже лучше, — сказал он, — поговорим о деле, ни на что не отвлекаясь.

— У нас с вами не может быть никаких дел, — угрюмо пробормотала Лиза.

* * *

После сегодняшней бессонной ночи она устала, болела голова, ей хотелось лечь, затянуться папиросой и грезить о Борисе, как будто не было двух лет мучений и страха, как она мечтала о нем там, в прошлой жизни, девчонкой… И вот он пришел, как по волшебству. Ей хотелось перенестись ещё раз в мечтах в те счастливые мгновения, когда они были вместе ночью.

Лиза открыла глаза и с ненавистью посмотрела на господина Вэнса.

— Хочешь, я расскажу тебе, чем ты кончишь? — он спросил это вкрадчиво, но мягкость в его голосе была подобна мягкости кошки, которая на секунду отпустила пойманную мышь, чтобы поиграть.

— Не хочу, — Лиза пожала плечами и отвернулась.

Но господин Вэнс сделал вид, что не слышал пренебрежительного ответа.

— Ты перекуришься гашиша, станешь законченной наркоманкой, и хозяин выставит тебя на улицу. Если, конечно, до этого не помрешь сама.

Лиза улыбнулась и села на узкой кушетке, подобрав под себя ноги.

— Либо кто-нибудь заразит тебя сифилисом, и хозяин опять-таки выгонит тебя на улицу.

Она по-прежнему смотрела на него с загадочной полуулыбкой, только чуть вздрагивали опущенные длинные ресницы.

— Либо тебя зарежет пьяный матрос, — жестко продолжал Вэнс, прохаживаясь по комнате от двери к столику.

— Как зарезали вчера ночью Исмаил-бея? — проворковала она.

Вэнс споткнулся о невидимый порог, потом повернулся и посмотрел пристально на Лизу.

— Приблизительно так, — он сел напротив на низенький стульчик, продолжая внимательно изучать девушку.

Сегодня она выглядела не так, как всегда. очевидно оттого, что не было ни румян, ни ярко накрашенных губ. Ее лицо было чистым, не отмеченным печатью порока Сразу стала понятна неуместность её в этом дешевом борделе.

— Не стану утверждать, что меня очень волнует твоя судьба, — продолжал Вэнс, — но ты мне нужна для кое-каких дел. Согласись на меня работать — и получишь много денег. Сможешь уйти отсюда и даже уехать в Константинополь, например, или в Париж.

— Я не хочу уезжать, мне нечего делать в Париже. Мне вообще не нужны деньги.

— Каждому человеку нужны деньги, — наставительно проговорил господин Вэнс. — Один с помощью богатства добывает себе власть, ну, это тебя не интересует, другой — получает любовь, — при этих словах Лиза пренебрежительно фыркнула и потянулась к столику за папиросой, — третий с помощью денег может осуществить свою месть…

— Месть? — Лиза стремительно оттолкнула Вэнса и вскочила с кушетки. — Месть? У меня есть кому мстить, но скажи, разве твои деньги помогут мне отыскать тех людей, что убили моего отца и мать, и тех, я даже не помню, сколько их было, которые изнасиловали меня прямо там, возле их трупов?.. Скажи, если бы у меня были миллионы, смогла бы я отыскать хоть одного из них, привезти ею мать и убивать её медленно, у него на глазах, и чтобы насиловали его малолетнюю дочь?.. И самое главное: разве я могу быть уверена, что у того человека вообще когда-нибудь была мать, и что ему было бы так же больно наблюдать за её смертью, как и мне, когда умирала мама?..

В глазах господина Вэнса на миг мелькнуло удивление, никогда он ещё не слышал от Лизы ничего подобного. Но её откровенность доказывала, что девчонка неглупа, смела и решительна. Она будет ему полезна, она просто необходима ему в предстоящем деле.

— Если не хочешь по-хорошему, — вкрадчиво начал он, — я поговорю с хозяином, и тебя выставят вон. Очутишься очень скоро в сточной канаве.

— Ты не понял, что меня это ни капельки не волнует? — устало спросила Лиза и взяла в рот папиросу.

Чувствуя, что инициатива ускользает у него из рук, Вэнс вырвал у Лизы папиросу, схватил со столика остальные и растоптал их ногами. Глаза у Лизы из темно-карих стали черными, что свидетельствовало о сдерживаемой ярости. Еще бы, гашиш стоит дорого, и никто не смеет отнимать у неё то, что принадлежит ей.

Лиза понуро опустила голову, чтобы обмануть бдительность Вэнса, а затем вдруг резко выпрямилась и вонзила ему острые ногти правой руки в щеку. Она метила в глаза, но Вэнс успел отвернуться.

— Шейс-с-с, — процедил он непонятное слово. Звук его голоса напоминал шипение рассерженной змеи.

Лиза окаменела. Так вот что слышал Борис там, в подвале, когда убивали Исмаил-бея! Именно этот звук. А это значит, что Вэнс зарезал Исмаил-бея. И теперь Борису грозит опасность из-за этого негодяя. Вэнс закрывал лицо рукой, и под задравшимся рукавом Лиза увидела глубокий порез. Ну да, ведь Исмаил-бей защищался.

Вэнс оторвал руку от лица, увидел на ней кровь и отвесил Лизе здоровенную пощечину. Она не отшатнулась, не вскрикнула, а продолжала сидеть, глядя мимо него. Она размышляла. Если она даст согласие работать на Вэнса, сможет ли она помочь Борису? Как жаль, что она не успела расспросить подробнее, зачем Борис встречался с Исмаил-беем, тогда бы она знала, чего можно ждать от Вэнса. Тот между тем поглядел на себя в маленькое зеркальце, стоящее на столике, увидел кровоточащие царапины, повернулся и ещё раз ударил Лизу по щеке.

— Если вы хотите, чтобы я на вас работала, то перестаньте бить, — спокойно сказала Лиза. — Мистеру Морли могут не понравиться синяки на моем лице.

— Так ты передумала? — Вэнс отдернул занесенную было руку. — Ладно, девочка, потом я дам тебе столько денег, что сможешь купить вагон гашиша. Ты, моя дорогая, быстро соображаешь: меня действительно интересует твоя связь с этим англичанином из миссии. Значит, когда он к тебе приходит?

— Вы же знаете, — усмехнулась Лиза, — по вторникам и пятницам.

— Сегодня вторник, стало быть, на него твое нездоровье не распространяется.

— Он любит постоянство и хорошо платит.

— Так вот, сделай так, чтобы не он, а ты к нему ходила. Устрой ему сцену, скажи, что не будешь больше принимать его здесь, что хочешь от него большего. Судя по тому, что он выбирает в этом борделе только тебя, ты его устраиваешь.

— Еще бы, — снова усмехнулась Лиза.

— Так сможешь сделать так, чтобы он привел тебя в миссию?

— Смогу.

— И ещё постарайся сделать так, чтобы часовой при входе тебя запомнил.

— Постараюсь, — она намочила ватку духами и прижгла царапины на лице Вэнса.

Оказавшись близко, Вэнс заглянул в её глаза, но ничего там не увидел: темные Лизины глаза были непроницаемы.

Артур Морли был юноша из хорошей британской семьи. Он был бы настоящим джентльменом, перед ним открылась бы прекрасная дипломатическая карьера, если бы не кое-какие пятна в его биографии.

Артур родился в семье потомственного офицера, его отец, как многие строители Британской империи, почти всю свою жизнь провел в беспокойных утомительных странах Востока — и этому юный Артур был обязан знанием многих языков: турецкого, арабского, армянского. Позже он выучил и грузинский.

Карьера молодого Морли складывалась удачно, но вдруг в определенных кругах о нем пошли крайне двусмысленные слухи. В конце концов кое-кто стал поговаривать, что Морли — не джентльмен. По общему мнению, беда была не столько в его нетрадиционных сексуальных наклонностях, сколько в том, что он допустил, что об этом стало известно.

Дошло до того, что единственным местом, которое Артур Морли сумел получить, было место секретаря-переводчика в английской миссии в опасном и нездоровом Батуме. Даже эта должность не досталась бы ему, но, на его счастье, под рукой у чиновника в Лондоне, занимавшегося кадровыми вопросами, не оказалось ни одного молодого человека из приличной семьи, знающего нужные в Батуме языки. Настоящие джентльмены, конечно, были, но один из них знал только итальянский, а двое других — вообще ни одного языка, кроме родного, английского. Чиновник поморщился, вспомнив слухи о молодом Морли, но вынужден был остановиться на его кандидатуре. Дело в том, что генерал-губернатор Кук-Коллис категорически настаивал на том, чтобы секретарь-переводчик знал языки.

Надо сказать, что молодой Морли неплохо чувствовал себя на новом месте службы. Здесь, вдали от метрополии, многие настоящие джентльмены позволяли себе несколько “ослабить галстук” и посему сквозь пальцы смотрели на чужие шалости. Кроме того, в здешних “веселых домах” девушки были куда более сообразительны и покладисты, чем в туманном и чопорном Лондоне.

Как всякий истинный англичанин, Морли был человеком удивительного постоянства. Лиза знала, что каждый вторник и каждую пятницу ей придется потакать утомительным наклонностям молодого английского переводчика. Впрочем, ей пришлось за последний год столкнуться с таким бесконечным разнообразием мужского скотства, что те клиенты, которые хотя бы не причиняли ей боли, казались ей вполне терпимыми.

Артур торопливо вошел в её комнату. Его незагорелое, несмотря на южное горячее солнце, лицо покрылось пятнами нездорового румянца.

— Госпожа! — заныл он с порога свою обычную песню. — Твой нерадивый раб опять у твоих ног! Накажи, накажи меня как можно строже! Я виновен перед тобой! Я достоин самого сурового наказания!

С этими словами он уже протягивал девушке длинную кожаную плетку и расстегивал пуговицы своего белого колониального сюртука.

Лиза с ходу включилась в сладострастную игру бледного мазохиста, внося собственные поправки в порядком надоевший сценарий:

— Отвратительный раб! Ты недостоин даже моих побоев! Ты хочешь, чтобы я строго наказала тебя, а сам прячешься от своих знакомых в этом притоне! Настоящее наказание должно быть публичным, в нем должна быть не только боль, но и унижение! Веди меня к себе домой, туда, где все тебя знают, и там я так жестоко накажу тебя, что ты запомнишь это на всю жизнь!

Артур смотрел на Лизу с удивлением и интересом. Обычно она равнодушно исполняла его прихоти, но не проявляла никакой инициативы. Ее идея показалась ему интересной, но публичные садомазохистские развлечения, даже здесь, на краю света, грозили бы ему потерей работы… Но желание было так сильно, что он повлияло на мыслительный процесс.

Лиза увидела, что на его лице отражается мучительная борьба желания и осторожности, и прошептала англичанину в самое ухо, для большей убедительности укусив за мочку:

— Никто ничего не заметит, не бойся, но игра будет восхитительной! Ты запомнишь сегодняшнюю ночь на всю жизнь!

Сладострастная дрожь охватила англичанина. Он отбросил всякие сомнения и надел шляпу, коротко бросив Лизе:

— Идем!

По турецкому обычаю Лиза закуталась с ног до головы в темно-лиловое покрывало. На улице Морли свистнул, и к ним подкатил фаэтон.