— Гони! — кричал нетерпеливый англичанин.
Фаэтон несся по вечерним улицам Батума, грохоча колесами по мостовой, Лиза смеялась, Морли дрожал крупной дрожью. Подходя к воротам английской миссии, Лиза отбросила со своего лица покрывало и состроила глазки невозмутимому британскому солдату:
— Обожаю военных! Особенно ваших. Английских.
Солдат ни слова не понимал по-русски, но хорошо разглядел блестящие смеющиеся глаза, алые манящие губы и маленькую ножку в сафьяновой туфельке, ненароком выставленную. Кроме того, интонация в словах девушки не требовала перевода. Морли ревниво покосился на Лизу, но она так замечательно вонзила свои ноготки в его руку, что он все ей простил и хриплым от волнения голосом сказал часовому:
— Девушка со мной.
— Есть, сэр! — ответил невозмутимый “Томми”.
— Ну просто душка! — прощебетала Лиза и послала часовому такой взгляд, что если не до конца своих дней, то уж до следующего дежурства он её точно не забудет.
Войдя в комнату Артура Морли, Лиза приступила ко второй части своего плана: ей нужно было, чтобы английский переводчик тоже был от неё без ума. Закрыв за собой дверь, она повернула ключ и откинула свое покрывало. Кроме шелковых шаровар, подвязанных широким поясом, и мягких туфелек с загнутыми носками, на ней ничего не было. И в то время, как мистер Морли, путаясь в пуговицах, расстегивал свой сюртук, Лиза выхватила у него из рук плетку и сурово приказала:
— На колени, подлый раб! Ползи к своей госпоже на коленях! Ты будешь сегодня сурово наказан за все твои бесчисленные грехи! Немедленно сними свою презренную одежду и ползи ко мне.
Артур Морли был на седьмом небе от восторга. Голый, тощий, покрытый шрамами от прежних экзекуций, он полз на коленях к своей прекрасной госпоже, которая ожидала его, гневно сверкая яркими карими очами и щелкая кожаным хлыстом. Он подполз к ней, униженно всхлипывая, и она поставила свою маленькую ножку ему на спину. Несколько ударов плети довели его до совершенного возбуждения, и тогда госпожа опрокинула Артура на спину и вскочила на него верхом. Дикая сладострастная скачка сопровождалась новыми восхитительными ударами плети и умопомрачительными щипками. Артуру хотелось выть и кричать от восторга, но, помня даже в такой миг о своих чопорных англосаксонских соседях, он сдерживал свои крики, и эта необходимость сдерживаться, закусывая губы, приводила его в ещё больший восторг. Наконец безумная скачка разразилась оглушительной, опустошающей и освежающей грозой финала, и Артур Морли без сил распластался на ковре, едва не потеряв сознание.
Когда он пришел в себя, Лиза уже закуталась в покрывало и собиралась уходить.
— Прекрасная госпожа! — заныл Артур. — Накажи своего раба ещё раз!
— Во-первых, ты забыл про деньги, — невозмутимо напомнила Лиза, и когда Артур, не пожадничав, заплатил ей втрое, продолжила:
— На сегодня хватит, хорошенького понемножку. Побереги силы до пятницы. Приходи ко мне.
— В пятницу? — переспросил Артур. — В пятницу я, наверное, не смогу… У нас в миссии будет очень важный прием, я должен буду переводить…
— Что ещё за важность? — Лиза недовольно пожала плечами. — У вас, англичан, вечно все важное. Они будут жевать, а ты — переводить?
— Ты не понимаешь, — несколько самодовольно начал Морли, — это очень важно. Будет прием по поводу отъезда в Париж представителей Грузинского правительства, — тут он понял, что говорит лишнее, и замолчал.
— Ну, это дело твое, — деланно равнодушным тоном протянула Лиза и коснулась носком туфельки брошенной на полу плетки.
— Послушай, я приду в субботу, — оживился Морли.
Лиза насторожилась. Чтобы педантичный англичанин с его постоянством изменил день! Для этого должны быть очень веские причины. Очевидно, прием в пятницу и правда очень важен.
— В субботу я уезжаю надолго к одному промышленнику на дачу, — соврала она. — Он очень богат и хорошо платит.
Морли поверил и испугался. Его щеки снова покрылись лихорадочным румянцем, и он проговорил хриплым от волнения голосом:
— Нет. Я обязательно приду в пятницу… Я не смогу так долго ждать. Я приду пораньше, до приема.
— Как хочешь, — с тем же деланным равнодушием ответила Лиза и отправилась восвояси.
Проходя мимо часового, она сделала ему глазки, послала воздушный поцелуй и томно прошептала:
— Пока, красавчик! Увидимся в пятницу!
Глава шестая
Самвел уезжал в город и вернулся оттуда веселый и довольный. Борис предпочитал не думать, отчего так блестят глаза абрека. Самвел привез газеты и письмо от Лизы. Она писала, что есть новости, чтобы Борис возвращался скорее в город, чтобы по приезде шел на Греческую улицу в фотографическое ателье Зеленковского, там ему сделают документы, и что днем, в два часа, она ждет его в кофейне у кинотеатра “Паризиана”.
Выехать предполагали вечером, так что Борис пока валялся на кошме и от скуки читал газеты. Самвел привез “Батумский вестник”, “Багумскую жизнь” и “Эхо Батума”. Ничего интересного в газетах Борис не обнаружил, хотя внимательно просмотрел криминальную хронику. Никакого трупа в кофейне Сандаракиса не нашли, очевидно, бандиты позаботились вовремя избавиться от тела Исмаил-бея.
Целый подвал “Эха Батума” занимала перепечатанная из тифлисской газеты статья о председателе меньшевистского правительства Грузинской Демократической республики Ное Николаевиче Жордания[13]. Рассказывалось, какой он замечательный, а в конце Борис с изумлением прочел строчки местного рифмоплета:
Ты наконец пришел, Жордания Паришь над миром, как орел Прекрасной Грузии страдания Превозмогая, ты обрел…
Дальше опять было оборвано, потому что Самвел по дороге скрутил именно из этого куска газеты самокрутку. Борис вспомнил почти такие же стихи про Деникина и поразился, насколько одинаково мыслят плохие поэты.
До города добрались без приключений. Не доезжая версты две, Самвел остановился.
— Дальше сам пойдешь, пешком.
— Спасибо тебе, Самвел, — Борис соскочил с коня и протянул поводья абреку.
— Э, генацвале, я не ради тебя это делал, — Самвел отвернулся и пришпорил коня.
Борис зашагал к городу, навстречу солнцу, вдыхая прохладный утренний воздух.
Ателье он нашел без труда, всего два раза спросил дорогу. Маленький, черненький человечек, шустростью движений похожий на жука-водомерку, отворил Борису дверь ателье.
— Господин Зеленковский?
— Слушаю вас! — человечек раздвинул в улыбке розовые губы.
— Автандил просил передать, что виноград нынче кислый, — вполголоса, но очень четко проговорил Борис.
Человечек мгновенно переменился в лице, всплеснул руками и закивал головой!
— Тише, тише! Вот вы, оказывается, по какому делу. Стало быть, желаете документ?
— Именно, и если можно, поскорее.
— Так-так-так, — человечек усадил Бориса в кресло и забегал вокруг:
— Значит, блондин, но не светлый, а скорее пепельный, глаза серые, рост…
— Скажите, а какое значение для документа имеет мои рост? — полюбопытствовал Борис.
— О, вы не понимаете! В таком деле вес имеет значение! Прежде всего, давайте выберем вашу национальность.
— Что?
— Ну. кем вы хотите быть грузином, аджарцем, турком, итальянским коммерсантом.. греком, наконец.
— Видите ли, в чем дело, — Борис не ожидал такой постановки вопроса и несколько растерялся, — вряд ли я похож на грузина, сами вы только что заметили, что я блондин.
— Вот если бы вы были рыжий, — мечтательно протянул человечек, — я сделал бы из вас распрелестного армянина… но, знаете, в Грузии лучше не надо. Из иностранцев тянете вы на немца, но немцев здесь не любят… Вот если по торговой части, турком…
— Я, уж простите, ни по-турецки, ни по-итальянски не говорю, — прервал его Борис. — Так что давайте сделаем меня русским. И фамилию какую-нибудь попроще…
— Вот это вы правильно! — обрадовался человечек. — Никаких знаменитых фамилий, Голициных там или Юсуповых. А то некоторых гордыня обуревает, заказывают такое! На иного клиента смотришь — ну жулик жуликом, а туда же — Юсупов!
Выбрали фамилию Расплюев. Зеленковский крикнул мальчишку и велел ему отнести все данные Карлу Ивановичу.
— Вы не сомневайтесь, Карл Иванович — это талант, каллиграф отменнейший! Все сделает как надо, а вы, может быть, пока желаете сняться на память?
— Спасибо, не стоит.
— Может быть, вы желаете сняться в костюме, который носил сам Зелимхан, известнейший из самых страшных кавказских разбойников?.. Вы не желаете? Напрасно! Вы, может быть, сомневаетесь, что этот костюм был на нем? Так я даю вам честное слово комиссионера, что это — правда!
— Позвольте, — удивленно проговорил Борис, — какой же вы комиссионер, ведь вы — фотограф, это не считая другой вашей профессии…
Человечек опять испуганно замахал руками:
— О той, второй, — ни слова!.. Я был в Польше комиссионером, стал беженцем, а беженец может стать кем угодно! Я лично знал одного беженца, который на родине был клоуном, а в Петрограде стал кучером на катафалке. Веселенькая профессия! Как раз наоборот вышло… Я никогда в жизни не имел своей фотографической карточки.
Теперь, когда судьба забросила меня на Кавказ, я купил по случаю эту крошечную фотографию и, работая с мальчишкой-ретушером, имею себя в двадцати позах! Вы, может быть, хотите сняться на набережной на фоне “Франца-Фердинанда”? Он как раз только что пришел из Константинополя.
— Нет, не хочу, — улыбаясь, сказал Борис.
— Напрасно… Верьте мне, жалеть будете. Белоснежный красавец пароход, синее море… Вы сам — мужчина интересный, так что дамы от такой вашей фотографии окончательно потеряют голову.
— Благодарю вас, нет желания.
Зеленковский вздохнул, прикрыл верхнюю губу нижней, насколько мог, потом ещё раз вздохнул и сказал:
— Если не желаете на набережной, то снимитесь в горах.
— Благодарю вас, не стоит.
— Я, если желаете, поставлю за вашей спиной Арарат, у меня есть картонный. Вы не сомневайтесь, я сам писал его с натуры, когда был в Армении… это очень легко… вы напрасно сомневаетесь… Вы берете кусок картона, делаете на нем два не правильных конуса углем и все внутри замазываете белилами… И Арарат в снежной одежде как на ладони!.. Желаете?
— Благодарю вас! — Бориса начал утомлять назойливый человечек, но уйти он не мог — нужно было ждать документы.
— Значит, вы — согласны сняться на фоне горы?
— Нет, значит, не согласен.
— Напрасно!
— Может быть!
— Ага, очень рад, что вы уже говорите “может быть”, стало быть, ещё немножко — и вы со мной согласитесь!
— Нет, ещё очень много до того, чтобы я с вами согласился.
— Право не знаю, что вам ещё предложить? — задумался Зеленковский.
— Да ничего не надо, — теряя терпение, сказал Борис, — я подожду, пока принесут документы, и пойду.
— Вы не волнуйтесь. Карл Иванович работает хорошо, но медленно. Сами посудите: документ должен быть как настоящий… Ах, я забыл вас спросить: может быть, вы хотите купить дачу?
Борис взглянул в лицо Зеленковского: оно было абсолютно серьезно.
— Хочу, — сказал Борис, с любопытством ожидая, каково будет продолжение разговора.
— Ну вот и отлично! — Зеленковский забегал по комнате, радостно потирая руки. — Наконец-то я вас хоть чем-нибудь заинтересовал! Возьмем фаэтон и едем!
— Куда?
— На дачу Чечулия!
— Зачем?
— Посмотреть!
— Зачем?
— Ведь вы желаете купить!
— А разве этого достаточно?
— Я думаю: раз он хочет продать, то какой тут ещё может быть разговор?
— Денежный.
— Ну, это само собой: без этого нельзя, не обойдешься без разговора, так как без денег тоже не обойдешься… Но вы же хотите серьезно купить?
— Очень серьезно! — произнеся это, Борис отвернулся, чтобы Зеленковский не заметил, что он едва сдерживает смех.
— Так за чем же дело стало? — вопрошал Зеленковский.
— За деньгами.
— У вас не найдется семидесяти тысяч турецких лир?
— Я очень рад, что произвожу на вас впечатление обеспеченного человека, но у меня не найдется и половины.
— Отлично! Я вам предложу за двадцать тысяч прелестную дачку, и, по совести говоря, она гораздо лучше той, дорогой… И с какой стати покупать за семьдесят, когда можно за двадцать?
— У меня нет и двадцати.
Поделиться книгой: