Борису казалось, что он не доживет до конца дороги — каждый шаг коня, каждый камень на дороге отдавался болью в боках.
"Это не хуже, чем обработка штабс-капитана Карновича”, — думал он, подлетая на очередном ухабе.
Когда Самвел выехал из города и началась каменистая горная дорога, Борису стало совсем плохо. Он с трудом сдерживал стон. Все тело превратилось в один сплошной синяк. Однако всему приходит конец, и вскоре Самвел остановил коня и спустил мешок на землю.
— Ну, джигит, вылезай! Мой конь устал.
Он развязал мешок и, увидев измученное и вымазанное мукой лицо Бориса, не удержался от смеха.
— Ну, генацвале, в муке тебя обваляли, отбили как следует — придется теперь жарить.
И пока Борис морщился и потирал бока, он вывел из крошечной хибарки другого коня, оседлал его и подвел к Борису, не спросив, сможет ли он верхом — мысль о том, что кто-то не умеет ездить верхом, не приходила в голову отважному абреку. Борис верхом ездить умел — в детстве научился в поместье у тетки. К тому же после поездки в мешке он готов был ехать как угодно, хоть слоне, хоть на верблюде.
Они ехали долго, целый день, только раз остановились напоить коней.
В наступающих сумерках лошади шли не спеша. Видимо, дорога была им хорошо знакома — Самвел отпустил узду и дремал к седле. Борис последовал его примеру. Невдалеке печально и язвительно захохотал филин. Самвел встрепенулся и, приложив ладонь ко рту, ответил таким же хохотом. На тропу выскочил коренастый джигит в черной черкеске, сказал что-то по-грузински. Самвел ответил ему, похлопав лошадь Бориса по крупу.
— Кто это? — очнулся Борис от дремы.
— Часовой.
— А почему он смеялся?
— Я сказал, что везу барашка на шашлык.
Тропа привела на просторную лесную поляну. В одном её конце струился ручей, чуть поодаль был разбит шатер. Из шатра, услышав подъезжающих, выскочили несколько мужчин, передергивая на ходу затворы винтовок Узнав Самвела, они опустили винтовки, заговорили по-грузински.
— Ну вот, генацвале, — сказал Самвел, расседлывая коня, — мы и дома. Здесь тебя никто не тронет — ни бандиты, ни турки, ни англичане. И паспорт тебе здесь в горах не понадобится. Здесь — свобода.
Борис заметил, как изменился Самвел — в повадках его исчезла суетливость, здесь, в этих строгих горах, среди себе подобных, он был на месте. Неподалеку, в зарослях, раздалось жалобное душераздирающее мяуканье.
— Что это? — вздрогнув, спросил Борис.
— Это? — равнодушно оглянулся Самвел. — Как это по-русски называется. Большая кошка, в лесу живет…
— Рысь, что ли?
— Да-да, рыс.
Стемнело. На поляне разожгли костер, принесли бурдюк домашнего вина, лаваш, овечий соленый сыр. Мужчины расселись у костра, выпили темно-красного терпкого вина и запели. Многоголосая грузинская песня, мужественная и печальная, наполнила лесную поляну, как церковный предел. Небо усыпали крупные южные звезды.
Борис осознал, что давно уже не чувствовал такого покоя, не чувствовал себя в такой безопасности, как здесь, в горах, среди аджарских разбойников.
Самвел понял его чувства, отразившиеся на лице. Прервал пение и сказал:
— Эх, генацвале, оставайся здесь. Здесь никого нет — только горы и свобода… — Но тут же сам себе ответил:
— Нет, не сможешь ты здесь жить: абреком нужно родиться. Поживешь два-три дня, пока там не затихнет, потом отвезу тебя в город, а там уж — твоя воля.
Мужские голоса снова слились в прекрасную песню, и где-то в чаще этой песне ответила мяуканьем рысь.
Глава пятая
В Феодосии бушевала ночная гроза Гроза была сухая, без дождя. И от этого казалась особенно сильной. Молнии вспыхивали одна за другой и зигзагами падали в море, которое шумело грозно, гася их в высоких волнах.
Подполковник Горецкий не спал, он ждал гостя, а пока курил трубку, задумчиво глядя в окно на грозное небо Вот стукнула калитка, собака тявкнула радостно — свои, — послышалось приветственное бормотанье Саенко: “Сюда пожалуйте, его высокородие давно ждут… “.
Горецкий вышел в сени.
— Как дошли, Саенко? Без приключений?
— Все в полном порядке, ваше сковородие! — отрапортовал Саенко, вызвав улыбку на губах прибывшего.
Человек одет был скромно, в темное. Он снял картуз, пригладил волосы, и тут стало заметно, что лицо у него в пыли — сухая гроза вместо воды гнала целые потоки пыли. Он оглянулся привычно, ища в сенях рукомойник. Тут же неслышно возникла хозяйка, Марфа Ипатьевна, с чистым вышитым полотенцем в руках. Вытирая лицо, гость метнул из-под полотенца быстрый взгляд на женщину, оценил её неторопливые повадки и зрелую красоту, после чего поблагодарил скромно и прошел в комнату. За это время Саенко успел в кухне перемолвиться парой слов с подполковником.
— Какие вести из Батума, Саенко?
— Так что, ваше сковородие, вести неважные. Пропал он, пропал совсем, затерялся в городе где-то. Греки, прощелыги этакие, высадили его не в порту возле лавок, где сами пристают, а в стороне где-то. Обыскались его в городе — пропал, как в море канул. Ох и подлый же народ греки!..
— Однако, — помрачнел Горецкий, — один, без связей, без документов, далеко он не уйдет. Пусть справки наведут, нет ли его в тюрьме тамошней.
— Искали и там — пока нету…
Горецкий придал лицу выражение спокойной приветливости и вошел в комнату. Прибывший рассматривал его трубку и встретил Горецкого таким же приветливым взглядом. Был он возраста неопределенного, как говорят, — средних лет, но у мужчины это понятие включает большой промежуток. Темные влажные волосы серебрились у висков, вокруг глаз теснились морщинки. Одет он был чисто, и сидело все на нем, как свое. Горецкий знал про этого человека, что родился он в туманном Альбионе, что много жил и работал нелегально в России и странах Востока и что, несмотря на простоватый вид, этот человек занимает высокое положение в “Интеллидженс Сервис”.
— Рад видеть вас в добром здравии, мистер Солсбери.
— Я также весьма рад встрече с вами, мистер Горецкий. Здоров ли генерал?
— Вы имеете в виду Александра Сергеевича?
— Конечно, генерала Лукомского.
— Благодарю, и он, и Деникин благополучны.
Мужчины прошли в комнату, где накрыт был по русскому обычаю стол с водкой и закуской.
— Не обессудьте, — пригласил Горецкий, — живу сейчас скромно.
— Это даже хорошо, — улыбнулся гость, — я, знаете ли, привык в России к вашей еде.
— Итак, — начал гость, когда выпили, — вы знаете, что мое руководство с большим доверием относится к вашему шефу, генералу Лукомскому, чем к Главнокомандующему. Именно поэтому я встречаюсь сегодня с вами. Честно вам скажу, если бы Лукомский занял пост командующего Вооруженными Силами Юга России, помощь Его Величества, короля Георга, стала бы ещё существеннее.
— Мистер Солсбери, — Горецкий слегка поморщился, — должен вам сказать, что Александр Сергеевич не пойдет ни на какую авантюру…
— По-моему, — прервал Горецкого англичанин, — руководители Белого движения должны считаться с интересами правительства Его Величества. Мы поставили Добрармии уже более 100 тысяч винтовок, 2000 пулеметов, 315 орудий, 200 самолетов, 12 танков и намереваемся значительно увеличить эти поставки. Английское правительство открыло Деникину кредит в 15 миллионов фунтов стерлингов. Я не говорю уж о присутствии нашего флота, который при необходимости может производить артиллерийскую поддержку ваших военных операций…
— Простите, сэр, — вмешался Горецкий в горячий монолог англичанина, — мы безмерно ценим вашу поддержку и ни на минуту не забываем, сколь многим вам обязаны. Однако какие бы то ни были перемены власти в Особом совещании всем нам, и генералу Лукомскому в частности, — кажутся крайне нежелательными. Возьмите пример Колчака. Омский переворот восемнадцатого ноября и вручение Александру Васильевичу диктаторской власти — это казалось вначале почти всем спасением Белого дела в Сибири, но в действительности низложение Директории заставило отвернуться от адмирала эсеров, а вместе с ними — значительную часть крестьянства… Как бы то ни было, Директория сохраняла хоть какую-то видимость законно избранного правительства, оставляла надежду на переход власти к Учредительному собранию… Фактически Колчак сделал в Омске то же самое, что Ленин в Петрограде — разогнал Учредительное собрание… И вы видите, что первоначальные его успехи продлились недолго! Сейчас уже пали Екатеринбург, Кунгур, Пермь… Что будет дальше? Нет, в ситуации, сложившейся сегодня в нашей стране, разумный человек должен стремиться к сохранению статус кво.
Горецкий отложил вилку и даже забыл на время о своих обязанностях хозяина, впрочем, гостю тоже было не до еды.
— Однако Деникин кажется нам недостаточно твердым и решительным человеком для того, чтобы сломать хребет большевизму. В некоторых случаях он проявляет излишнюю мягкость. Он терпим к перебежчикам…
— Вы имеете в виду генерала Болховитинова?
— В частности.
— Болховитинов — храбрый человек, настоящий боевой генерал. То, что он служил красным — было лишь уступкой безвыходным обстоятельствам. При первой же возможности он перешел фронт. И вы знаете, что Антон Иванович разжаловал его, и только после того, как Болховитинов геройским поведением искупил вину, он восстановил его в звании.
— Допустим. — Англичанин кивнул и продолжил:
— Беда перебежчиков в том, что им не будут никогда до конца доверять… А если доверять им безоговорочно — вы можете приобрести в своем руководстве шпионов.
После деликатного стука открылась дверь, и хозяйка внесла на блюде высокий пирог.
— Отведайте, — она поклонилась, — это курник.
— Марфа Ипатьевна большая мастерица! — оживился Горецкий.
Гость попробовал пирога, похвалил, не отказался ещё выпить. Какое-то время в комнате было тихо, слышно было, как ветер бросает в окно горсти пыли и песка.
— Кстати, друг мой, — внешне мягко обратился мистер Солсбери к Горецкому, — какова судьба списка турецкой агентуры, которую наш батумский резидент отправил в Феодосию?
Горецкий помрачнел. Он встал, прошелся по комнате и проговорил:
— Мистер Солсбери, не будем играть, как у нас говорят, в кошки-мышки. Вы прекрасно осведомлены о том, что связной убит, а список пропал.
— И что же убийца? Мне говорили, что ему удалось бежать. Неужели это правда?
"Хорошо же у тебя поставлен сбор информации, — сердито подумал Горецкий. — Только что же тогда своею агента вы вовремя не перехватили?”
— Это не совсем так… бежал не убийца, а человек, случайно оказавшийся на месте преступления. Вина его не была доказана.
— Разве то, что он сбежал, не доказывает ею вину? — прищурился мистер Солсбери, но тут же стал серьезным и посмотрел открыто в лицо Горецкому. — Разумеется, я понимаю, что дело это сложное Я сам допустил здесь некоторые ошибки. Нужно было приехать в Феодосию раньше и перехватить агента сразу с парохода. Но непредвиденные дела задержали меня. Здесь, в России, никогда нельзя ничего рассчитать.
— Честно говоря, я не хотел бы сейчас вдаваться в подробности этого дела, — хмуро проговорил Горецкий.
— Понимаю, — протянул гость — Понимаю также, что в Феодосию вы приехали не только затем, чтобы вдали от Ставки встретиться со мной для приватного разговора. Можно было бы выбрать место поближе. У вас свои сложности с турками. Происходит утечка информации.
Горецкий встал из-за стола и сделал вид, что занят выколачиванием трубки.
— Не буду настаивать. Как это говорят у вас в России, вы не хотите выносить сор из избы.
Мистер Солсбери говорил по-русски очень хорошо, но последние слова нарочно произнес с сильным акцентом.
— Смею лишь уверить вас, что следствие ведется, и я надеюсь в ближайшее время найти подлинных виновников, — повернулся к нему Горецкий.
— Надеюсь, — промолвил англичанин несколько сухо.
Горецкий понял, что ему следует срочно разрядить атмосферу.
— Видите ли, в чем дело, господин Солсбери, — начал он, осторожно подбирая слова, — ситуация с батумским связным весьма сложная. На первый взгляд все просто: он вез список турецких агентов для передачи вам, и раз список пропал, то следовательно, убили его турки. Каким образом им стало известно, что агент везет список?
— В Батуме ничего не случилось, — строго сказал мистер Солсбери. — Однако была информация, что утечка произошла здесь, у вас, в контрразведке.
— Допустим, — нехотя согласился Горецкий, — допустим, что турки узнали про список от предателя из контрразведки. Но если туркам стало известно, что Махарадзе везет список для передачи вам, то почему же они не подождали с убийством и не выследили человека, который придет на встречу с Махарадзе? Они, конечно, не предполагали, что это будете вы, но все равно, английский резидент в Крыму представляет для них большую ценность.
— М-да, в убийстве Махарадзе нет логики, — задумчиво проговорил Солсбери. — И что же вы предприняли в таком случае?
— Человека, которого мы задержали за убийство, элементарно подставили. Все шито белыми нитками — его усыпили с помощью кокаина, который добавили в вино, чтобы он не смог очнуться и уйти из номера.
— Что собой представляет этот человек? — заинтересовался англичанин.
— По иронии судьбы я оказался с ним знаком по прошлой, довоенной, жизни. Итак, это молодой человек, лет ему, кажется, двадцать шесть — двадцать семь. Прибыл в Феодосию несколько дней назад совершенно один, без семьи, без друзей и без денег. Он здоров, хорош собой, достаточно силен и, как я помню по прошлому, далеко не глуп. В Крым прибыл якобы для розысков пропавшей сестры.
— Удачный повод, — вставил мистер Солсбери.
— Я наводил справки, ничего про сестру его не известно. Само по себе это не так подозрительно — одинокая молодая девушка могла сгинуть в этом котле без следа, но подозрительны совпадения. Я сам в Феодосии недавно, и вот, сразу встречаю старого знакомого, своего ученика, да ещё при таких подозрительных обстоятельствах. Что было делать? Оставить его в контрразведке? Есть там у них… заплечных дел мастера, выколотят любое признание. А если и вправду Ордынцев не виноват ни в чем? Тогда его расстреляют как турецкого шпиона, и мы никогда не увидим списка и не узнаем, кто же убил Махарадзе. И вот я решил сделать так, чтобы этот человек, за кем никто не стоит и которого никто не знает, попал в Батум. Турецкая резидентура базируется в Батуме, корни этого дела — там. Устроить ему побег и оставить здесь — было бы неосторожно, потому что рано или поздно он опять попал бы в контрразведку. Что делает человек, оказавшийся в Батуме без денег и документов? Ищет своих. Вот я и дал задание своему человеку в Батуме, чтобы он по прибытии Ордынцева в Батум устроил за ним слежку, постарался выяснить, не выйдут ли с ним на связь турки, и не укажет ли он сам каких-либо контактов. Если же Ордынцев является действительно тем человеком, за которого себя выдаст, и если оказался он замешанным в убийстве батумского связного случайно, то моему человеку даны инструкции с ним связаться и позаботиться о нем.
— И каковы известия из Батума? — поинтересовался Солсбери.
— Пока никаких, — развел руки Горецкий.
Он не собирался рассказывать настырному англичанину, что его человек в Батуме упустил Ордынцева, что тот как в воду канул. Не собирался он также информировать своего гостя о том, что хозяин гостиницы “Париж” Ипполит Кастелаки исчез бесследно из дома три дня назад.
Гроза ушла, так и не пролившись дождем. Зарницы вспыхивали теперь далеко за морем. Горецкий с гостем выпили по русскому обычаю чаю из самовара, поговорили о политике, и мистер Солсбери собрался уходить.
— Беседа наша не закончилась, — сказал он на прощание, — у меня в Феодосии ещё кое-какие дела, если будут известия из Батума — вы всегда можете найти меня на броненосце “Мальборо”. Там, знаете, как-то спокойнее жить, чем в гостинице, даже самой приличной.
— Совершенно верно, — согласился Аркадий Петрович. — Саенко, проводи гостя!
Саенко повел мистера Солсбери в порт через весь город. Улицы на рассвете были пустынны, только раз остановил их патруль, но Саенко предъявил документы, и солдаты придираться не стали.
"Ох и здоров этот мистер! — уважительно размышлял Саенко, глядя, как англичанин вышагивает своими длинными ногами по мощеным улицам. — До слободы версты четыре будет, все в гору, да обратно столько же. Вроде бы по повадкам из богатых, а идет себе да идет, да как ходко. Я сам скоро запыхаться начну”.
В порту, проводив англичанина до места стоянки катера, Саенко не стал ждать отплытия, а свернул вбок, вдоль самого берега, быстро проскочил пакгаузы, пролез через дыру в заборе и вышел с территории порта. Потом он прытко устремился по берегу моря, стремясь найти тропинку вверх, чтобы миновать город и сразу оказаться в Карантинной слободке.
Он шел быстро, ворча по дороге себе под нос, что рассвет вот уже скоро, а он, Саенко, в эту ночь не спал нисколько, хоть вполглаза. Дойдя до маленькой бухточки, он услышал голоса. Мелькал свет керосиновых фонарей. На берегу суетились какие-то люди, среди которых Саенко узнал знакомого рыбака Андрона Салова. Остальные были полицейские. Любопытный Саенко пристроился за камнем и стал наблюдать. На берег вытащили рыбацкие сети, в них болталось что-то большое, опутанное водорослями.
— Так что, ваше благородие, не извольте сумлеваться, я его не трогал, — бормотал Андрон, оглядываясь на пристава. — Как увидел, что утопленник, так сразу к вам побежал. Сети, конечно, жалко, ведь порежете их.
— Да уж не будем мы покойника из твоих сетей выпутывать! — сердился пристав, видно было, что ему хочется спать и злится он на Андрона за то, что прибежал в полицию ночью, не мог до утра подождать.
Труп освободили от сетей и водорослей, пристав склонился над ним, брезгливо кривя губы.
— Лицо не попорчено, хоть и раздулся в теплой воде здорово… Да это никак Кастелаки, из гостиницы. Как раз он третьего дня пропал… С чего это он топиться вздумал? Пьян был, что ли…
Поделиться книгой: