— Бен Ладен пришел, — сказал Ваня, когда я появился в боксе № 3. — Здравствуй, Бен Ладен!
— Здравствуй, Березовский! — отвечал я. — Как дела?
— Да, поганые все-таки вменили часть вторую, — сообщил Ваня. — Мать, прокурор, свидетели — все на пиздюка давили, и он показал, что участвовал вместе со мной. Все, теперь часть вторая.
Шапочку свою Березуцкий носит как колпачок юродивого. У него неправильное русское лицо, северные черты, светлые глаза. В лице заметна легкая деформация. Все ужимки, гримасы, манеры у Березуцкого — юродивого русского типа. Мне он безоговорочно внушает симпатию. По-видимому, и я ему. Отчего, никогда не будет выяснено. «Химия», — многозначительно говорят в таких случаях американцы. Верно и то, что такого вот Ваню Березуцкого, возможно, я уже встречал на берегу Ладожского озера в XII веке. Он был в лодке, а я сидел на лошади, на берегу. Помню, что видел его сверху.
Меня уводят в зал заседаний. «Удачи тебе, Бен Ладен!» Бен Ладеном он стал меня называть после того, как в автобусе Цыганок обратился ко мне из своего бокса: «Бен Ладен здесь?»
— Удачи тебе, Иван.
В этот день показания дает умный и стойкий Сергей Аксенов. В перерыв ко мне прорывается бригада НТВ. Суют в руки листок. «Завтра день Российской Конституции. Перед Вами выдержка из Конституции, касающаяся прав человека. Что Вы думаете о правах человека?»
«Сегодня утром на сборке я разговаривал с заключенным. Ну, о наших тюремных делах. Вдруг я обратил внимание на чудовищные широкие подживающие шрамы на его руках и запястьях. Это что? — спрашиваю я его.
— От наручников.
— Что, тебе так затянули наручники? Шрамы шириной сантиметра в три или в пять?
— Электричество подключали. Пытали следователи.
И мой собеседник перевел разговор на другой путь. Права человека? Конституция? Да в России сегодня Средние века.
Свернув аппаратуру, бригада НТВ удалилась.
В свою родную хату № 125 я добрался в этот день поздно. Но, добравшись, почувствовал глубокое удовлетворение. Поел, сообщил сокамерникам тюремные новости и новости облсуда. Собрался залезать на свою пальму и обратиться к письмам Ленина, как вдруг открылась кормушка. Продольный ударил ключом, требуя нашего внимания. «Савенко. Будь готов с вещами к семи вечера». И в качестве особого благоволения сообщил: «Поедете в другую тюрьму, в СИЗО-2 за Волгу».
Игорь сказал, что он «в ахуе». Я подарил ему книгу «Моя политическая биография». Санек Лукьянов (ему заявили статью 228-ю часть 4-ю) «гнал», но он отвлекся и попросил меня подписать на память не помню какую брошюрку. Мы быстро собрали мои вещи. И сели дожидаться. Когда кто-то уходит из камеры, всегда образуется неловкость. И непонятно, кому хуже — остающимся или переводимому. Игорь сказал, что СИЗО-2 — это Энгельс.
В тот вечер меня не увезли, но, словно бы в насмешку, повезли на следующее утро. В страшный мороз свели на первый этаж, и там я поставил на продоле свои вещи и сел в клетку в адвокатской, где меня заперли. «Словно бы в насмешку» я употребил, поскольку то был День Ельцинской Конституции. В клетке было морозно, и я быстро замерз, невзирая на мой пугачевский тулупчик. Прибывающие в выходной день на службу soldaten, новая смена, прошествовали мимо меня, выражая свое удивление: «Куда это тебя?», «За что это Вас?» или взглядом.
Наконец меня свели вниз и вывели из тюрьмы, с 3-го корпуса. С корпусом я попрощался про себя, ибо было мне здесь не так уж плохо, могло быть хуже. В течение пяти месяцев третьяк служил мне настоящим домом, отсюда я выезжал в суды, сюда возвращался после судов, озябший и изголодавшийся, здесь я с наслаждением протягивал кости и засыпал после отбоя. Здесь я читал Ленина и Достоевского, глядел из окошка на тюремную стену… «А какие здесь прогулочные дворики!» — вздохнул я и шагнул из двери. Поднял свои баулы в воронок, влез сам и сел в голубятню с вещами. Солдат закрыл меня, взял на борт двух soldaten с вышки с карабинами (одним из них была женщина с накрашенными губами), и мы поехали. Холод стоял дикий, хороший хозяин собаку не выпустит. В голубятне я размышлял о превратностях судьбы.
Привезли меня всего лишь на главный Первый корпус централа. Повсюду было так пусто, как может быть пусто в центральной тюрьме утром в праздник Дня Конституции. Меня доставили в один из двух отстойников в углу, на сей раз в тот, из которого по прибытии в централ 5 июля меня вежливо спросили: «Уважаемый?» Там я стоял, отогреваясь, чувствуя себя как Жюстин в книге де Сада «Жюстин, или Приключения добродетели». Разбойники передавали меня из рук в руки, мне нечего было беспокоиться, куда-то они меня доставят. Я стоял один и наслаждался. Тишиной и Теплом. Ко мне подошел начальник шнырей и попросил автограф. Потом пришел начальник склада — приземистый хитрый русский пацан с расшлепанным носом, и мы поговорили с ним. В душе моей был святой покой и никакой тревоги. Главное — мне было нехолодно в тулупе и шапке. Есть я не хотел. На будущее мне было наплевать. Я готов был встретить любое будущее. Любые перипетии.
Довольно быстро мной начали заниматься. Часа через два. Вольный человек за это время уже весь бы изнервничался. Я же себе размышлял о вещах, к тюрьме не имеющих никакого отношении. Я никуда не торопился, забот у меня не было. Если бы я захотел в туалет, я вызвал бы шныря, а он — конвойного. Забот у меня не было, мною даже слишком рано начали заниматься. Я бы еще постоял там.
Меня обыскали в обширной комнате для шмонов. Произошла некоторая заминка с моими вещами, сданными на склад. Наконец их нашли (я по небрежности не перебрал эти вещи. Позднее выяснилось, что исчезли часы, подаренные мне Кирсаном Илюмжиновым). Затем меня и мои вещи подвергли обыску в комнате для обысков. Там стоят большие столы, а на полу лежат деревянные такие настилы. Офицер с длинным лицом и высокой тульей фуражки, производивший обыск, спросил меня, зачем это меня переводят. Я сказал, что не могу ответить на его вопрос. Не знаю.
Отшмонав, меня погрузили совершенно одетого в тот же воронок в ту же голубятню. Офицер с большим пакетом, в нем были мои документы, сел в кабину, солдаты ко мне лицом, к моей голубятне, и мы выехали из тюрьмы. Две машины ДПС с мигалками и сиренами были уже там, и мы помчались. На воле было солнце и мороз крепчал.
Через определенный отрезок ледяного времени я уже стоял в теплой маленькой клетке в СИЗО-2, в тюрьме. Находящейся внутри зоны № 2. Рядом с моей клеткой имелись два кабинета: прямо — дежурного офицера, куда была открыта дверь, направо находилась дверь, ведущая в кабинет начальника по режиму, дверь туда была закрыта. Время от времени мимо проходили легкоодетые, в гимнастерках и шлепанцах soldaten. Из клетки я видел угол ухоженного коридора с широкими окнами. Время от времени проходили или приносили что-либо шныри в черных рубашках и черных брюках. Но без головных уборов. На третьяке шныри ходили в уборах. Затем меня отвели к заместителю начальника СИЗО-2 капитану Шальнову. Молодой человек этот в очках с небольшими плюсовыми диоптриями сообщил мне, что мы с ним земляки, он родом из Балахны, что неподалеку от города Дзержинска Горьковской области, где родился я. Шальнов и сообщил мне, что я переведен по приказу Управления, и он не мог иметь в виду никакое другое Управление, кроме ГУИНа. Он сообщил мне, что я буду сидеть в камере 39, на втором этаже. В сокамерники они мне подобрали «самого развитого человека, какого можно достать». «Статьи, правда, у него тяжелые», — сказал Шальнов, и меня увели. Телевизор, успел узнать я у Шальнова, в двухместных камерах не разрешается.
До этого момента СИЗО-2 мне нравился. После этого момента двойка стала стремительно падать в моих глазах. Звучала эта тюрьма, я прислушался во время шмона, металлически тяжело. Жестко. После патриархальной поэзии третьяка мелодия была резкой. Во время шмона у меня безжалостно раздробили мыло. Размотали туалетную бумагу. Изъяли шампунь и крем для рук. Перебрали все до последнего листочка мои бумаги. Отобрали все письма и отнесли их для прочтения Шальнову. Заставили раздеться догола, приседать и даже показать уши, открыть рот, показать ступни. Ну, само собой, вывернуть носки. Таким образом распотрошенного меня уговорили пойти в баню (я отказывался уходить с продола, пока не будет решен вопрос с моими письмами, пока их мне не отдадут.) Наконец меня подняли наверх, там всего два этажа. Отперли тяжелую дверь № 39. Затем решетчатую дверь. В хате в трусах и белой шапочке стоял Прохор, сутулым крючком, и улыбался…
Так вот, с деревянного пола хаты 39 на босых ступнях мне скалился Прохор. За участие в убийстве двоих у Прохора мог быть пыж, но ему пыжа не дали. Однако и срок в 20 лет на себе тащить тяжело. Все четыре дня, пока мы сидели с ним вместе, я это чувствовал. Мне тоже было тяжело. Прохор хотел жить, хватался за соломинку. Он стал развивать передо мной свои планы. Он сделает так, что выйдет на свободу через пять лет и станет чемпионом России. Ему сказали, что возможно дать взятку и часть срока ему снимут. Он сообщил мне, сколько всего денег нужно дать, но ему оставалось достать, кажется, 17 тысяч долларов. Жена его, сказал Прохор, отказалась продать машину. «А на чем я буду ездить?» — воскликнула жена. Самое удивительное, что Прохор жену не осуждал. Возмутился я: «Прохор, она — сука! Как ты можешь ее не осуждать. Если есть шанс получить за бабки кусок жизни, то какое она имеет право тебя его лишать! На чем она будет ездить, а?! Пусть ходит пешком».
Во внешности Прохора часть от национал-большевика Володьки Московцева: рост, сутулость, лысая, черепообразная голова, а другие запчасти — рот, нос — взяты от приятеля моего детства Кольки-Кадика. Soldaten — двое казахов, один азер и двое русских — ассистировали при моем прибытии в хату. Чуть приоткрыта толстая дверь, за ней чуть приоткрыта решетчатая, и в хату боком втискиваюсь я с сумками. И дверь, и дверная решетка выкрашены ярко-синей краской. И эти краповые казахи в камуфляже и краповые русские и краповый азер — весь тюремный интернационал дубаков открыли рты. А еще собаки рычат. «Здравствуй, Прохор!» — называется сцена.
Прохор тотчас же ознакомил меня с историей камеры. Оказалось, что в 39-й сидел вор в законе Петруха, который упоминается у меня в книжке «Охота на Быкова». «Всю тюрьму держал», — сообщил Прохор. Еще в 39-й сидел мэр города Балаково Саулин. Сейчас он на воле и служит начальником Департамента лесного хозяйства РФ, он генерал-майор. Ловчий Его Величества. А еще Володя Пентелюк, национал-большевик. «Твой подельник здесь сидел», — сообщил Прохор.
В 39-й хате были настоящие нары, а не шконки. То есть это деревянные такие два настила. Один на уровне метра от пола, а второй на уровне метров двух. Если я или Прохор (а позднее Паша Рыбкин) переворачивались, то скрипели вторые нары, и весь пол хаты перекашивался вслед за ними. Посередине хаты там стоял на железных рельсах стол, варенный из листового железа. И вдоль стола две откидные лавки. Когда не хочешь сидеть, лавки можно было прижать к столу. Все пространство 39-й было безрадостное. Между тем Прохор сказал мне, что 39-я чуть ли не вдвое больше обычной двухместной хаты на двойке. От стола до противостоящей нарам стены там имелось пространство шириной где-то в метр и длиной метра в три. Правда, квадратный метр его занимал дальняк со слоником и двумя ступенями. На двух квадратных метрах привилегированного пространства можно было резвиться сколько душе угодно. Позднее по вечерам Паша Рыбкин там, стоя на руках, отжимался от пола.
Там было окно. Где-то 40 сантиметров на 80 сантиметров. Вряд ли больше 1/4 от тюремного окна третьяка. Бойница эта была к тому же густо запаяна железными прутьями и железными полосами, сквозь щели которых светился далекий Божий День. Вряд ли через самые большие щели можно было просунуть шариковую ручку. К тому же отсутствовала вытяжка. Потому Прохор и щеголял там в полотняных трусах. Разреженный, без кислорода воздух Прохору гонял вентилятор. На следующий день утром шнырь, к счастью, вынул стекло из бойницы, подползя к нему с крыши. Сделал он это по приказу начальства, я успел вечером сдать заявление на выемку стекла. Дышать стало лучше. Мастер спорта по самбо Прохор был заброшен в 39-ю часа за два до моего прибытия. Он, впрочем, уже сидел здесь в свое время с мэром Саулиным.
Тюремная реальность, я уже декларировал это единожды, — это царство крупного плана. Грубая тюрьма внутри зоны была построена в городе Энгельсе в начале 90-х годов, вероятнее всего, архитектором, знавшим о существовании Филиппа Старка. Старковскими были вышеупомянутые нары — два деревянных настила, забранных в железные угольники и стойки. Старковским же был длинный стол из железных листов и рельсов. Старковскими были чудовищные лавки-складни, способные отрезать ногу, если нога попадется. Но самым старковским предметом была раковина-ящик, сваренная из стальных листов и насаженная на трубу. Решетчатая дверь также была старковская, веселенькая, ярко-синяя с огромным коробом замка. В решетчатой двери был узкий вырез на высоту миски и кружки — через вырез нам впихивали еду.
Именно в год, когда в городе Энгельсе посреди зоны строили БУР, позднее переквалифицированный в тюрьму, в 1990-м я прилетел в Нью-Йорк для промоушен-кампании своей книги «История русского панка». В Нью-Йорке мои модные издатели Grove-Weidenfeld поместили меня в отель, где все комнаты были обставлены дизайнером Филиппом Старком. Разумеется, я не мог предположить, что через 12 лет окажусь в тюрьме, построенной и снабженной внутренними аксессуарами подражателями Старка. Вероятнее всего, тюремный стиль 90-х совпадает с манерой Филиппа Старка, но не исключено и заимствование.
Тюрьма еще полна деталей, позаимствованных из
Но следует вернуться на двойку. Утро там начиналось с того, что задолго до шести принимался переворачиваться надо мной Прохор. (Прохора убрали на четвертый день. Жаль, что убрали. Я прочел только 130 страниц принадлежащей ему книги «Тотем и табу» и не успел дочитать, вот жалость. Меня интересовали там некоторые тяжелые мысли Фрейда. Интересно, что фрейдовская работа вся пропитана идеями Фрэзера. Фрэзером же, исследователем примитивных племен и их верований, в значительной степени интересовался и вдохновлялся и Гитлер. Самая известная книга Фрэзера — «Золотая ветвь».) Я лежал под ним, над головой у меня было это чудовищное якобы окно. По окну нельзя было понять ничего: ни время суток, ни погоду. Оттуда не шел воздух, да и свет, если бы он просачивался, его можно было уловить, лишь отойдя к двери камеры, тогда только просвечивали ножевые полоски. В общем, это был такой глухой конец света, закуток чулана.
Спать там после шести утра и до десяти вечера запрещено. В шесть ровно soldaten звериным голосом орали: «Подъем!» Раздавались зуммерные сигналы радио. С плаца на зоне из морозной тьмы (точнее, из щелей в морозную тьму) заключенные зоны принимались кричать: «Спасибо зарядке — здоровье в порядке!» А по радио зоны в это время транслировали какие-то фашистские команды, за нашим поведением обязательно следили soldaten, то и дело щелкая волчушкой. Заказанных на суд-допросы обыкновенно выводили около восьми, тотчас после поверки. Поверка производилась через зарешеченную дверь. На суд-допрос ты выходил в коридор и становился носом в стену, руки за спиной. Soldaten называл тебя: «Савенко!» А ты откликался, называл ФИО, год рождения, статьи. Тебя присоединяли к сотоварищам зэкам, выводили на продол и сажали на корточки носом в стенку, руки на затылке. Солдаты-казахи обычно ходят за спинами и следят, чтобы заключенные не разговаривали и не вертели головами. В качестве наказания следовал тычок или удар дубиной в спину. Когда до тебя доходила очередь, тебя подымали и шмонали, как луковицу. Свои вещи ты бросал на пол одну за другой. Передавал soldaten трусы, тот ощупывал пояс и заглядывал в трусы. Ты обязан был вывернуть носки, открыть рот, показать уши и подошвы. Присесть в голом виде, для того чтобы то, что у тебя, предположительно, зажато между ягодицами, вывалилось. В общем, налицо были все признаки фашистского режима. Я необоснованно употребляю глагол прошедшего времени «были», поскольку двойка никуда не исчезла. И зона на месте, и тюрьма на месте, она лишь ждет новых постояльцев. Двойка изначально была построена как колония для криминальных лидеров ОПГ и членов ОПГ. А тюрьма внутри колонии была задумана как БУР. Режим внедрили соответствующий. Ломающий человека.
ГЛАВА 17
15 декабря я сидел в клетке в суде Волжского района города Саратова. Бегал вонючий доберман, играя со звероподобным сержантом. Как я попал в Волжский суд? У нас там была пересадка по пути из областного суда в тюрьму в г. Энгельс. Мой подельник Сергей Аксенов, я слышал, беседовал со встреченным знакомым зэком в соседней клетке. Таким образом, у нас была пересадка. Сквозь лай добермана я успел услышать по радио, что в спецколонии строгого режима умер ичкерийский генерал Салман Радуев. Смерть моего соседа сверху в Лефортово (я одно время сидел в № 46, а Радуев надо мной на втором этаже, в 101-й хате) меня ошеломила. Я не ожидал от власти
Когда к 17 часам мы подъехали к нашей второй зоне, из нее доносились звуки бодрой фашистской музыки — это рабочие зэки возвращались с работы. Потому нам пришлось целый час мерзнуть в наших ледяных боксах в тюремном автобусе. С пяти до шести в зону и из зоны никого не впускают и не выпускают… Влетев наконец в тюрьму, мы были подвергнуты унизительному, как всегда, шмону на сквозняке в коридоре. Только обыск производился в очень ускоренном темпе. Смена soldaten торопилась обшмонать нас, чтобы успеть на последний автобус, выходящий в Саратов.
Дома, в 39-й, я обнаружил молодого человека Павла Владимировича Рыбкина. А Прохора от меня убрали. Почему? Одному Господу известны пути странствия мысли начальства, то есть наших тюремщиков. Впрочем, возможно, меня и Прохора разъединили потому, что мы с ним порешили накануне создать новую религию. Подслушали?
Своим чудачеством славятся англичане. Русские могут посоперничать с англичанами и, пожалуй, выиграть. Странных эксцентриков и чудаков в русском народе хватает. Традиция русского юродства дала России немало оригиналов. Достаточно упомянуть темного, демонического юродивого Распутина. Другое дело, что светлые юродивые у нас редкость. Паша Рыбкин — единственный в своем роде тип. Те короткие две недели, отсиженные мной на двойке, я возвращался, помню, домой в 39-ю хату с отрадным чувством: сейчас я увижу святого Пашу.
Паша — это такое головастое мускулистое существо с выдвинутой вперед мощной нижней челюстью, развитыми скулами, крупными зубами, светлыми глазами под выпуклыми надбровными дугами. Крупные уши. Молодой лоб бандита, бритый череп, мощная шея, броня очень хорошо развитых мышц. Даже на шее и округ коленных чашек у Паши ремни мышц.
К своим тридцати годам Паша собрал приличную коллекцию не совсем обычных для русского человека привычек и норм поведения. Паша питался в основном своей, не тюремной овсянкой, доставая ее из сидора, овсяным же печеньем. Овсянку он заваривал. Паша — вегетарианец, хотя со мной из вежливости пробовал сало и колбасу. Чай Паша не пьет, пьет кипяток. В баню со мной Паша не пошел, по каким-то причинам он в баню не ходит. Точнее, в банное помещение он зашел, но простоял в предбаннике.
По камере Паша бродит босиком и в широких хлопчатобумажных шортах, словно он атлет в Калифорнии, а не зэк в ледяном поле близ города Энгельса. Паша одет минимально. Два или три раза мы вышли вместе с Пашей на суд-допрос. Я вышел в тулупчике и в черной лыжной шапке до бровей. Паша вышел в шортах, практически голый. Но с ворохом вещей под рукой. Эдуард Вениаминович, ведь все равно на шмон раздеваться?
Персонал изолятора относился к Паше с неким насмешливым пониманием, как к юродивому, с которого взять нечего, потому и чего спрашивать. Одно слово: Рыбкин. Можно при желании вообразить Пашу и иным: в черном костюме, челюсть вперед, командующим целым взводом охранников. В жизни Паша заведует охраной некоей фирмы. В этот раз Паша обвиняется в хищении драгоценного металла: 1300 граммов золота. Павел уверен, что выйдет из тюрьмы по решению суда не осужденным. Ибо его подельник — глава фирмы, пятидесятилетний инвалид (он не содержится в заключении, живет под подпиской о невыезде) взял всю вину на себя. Паша утверждал, что сидел по различным обвинением уже раз восемь-десять, но еще ни разу не был осужден. К тому времени, когда его кинули ко мне в № 39, он сидел на двойке четыре месяца.
Постоянно спокойный, довольный, ровно веселый и доброжелательный, Паша — лучший из возможных сокамерников. Это русский человек в его лучшем проявление чудака и светлого юродивого. Каждое утро Паша начинает с упражнений на своей верхней шконке. Его упражнения необычны и близки к йоге. По крайней мере, я доселе подобных не наблюдал. Так, например, лежа на спине он долго издает странные звуки диафрагмой живота. От таких утренних упражнений Паши Рыбкина я увел, ну своровал, одно: наконец научился правильно качать шею. С утра, на шконке, Паша делает, сплетаясь и расплетаясь, свои упражнения около часа. К семи утра, когда нам включают розетку, и после того, как я заварю себе чай, он делает себе завтрак: заваривает овсянку и кружку кипятка.
Во второй половине дня Паша перемещается на наши «лишние» два квадратных метра вдоль стола и вытворяет там дикие вещи. Отжимается на руках, стоя вертикально вниз головой, отжимается на одной руке, но на эти изуверства я предпочитаю не смотреть. Мне завидно.
Кроткого нрава, как голубь божий, Паша обычно встречает меня, явившегося с суд-допроса, кружкой горячего чая. Его светлая спокойность в местах, где все нервничают, выгодно выделяет Рыбкина. Я не успел понять, для чего он живет, но сам тип такого странного русского человека мне нравится. Нахватав там и сям восточных и западных упражнений, Паша сплавил их воедино с русской юродивой дурачковой странностью, и получился вот такой бандит, воин, чудак. Паша безоговорочно прочел две принадлежавшие мне книги по истории: «Империя» Фоменко/Носовского и «Древняя Русь и великая Степь» Льва Гумилева. Не знаю, что он там понял в них. Но исполнительно прочел два толстенных, полных дат и нелегких для понимания тома. Через несколько дней в автозэке меня посадили в стакан, а Пашу в общак, мне довелось услышать, как Паша пересказывал содержание томов зэковскому обществу. «Там, пацаны, написано, что татарского ига не было, что они нас никогда не побеждали!»
«Нас никто и не побеждал никогда», — донеслось ко мне в стакан патриотическое мнение собравшегося в автозэке общества. На сообщение Паши, что Иванов Грозных было аж четверо, а не один, как учит нормальная история, на это заявление автозэковскоя собрание отреагировало тем, что рассыпалось на мелкие группы. Согласно занимаемым местам, я полагаю, соседи скучковались с соседями и неквалифицированно стали обсуждать те малые сведения, которые имела каждая группа. Забыв о четырех Иванах Грозных вместо одного. Особенный интерес зэков закономерно вызывали опричники. Собачьи головы, притороченные к седлам, и метлы опричников в частности действовали на воображение заключенных. Они загудели в общаке, как растревоженный улей. Из стакана я их не видел, разумеется, но слышал неплохо. Самый сильный удар зэковскому обществу Паша нанес тем, что Христос родился не 2002 года назад, но «совсем недавно», всего тысячу лет назад, и не в Вифлееме в Палестине, но в Константинополе: «Где ты такое слышал?» — занялись зэки Пашей, поскольку вопрос этот серьезный, и требовали разборки. Пашин радостный голос святого бойскаута утонул в хоре зэковских строгих, насмешливых и неверящих голосов. Паша Рыбкин радостно свалил ответственность на меня. «Эдуард Вениаминович дал мне книжку за Христа почитать. У Эдуарда Вениаминовича особые книжки…» Насмешливый голос из хора посоветовал Паше быть осторожнее в своих чтениях, а то его обвинят и накажут по тем же статьям, что и Эдуарда Вениаминовича.
Мы с Пашей отлично ладили и получали удовольствие от общества друг друга. В те дни, когда я не ездил на суд-допрос, нас выводили в срезанный сбоку бетонный замороженный куб, где мы с Пашей, два энтузиаста, дружно бегали. Затем Паша выполнял свои диковатые упражнения по единоборствам, бил ногами и кулаками воображаемого врага, у него была своя собственная система, я уже упоминал. Я представляю, какими любопытными отморозками выглядели мы с Пашей в глазах персонала СИЗО, всех этих добрых, злых, активных и пассивных фашистов по долгу службы! Да и в глазах нормальных зэков или шнырей. В тюрьме, кстати сказать, я обнаружил, что имею, оказывается, обширные познания. В истории, географии, этнографии, жизневедении, в мистике, политике и войне.
Паша высказал мне однажды и повторил затем в последние часы моего пребывания на двойке: «Эдуард Вениаминович, по своим параметрам Вы как вор в законе старого образца».
Очевидно, лицо мое изобразило такую степень иронического неверия, что Паша даже поднял руки, призывая в свидетели то ли небеса, то ли потолок камеры № 39. «Судите сами. У Вас нет ни семьи, ни детей. Нет имущества. Нет постоянного места жительства. Нет никаких сбережений. Нет даже прописки. Кроме этого, Вы, Эдуард Вениаминович, мудрый человек. Я бы лично предложил Вас короновать».
Я посмотрел на Рыбкина строго. «Павел Владимирович, не кощунствуйте», — сказал я. Я заявил, что не смогу стать вором в законе прежде всего потому, что имею «косяк» по линии морали. Написал несколько аморальных книг. Где имеются нестандартные сцены.
«Да хуйня это все, Эдуард Вениаминович, — сказал Паша. — Вон Отарий Квантришвили сидел за изнасилование, а вором в законе стал. Сейчас другие нравы…»
Часть Паши осталась скрытой для меня, как айсберг. Понятно, что он недаром попадал десяток раз в тюрьму за преступления, которые не удавалось доказать. Очевидно, что Паша живет рядом с преступлениями, как, живя в лесу, живут рядом с деревьями. Жаль, что я не посидел дольше с русским чудаком Пашей Рыбкиным. Когда ключник открывал мне двери, Паша обычно стоял там на лавке, босиком, улыбаясь всем личиком парубка-неандертальца. «Добро пожаловать, Эдуард Вениаминович!» Если же он не говорил: «Добро пожаловать!», то выглядел именно так, что «добро пожаловать!» Я считаю Пашу странным и потому приятным молодым человеком. Думаю, и Паша расценивает меня как чрезвычайно странного персонажа.
Паша согласился со мной, когда я сообщил ему, что существует еще один мир, более высокий. Метафизический. И что я большей частью живу в том, метафизическом, мире. Несколько раз мы с Пашей беседовали о метафизическом, трансцендентном мире.
ГЛАВА 18
Кормили на двойке плохо. Утром — каша, утопленная в подозрительного происхождения желтом жире. В обед — «щи в солярке» — как я их называл — гнусное пойло и деревянные макароны на второе. Сносных блюд было два: сырая резаная свекла и вареная рыба. Если отделить ее от кости, извлечь из гнусного масла, промыть, а потом заново заправить чуть-чуть постным маслом, то можно употреблять внутрь, представляя, что это рыбный салат.
На третий, кажется, день моего пребывания на двойке со мной встречался начальник изолятора подполковник Магомедов. Я был вызван в тот же кабинет, где меня принимал Шальнов. По совету Прохора я попросил перевести нас в большую камеру, в тюрьме было несколько пустых «рабочек», где только решетка отделяет зэков от коридора. В «рабочке» разрешалось иметь телевизор, потому мы туда и намылились. Магомедов сказал, что решит эту проблему. Помимо этого, я попросил выдавать нам плитку на время приготовления. Прохор посоветовал выпросить у Магомедова разрешение спать днем, но это пожелание Прохора я не озвучил. Еще я попросил выводить нас, обитателей 39-й хаты, на прогулку во двор, а не под крышу. Обыкновенно заключенные второго этажа гуляли в крытых хатах на этом же этаже. Один раз я успел сходить туда с Прохором.
Прогулочная представляла собой мрачноватую цементную клетку с решкой вместо двери. Вверху над головой — также решетка, а над ней высоко — стропила крыши тюрьмы. Я пробежал тогда 1530 шагов, а Прохор сделал свои упражнения по дзюдо. Подошел soldaten, охранявший нас, закурил сигарету и выпустил клуб дыма нам в прогулочную клетку. «Гондон!» — промычал Прохор. Этот солдат был его личный враг, Прохор поведал мне об этом еще до выхода на прогулку.
Магомедов выполнил единственную мою просьбу — повелел водить нас, обитателей 39-й, не под крышу, а в реальный снежный двор под серое небо города Энгельса. С Пашей Рыбкиным нас выводили гулять во двор, спускали на первый этаж и мимо душевых — в дверь. Прогулочный дворик выстроен из бетонных плит. Он чуть больше лефортовского, но вдвое меньше двориков на третьяке. Одна длинная стена дворика срезана на высоте чуть ниже плеч и заменена решеткой. Посему есть и боковой обзор. Просматривается пространство шагов в десять — оснеженный дворик двойки. Просматривается охраняющий нас белобрысый soldaten с собакой Малыш, а также видна дверь, откуда нас выводили на прогулку. Просматривается шнырь с лопатой. Он, пыхтя, отбрасывает снег. Вот вышел завхоз Мишка Макеев. Он спросил, доволен ли я старыми советскими книгами, принесенными им вчера. Я сказал, что доволен, но статья Ленина «Государство и революция» поступила без начала и конца, зэки выдрали страницы для своих нужд. Вполне человечная получалась прогулка. Павел делал свои упражнения, я бегал. Очки я положил в трубу.
Справедливости ради следует сказать, что я видел, что двойка делает усилия, чтобы быть ко мне лично человечнее. Меня старались вывести на суд-допрос и прошмонать последним, чтобы мне не ждать унизительно, сидя на корточках, руки на затылке, носом в стену. В автозэк меня сажали первым. Однако сам режим фашистский, направлен на подавление, так что их старания мало что меняли.
Я размышлял о причине моего перевода на двойку. Возможных причин я насчитал три. Первая: меня решили попугать, чтобы жизнь медом не казалась. 9 декабря я закончил давать показания, 12 декабря меня перевели. Вторая причина: 11 декабря я дал интервью НТВ по поводу Дня Конституции, заявил, что встретил в решке человека, которого пытали электротоком, подключив ток к наручникам. Третья причина: решил, что меня убрали с третьяка, чтоб я не общался с зэками. Администрация пришла к выводу, что я достаточно разложил обитателей третьяка своими свободомыслящими разговорами на сборке. Сейчас я склоняюсь к тому, что причиной моего перевода явилось интервью НТВ. В наказание с безрежимного третьяка меня загнали на строгий режим.
В двойке я ни с кем не познакомился, кроме сокамерников Прохора и Паши. Отныне меня возили только в боксе и никогда не сажали в общак. Сидя в боксе, я, впрочем, не унывал и стал напевать песню Лешки Хвостенко и Анри Волохонского. Я поминал их добрым словом: хрипатого Алешку, живущего в тихом Париже, и экзотического Анри, он где-то в Израиле. Кстати, эту песню пел после них БГ — Гребенщиков, и общественность неверно приписала эту сладостную небесную мелодию БГ. Нет, авторы Хвост и Анри. Спасибо им, потому что мелодия скрашивала мою автозэковскую тьму. Вот она:
Эту барочную музыку, я ее распевал в пугачевском тулупчике, сидя в железном ящике автозэка…
Я давно убедился, что я человек необычный, и потому к распеванию подобной песни в автозэке отнесся со спокойным удовольствием. Причудливые повороты мелодии услаждали мой слух. И вносили немного изящного в жизнь порядочного человека. А в хате меня ждал святой Паша Рыбкин.
24 декабря нас везли из областного суда тяжело и долго. По дороге подобрали множество заключенных из других судов и из ИВС на Соколиной горе, куда свозят заключенных для допросов их следователями. В конце концов, нас скопилось столько, что в боксы нас загнали по двое. Я висел над пацаном по имени Саня, голова у меня была подвернута, как у гуся, а выпрямить ее я не мог ввиду недостатка пространства, бокс был короче меня на голову. Пять круглых дырок не пропускали в бокс достаточно воздуха для двоих. Потому, лишенный кислорода, когда мы, наконец, приехали, я чуть не выпал из бокса. Голову мою, перенесшую четыре сотрясения мозга и контузии, бедную мою голову повело, и меня шатнуло, когда я выскочил из автобуса.
— Быстрее! Бегом! — закричал казах у входа в СИЗО-2, в мой дом родной.
Я прошествовал мимо так быстро, как мог. Нам велели быстро обнажиться до пояса в присутствии милицейского конвоя. Для того чтобы, если у нас обнаружатся кровоподтеки и ссадины, предъявить их конвою. Тюрьма не хочет отвечать за чужие избиения.
— Жалобы на конвой имеются? — спросил дюжий развязный soldaten в глупом серо-синем камуфляже.
— Набили нас как скотину, гражданин начальник, кислорода не было совсем, — заявил я громко.
— Ну что, бывает. Главное, все живы остались, — бодро заявил soldaten. И отошел от меня в другой конец шеренги как можно быстрее. Зэки наши молчали. А ведь в машине стонали и просили открыть боксы подышать.
26 декабря меня так же неожиданно увезли с двойки, как и привезли. Но до этого случилось еще одно событие — из облсуда бежал Цыганок. В конце года вообще случилось много событий, словно они медлили и тянули до конца года, чтобы случиться.
ГЛАВА 19
Цыганок же бежал так. Я сидел в тот день в суде в 4-м боксе, а он в первом, в самом конце конвоирки, в тупичке. Ранее я довольно долго содержался в первом. Первый был просторнее. Там легче дышалось. Я видел, как их тотчас после перерыва около 14 часов провели в зал суда. Голову Цыганка в глазке я прозевал, не уследил, но верхнюю часть черепушки маленького Анисимова, его подельника, видел. Анисимов — хрупкий, худющий и ходит с палочкой. Они ушли. Тихо ушли и незаметно. Был будничный день, будничное судебное заседание по их делу. Нас должны были выводить через полчаса, наше заседание судья Матросов назначил на 14.30, он любит такое время.
Я сидел в четвертом боксе один и размышлял о том, какой унизительный режим на двойке в сравнении с третьяком. Даже в деталях. Ночью ты можешь покинуть свою шконку, только если идешь на дальняк. Если ты сядешь за стол, тебе сделают замечание, при повторении поступка могут загнать в карцер. При каждом открывании двери заключенные обязаны вставать, а дежурный, стоя в повязке (косяк), должен доложить: «Гражданин начальник, в камере столько-то человек. Дежурный имярек». Телевизор в двухместных камерах запрещен. Новостей не знаешь. На большом продоле орет радио, но в 39-й радио не слышно, только безобразные музыкальные шумы. Поскольку 39-я расположена в стороне, в колене коридора. Таким образом, новостей обитатели 39-й не знают. Единственный отрывок новостей мне удалось услышать в Волжском суде. О смерти Радуева. Далее мои мысли передвинулись на судьбу осужденных по делу Радуева. Радуев умер в декабре. Атгериев, 35-летний здоровый мужчина, умер в августе, отсидев восемь месяцев в колонии. Объяснения смертей чеченских националистов, данные администрациями колоний, путаные и противоречивые. Радуева и Атгериева просто убили. Подлость содеянного состоит в том, что и судили, и убили. Нужно было либо убить и не судить, а уж судив, государство должно было соблюдать свои же законы. Атгериев был приговорен к 15 годам, а Радуев получил пыжа, это тяжелейшие наказания. Государство поступило по беспределу. Опасное, безбашенное русское государство. Они на все способны. И меня могут убить… могут или не могут?
В разгар моих размышлений послышался растерянный топот тревожных ног, в конвоирку вбежал не видимый мне мент и закричал: «Пацаны, все на выход, кроме дежурного!» И топотом их ног покрылось все звуковое пространство.
Минут через 10—15 в конвоирку, ругаясь, топчась, шумно дыша и отплевываясь, они приволокли заключенного, вцепившись в него и вися на нем, как стая собак влечет зверя, вися на нем. Я догадался, что они приволокли Цыганка. Видно же его под ментами не было. Проволочив его в тупик к первому боксу, его там свалили и еще побили. Были слышны характерные удары в мягкое, в плоть. Он шумно дышал, стонал и редко ругался. Из бокса рядом со мной, из номера три его защищал возгласами маленький храбрый Анисимов. «Он же человек, что вы его бьете, как скотину!» В ответ менты злобно огрызались: «Отойди от волчка, Анисимов, а то и тебе достанется. Отойди на хуй!» (Я не отошел, но все равно и менты, и Цыганок находились вне поля моего зрения. Справа.) Очевидно, при аресте ему спустили штаны, что ли, чтоб опять не бежал, не мог бы. Потому что, когда его забрасывали в бокс № 1, звучала команда: «Подыми штаны!»
В 14.30 нас увели в зал. Вели нас жестко, наручники вогнали в мякоть. Сзади менты просунули нам каждому под наручники дубинки и пригибали к земле, как водят пыжей и полосатиков (то есть зэков особого режима, их одевают в робы с широченными синими и белыми горизонтальными полосами). Возмущаться было бесполезно, менты обезумели от попытки побега. Вернулись мы из зала суда довольно быстро, где-то через час. Но Цыганок еще был там, в конвоирке. Лежал у стены в тупике. Я слышал, как его еще раз избили в очередном приступе ярости. Еще одного из ментов он вывел из себя, послышались удары. Обыкновенная русская жестокость.
Дело в том, что у Цыганка уже есть приговор: пожизненное заключение. Два раза Верховный суд РФ отменял уже пожизненный приговор по делу Алексея Цыганкова. Но Саратовский областной суд всякий раз приговаривал его опять к пожизненному заключению. После его третьего приговора, третьего пыжа, мы с ним и познакомились. Он сам обратился ко мне в автобусе из бокса. В автобусе, идущем в областной суд. Дело было еще летом или в самом начале сентября. «Здорово, Эдик! Как сидится? Это Цыганок, ты обо мне слышал?» Я ответил, что сидится нормально и что я о нем слышал. Он задал пару вопросов о Лефортово. И сказал, что хорошо бы нам посидеть вместе, «но, конечно, менты хуй посадят нас с тобой вместе».
Я согласился, что не посадят.
— И книга о Толике Быкове, говорят, у тебя здесь, в централе?
— Да, — сказал я, — со мной в тюрьме.
— Я хотел бы прочитать, — сказал невидимый мне Цыганок. — Быков непростой мужик… Но на этот ебаный спец книгу не пропустят.
Так мы с ним обменивались репликами. Звучал он как писатель Дима Быков — голос похожий, а интонация — уверенный в себе голос лидера. Он сообщил тогда, что дела его херовые, но не безнадежные, что он собирается в Москву.
О том, что он уехал, сообщил мне заключенный Алиев, прибывший из Москвы, куда ездил на заседание Верховного суда. На одну ночь Алиева кинули в нашу хату 125. Алиев встретил Цыганка в «транзитке». Ближе к зиме по тюрьме пронесся слух, что Цыганок вернулся и приговор ему отменили. Тюрьма всегда полна слухов и измышлений. Зэковские надежды на лучшее рождают слухи. Я сам раза два слышал, что меня «нагнали», то есть освободили из зала суда, задолго до того, как суд начался. В течение месяца я слышал, что «нагнали» мою подельницу, товарища Силину… В конце концов, выяснилось, что Цыганок приехал, но Верховный суд не отменил ему пыжа. По-видимому, для того чтобы он никогда не поднялся, его стали судить по еще одному уголовному делу, сути которого я не знаю, там тоже ему вменяют 105-ю статью. По этому делу проходит также маленький Анисимов и еще один пацан, известный мне по сборке, но они держат язык за зубами, потому я почти ничего о сути дела не знаю. Кроме Анисимова и Цыганка, проходят по этому делу еще трое. Цыганок — сын очень богатого саратовского олигарха, сам предприниматель. Пыжа он получил по уголовному делу, в котором фигурируют, если не ошибаюсь, шесть трупов. То есть даже больше, чем у энгельсовских ребят. У Цыганка слава толкового, умного и образованного человека. Именно так он и звучал в наших беседах в автозэке.
Вторая беседа состоялась, когда Цыганок уже вернулся из Москвы и началось судебное разбирательство по их новому делу в облсуде. Действие происходило все в том же синем тюремном автобусе. Цыганка привели последним. Таков порядок. Вначале сажают основной контингент. А последними приводят пыжей и полосатиков. Им не снимают наручников.
— Бен Ладен здесь? — спросил Цыганок, устроившись невидимый в своем стакане.
— Да. Здесь я, — ответил я из своего железного ящика. К тому времени кликуха Бен Ладен уже прилипла ко мне. Правда, Хитрый дал мне другую: Жиган-Лимон. Они некоторое время сосуществовали. Затем Бен Ладен вытеснил Лимона.
— Как движется? — спросил Цыганок, — говорят, ты речь на восемь часов закатил.
— Ага. Допрашивали подсудимых. Всего на мой допрос ушли четыре рабочих дня.
— Слышал, что мне оставили без изменения? Ты извини, говорят, Алексей, пыжа в третий раз не отменяют… Ну, чего-нибудь придумаем.
И вот попытка побега. Понятно, что он не готовился. В большом коридоре он бросился бежать, выскочил в наручниках на улицу, пересек ее и скрылся в лабиринтах строящегося напротив здания суда дома. Возможно, он и убежал бы, рослый и сильный отпрыск здорового рода энергичных людей, но поскользнулся, и тут его настигли. Существует две версии относительно того, как он избавился от наручников. По одной версии, он был пристегнут к менту и открыл свой наручник и убежал. По другой версии, он бежал с наручниками за спиной, но, когда его настигли, оказалось, что один наручник он успел отстегнуть. Последнюю версию поведал один конвойный мент другому в караулке в день побега. А я ее слышал из четвертого бокса своими ушами. Мент еще говорил, что Цыганок поскользнулся и остановился, когда услышал хруст затвора.
После его побега нас подымают в зал суда группами по три подсудимых. Режим стал намного строже, и когда нас привозят, то встречают нас шпалеры ментов и собак во главе с большими чинами. Даже по тому, как жестко затягивают наручники и как вцепляются менты в мои руки, когда я спрыгиваю из тюремного автобуса, можно понять, как они дергаются. 9 января мент, сопровождавший меня из автобуса в караульную, с криком «А, политический!» ударил меня головой о раму двери. Голова у меня — самое уязвимое место. Правда, меня тотчас отобрал у него начальник конвоя. И больше я того поганого конвоира возле себя не видел. В зале суда в присутствии адвокатов они — конвойная сторона, начальник конвоя — извинились передо мной за своего товарища. Я сказал, что жалобы писать не буду, но чтоб подобные вещи не повторялись. Дело в том, что если бы я написал жалобу, то в ответ они бы написали на меня в тюрьму, что я у них там что-то нарушил. И меня загнали бы в карцер. Возможно, и не загнали бы, но я решил не ввязываться в эту еще одну борьбу, ведь шел судебный процесс.
На следующий день, 26 декабря, у нас не было заседания суда, был назначен перерыв до 30 декабря. Утром, после завтрака, на поверке мне объявили: «Савенко, готовьтесь с вещами после поверки!» Мы с Пашей Рыбкиным тотчас собрали мои вещи. Уже несколько дней на двойке ходили слухи, что тюрьму расформировывают, потому вопросов у нас не возникло. Их «после поверки» на практике растянулось до темноты, а затем и до ночи. Мы с Пашей Рыбкиным успели поговорить на все возможные темы и даже потом заглохли. Подумав, Паша съехал на свою любимую тему:
— Таких людей, как Вы, Эдуард Вениаминович, больше нет, во всяком случае, я таких не встречал и о таких не слышал. Я думаю, Вы отлично можете разруливать, мудро разрешать споры. Надо Вас выдвинуть.
— Нет, Павел Владимирович, я Вам уже сообщал. По моему мнению, у меня косяк есть. Я в воры в законе не гожусь. Меня и в простые блатные не примут.
Паша Рыбкин стал убеждать меня в обратном. Потом мы опять заглохли. Наконец явились soldaten и меня с сумками и с матрасом под рукой повели на первый этаж. Я было заикнулся, что в один раз не унесу столько вещей, но ехидные soldaten ободрили меня: «Унесешь, ты тренированный». И я унес. Матрас я сдал. Меня тут же отшмонали на продоле напоследок по всем лучшим стандартам двойки — с приседаниями в обнаженном виде, переворачиванием листочков рукописей, щупаньем резинки трусов. Физиономии при этом у всей этой команды были, впрочем, не злые. Задним фоном для этой сцены служила уходящая к самому выходу шеренга зэков, сидящих на корточках у своих вещей, ладони на затылке. Уходя вдаль, зэки уменьшались в размерах, лысые тыквы голов все меньше и меньше…
В качестве последнего подарка администрации меня вместе с вещами поместила в пустую хату с четырьмя шконками. Там я просидел часа три или даже более того и вволю наслушался «Радио на семи холмах», влетавшего сквозь амбразуру с зоны. Находиться в чужой пустой хате накануне переезда в другую тюрьму оказалось интересно. Детонированные новым окружением, у меня живо двигались мысли, работали чувства. Я даже, в конце концов, сумел испугаться, когда через два часа меня так и не вызвали, а снаружи не раздавалось никаких голосов. Я представил себе, что тюрьма переехала, а меня забыли. Несмотря на идиотизм предположения, я перешел к действию, стал стучать в дверь. Долгое время никто не обращал на мой стук внимания, возможно, не слышали. В конце концов, в волчушке появился один большой водянистый глаз с плавающим серым зрачком и спросил: «Чего тебе?» Я попросил, чтобы меня не забыли в тюрьме. Мне серьезно ответили, что не забудут. Никакой насмешки. Обещали не забыть.
Прошло еще часа два. В амбразуре камеры уже было кромешно темно. «Радио на семи холмах» то и дело прерывалось объявлениями администрации зоны. Судя по объявлениям, на зоне свирепствовал 47-й год. Упоминались «ударники» и «передовики». Все-таки замки открыли, меня вывели и провели в самую голову шеренги. Без очереди. Я уселся на корточки и положил руки на затылок. Ввалилась команда тяжело снаряженных в валенки и тулупы милиционеров, псов-рыцарей, и нас стали опознавать.
Я встал. «Шапку! Сними! — пролаял принимающий рыцарь-мент. — Почему волосы?» — рыкнул он.
Но наш мент с двойки что-то шепнул ему и показал в бумагах. «А, базара нет!» — воскликнул мент. Я пошел в воронок первым с моими тюками. Набилось нас в воронок с вещами 11 человек в одну голубятню и 10 человек в другую. Сдавленные, придавленные и замерзшие, зэки, однако, были возбуждены, счастливы. Все были рады покинуть двойку и уверены, что хуже, чем на двойке, нигде не будет. Зэки вслух мечтали, что попадут на третьяк.
Поделиться книгой: