Через морозную темную ночь нас привезли вначале на 33-ю зону, где выгрузили шестерых. А ближе к полуночи мы въехали во двор главного корпуса Центральной тюрьмы города Саратова. Выгрузились на продол первого этажа. Пришла фельдшерица в резиновых перчатках. Нас обыскали на предмет вшей, наличия побоев и синяков. Спросили, есть ли среди нас спидовые и туберкулезники. В конце концов, нас всех загнали в угловой отстойник, с которого я начинал свою тюремную жизнь в Саратовском централе 5 июля.
Еще более драматично все это выглядело бы, если бы происходило в новогоднюю ночь. Но событие происходило за пять ночей до новогодней, на вторую ночь после католического Рождества, в счастливый праздничный период года, называемый в западных странах
В отстойнике зэки дружно закурили. Тринадцать из них были нормальными пацанами. Один обильно ругался и хвастался. Чем вызывал отрицательные эмоции. Через час нас стали группами выдергивать из отстойника. Я попал во вторую группу.
Нас привели в помещение для шмонов. Меня поманил к себе рукой тот самый длиннолицый офицер в фуражке с высокой тульей, который провожал меня, шмонал две недели назад, отправляя на двойку. «Опять к нам? — сказал офицер. — Что, не понравилось в Энгельсе? Запрещенные предметы есть?»
Длиннолицый шмонал дружелюбно и неторопливо, расспрашивая меня обо мне. Форму шмона он соблюдал (я снял трусы и приседал), но по молчаливой договоренности мы вместе лишили эту форму сути. Я не просил его о послаблениях, но он мне эти послабления давал тем, что не копался в моих бумагах, не заглядывал в мои письма и лишь на поверхности касался моей одежды, в то время как он должен был ее сжимать и ощупывать. К часу ночи офицер проводил меня на склад, где я сдал мои баулы, а в ответ получил квитанцию о приеме от меня баулов.
— Ночь проведете в карантине, а часов в восемь отвезем Вас домой, на третьяк, — пошутил длиннолицый. Я сидел в это время уже на продоле на корточках, а длиннолицый стоял рядом. — А что вы чувствовали, когда вас брали на Алтае? — спросил он, снял и вновь надел свою фуражку.
— Чувствовал, что если вот сейчас меня застрелят, то никто не узнает об этом. Можно будет свалить на медведей, медведи съели…
— Страшно было?
— Страшно.
Подошел продольный soldaten и повел меня в карантин. На самом деле мы всего лишь перешли на противоположную сторону коридора и прошли в конец его. Продольный открыл хату № 11. Около хаты уже дожидался какой-то гражданский тип в длинном черном пальто. Продольный потянул дверь, и я оказался в страннейшем помещении. Оно одинаково могло служить предбанником общественных бань, общей спальней гостиницы в провинциальном городе и больничной палатой. Но назвать его тюремной камерой было невозможно. Покажи фотографию и спроси, ни один из сотни не скажет, что это тюремная камера. У самой двери помещался отделанный кафелем до потолка дальняк, нет, настоящий туалет. Цвета слабого кофе с большим количеством молока были эти плитки. Далее у стены помещался просто-таки огромный высокий стол, накрытый скатертью и уставленный кухонными агрегатами, от электрочайника до тостера. Над сияющей белизной раковиной висело огромное зеркало в раме, а над столом висела картина маслом. В зеркале я увидел полуседого человека с длинными волосами, с усами и бородой. Человек выглядел недоверчивым, но уверенным в себе. Вид у него был несколько усталый. О нем можно было сказать, что он много путешествует. Вдоль двух стен стояли белые кровати, я насчитал их двенадцать. Вдали камера кончалась большущим цветным телевизором и окном, окаймленным цветными шторами, забранными в узлы. На кроватях спали аккуратные заключенные.
В полосатых брюках и свитере крупной вязки на голое тело, с недельной модной щетиной на щеках меня ласково встретил лысоватый блондин — старший карантинной хаты № 11 Дима Бешеный.
— Хотите чаю, Эдуард? — спросил Дима Бешеный. — Мы давно Вас ждем. Что, этап запоздал?
Ошеломляющая светскость заключенного Бешеного, обаятельный прием («Чай? Печенье? Может быть, приготовить поесть?»), то, что от господина Димы пахло одеколоном, все это потрясло меня. Гонимый зловонными ветрами ГУИНа, я впервые попал в подобный интерьер.
Мне предложили постель, изголовье к изголовью с постелью старшего. Теплое одеяло извлекли и укрыли им озябшего путника. Часа два мы проговорили с господином Бешеным. Я понял, что он отсидел в своей жизни 16 лет, что последний раз он сидит уже девять лет и что осталось ему еще пять. Впоследствии заключенные третьяка называли другие цифры. Мы побеседовали с Димой до двух ночи, а затем уснули. Под его постелью был застлан ковер, а под шконкой снизу ковер обогревала электроплитка.
Утром я выпил чаю и лицезрел вежливых и тихих заключенных камеры № 11. Они встали и тихо гомонили между собой о чем-то, сидя с ногами на нижних шконках. Карантинные камеры в тюрьме служат для акклиматизации заключенных. Здесь их обламывают, если нужно (и кого нужно, потому что обламывают не обязательно всех), приучают к порядку и дисциплинируют.
В восемь часов, как и обещал длиннолицый в фуражке, меня вынули из Тадж-Махала Димы Бешеного. Потому что в последний момент я решил, что одиннадцатая похожа на кафельный мавзолей. Я попрощался с Димой, уже облачившимся в полосатые брюки и включившим телевизор. Он потягивался, стоя в полосатых брюках на выкрашенном в красно-синие квадраты полу. Я забыл сказать, что пол там был шахматный.
В ледяной голубятне вместе с человеком по фамилии Топта (возможно он тоже происходит из племени сойотов, как и Женька Топчу, мой некогда сокамерник по хате № 125) меня отвезли на третьяк. Принимавший нас солдат Андрей очень удивился: «Ты? Опять к нам?» Андрей посадил нас в адвокатскую, где дико дуло и было холодно, как на улице. Заморозив нас там, только через час нас вывели на продол и снова обшмонали все баулы, вывалив содержимое на мой пугачевский тулупчик. Рядом шмонали Топта. Заледеневшего, меня раздели до трусов и приказали одеться. Одетых, меня и бедного Топта (у него почему-то не было шапки) опять кинули в адвокатскую, но на сей раз в другую. Где было еще более холодно, был виден пар изо рта. Когда я уже думал, что мне настал пиздец — заболею, появились продольные и повели нас вначале на второй, а потом на третий этаж. Мне открыли камеру № 156.
ГЛАВА 20
Уже в марте, после осуждения Цыганка по второй «делюге» («делюга» — это дело на тюремном языке), саратовские газеты дружно осветили и процесс, и личность Цыганка. Вот что я из них почерпнул.
Отец Алексея Цыганкова был в 80-е крупным партийным функционером, мать его была тогда известным адвокатом. Сам он учился в юридическом институте, но, учась на третьем курсе, был осужден за вымогательство. До института Цыганок занимался в спецшколе с углубленным изучением английского. Свое первое прозвище-погоняло Цыганок вынес именно из этой английской школы, где его звали Потат, от английского
Ко времени своего ареста осенью 1999 года Цыганок числился помощником адвоката в фирме «Илком». Один из свидетелей рассказывал, как он там в первый раз появился. Крепкие ребята в «братковском прикиде» на глазах потрясенных сослуживцев втащили в офис массивный письменный стол. За него уселся помощник адвоката Цыганков. В деле Цыганкова имеется записная книжка с цитатами из Ницше, Шопенгауэра, Клаузевица. На титульной странице изречение: «Быть жертвой — это неталантливо». Несколько страниц книжки занимает диалог, озаглавленный «Диалог с богом», там есть такие строки: «Вера определяет мотивы! Есть много богов, в которых люди верят, и этот бог имеет над ними власть. В начале своего пути человек еще ни во что не верит, до той поры, пока у него не появляется его первое „хочу“. При этом человека совершенно не заботит процесс получения желаемого. Самое страшное, что инстинкт полностью завладевает волей человека, а человек считает, что его цель есть результат его свободной воли…» В книжке есть еще много рассуждений о Власти, Страхе, Справедливости, Дьяволе — все эти слова Цыганок писал с большой буквы.
Осенью 1999 года были задержаны члены группировки Цыганка и он сам. Группировку называли «Чайки». Происхождение названия будто бы следующее. Считается, что небезызвестный бандит Игорь Чикунов незадолго до своей гибели в ноябре 1995 года сказал о Леше Цыганкове и его команде: «Носятся от одного к другому, как чайки от берега к берегу». Чикунов был расстрелян в своем офисе на окраине Саратова вместе с десятью (!) приближенными к нему людьми. Чикунов якобы был крестным отцом Саратова.
Осенью 2000 года Цыганка и его команду судили за убийство троих. Все трое — бывшие приятели. «Вдоль трассы были разбросаны отрубленные головы и кисти рук», — сообщает газета «Саратовский Арбат». Якобы причиной убийства троих послужили возникшие неприязненные отношения. Якобы трое парней решили выйти из игры, оторваться от группировки. «За что поплатились жизнью». Суд признал Алексея Цыганкова виновным в тройном убийстве. Его адвокаты дважды опротестовывали приговор. Но лидеру «Чаек» оставили пожизненный срок лишения свободы. В последнем слове Цыганок обращался к присяжным заседателям: «Здесь и свидетели, и прокурор говорят о каких-то „Чайках“. Якобы Цыганков, то есть я, был их лидером. Но никто не может объяснить, что это означает — „Чайки“.
Процесс, состоявшийся зимой 2002—2003 годов, был по убийству некоего Александра Фадеева по прозвищу Фаня. Вечером 13 марта (год 1998-й) Фаня был ранен в бедро пистолетной пулей во дворе собственного дома на Пролетарке. Через пять дней человек в белом халате и медицинской маске буквально изрешетил его из двух пистолетов, в то время как Фаня лежал на койке в палате 2-й клинической больницы.
Из показаний одного из подельников Цыганка — Виктора Салиева — следует, что причиной конфликта с Фадеевым (Фаней) стал раздел наследства некоего Алексея Наволокина, хозяина «Алисы в Саратове», сети супермаркетов «Робин Бобин» и многого другого наследства. Наволокина взорвали в подъезде дома по улице Симбирцева в феврале 1996 года. Цыганку (тогда Потату) еще не было тогда 23 лет. Но он уже обладал влиянием. Летом 1997 года у Фадеева, а он был другом и казначеем взорванного авторитета, родилась дочь. И он стал отмечать
Цыганков, если верить материалам судебного расследования, установил за Фадеевым слежку. У Цыганка была охранная фирма, в ней работали бывшие милицейские оперативники. Им он поручил узнать маршрут и распорядок Фадеева. Слежка велась на двух девятках с тремя рациями и видеосъемкой — профессионально.
Сдал «дело Фадеева» якобы Виктор Салиев. Бывший участковый инспектор в селах Константиновка и Михайловка близ Саратова. Салиева приговорили в 1999 году к десяти годам лишения свободы за попытку покушения на жизнь директора казино «Звездное небо». Директора спасло чудо — четыре пули прошло сквозь его пальто, но ни одна не ранила. Хотя Салиев находился всего лишь в нескольких шагах. Так вот, находясь в заключении зимой 2000—2001 года, Салиев раскололся — назвал Цыганка заказчиком убийства Фадеева. Однако на суде он отказался от показаний, данных на предварительном следствии. И вдруг в конце января, во время прений, услышав, что прокурор запросил для него 25 лет лишения свободы, Салиев заявил, что теперь полностью подтверждает показания, данные во время предварительного следствия. Рассказал, как Потат заказывал Фадеева, оценив его жизнь в 70 тысяч рублей. Как он, Салиев, искал исполнителей и привозил их с оружием сначала к дому Фадеева, затем к корпусу больницы на улице Чернышевского. Активную помощь в раскрытии преступления ему зачли как смягчающее обстоятельство, и он получил наказание в 17 лет. (Какой добрый суд, да?) «Участие Потата в покушении на директора казино доказать не удалось, но вместе с Салиевым он был завсегдатаем этого заведения», — замечает газета «Саратовский Арбат».
Непосредственный исполнитель убийства Фадеева — Дмитрий Анисимов — к «Чайкам» отношения не имел. На предварительном следствии он показал, что с Фадеевым незнаком, что утром 18 марта 1998 года встретил своего приятеля Володю Караваева. Попили пива, потом тот пригласил его в машину, где сидели еще двое. Они приехали к больнице, ему показали фотографию, сказали, что этого человека надо убить, иначе убьют его, Дмитрия, мать. Надели халат, шапочку, дали поднос с пистолетами.
Выступая в суде, маленький Анисимов взял всю вину на себя. Показал, что питал к Фадееву личную неприязнь из-за одной девушки. О том, что Фадеев находился в больнице, он якобы узнал в магазине «Робин Бобин».
Двое других подсудимых Караваев и Петр Коданцев — друзья Салиева. Первый, Караваев, показал, что под угрозой пистолета стрелял в Фадеева у его дома, когда ранил его в бедро. Второй служил вместе с Салиевым в милиции — был участковым. У Коданцева трое детей, он самый старший из подсудимых — ему 42 года. Он показал, что 18 марта случайно увидел знакомую машину у больницы и сел в нее, за рулем был его друг Салиев. Потом пришли неизвестные ему двое и поехали к нему на работу в Саратовский РОВД. В доме Коданцева обнаружили автомат, пистолеты, гранату, взрывчатку: тротил и аммонит. Обвинение утверждало, что хранившееся у Коданцева оружие — арсенал Потата.
Как я уже отмечал, мне не представилось возможности рассмотреть Цыганка в подробностях. Я видел лишь на мгновения несколько раз его силуэт в полумраке автозэка, когда его сажали в стакан. Высокий, большеголовый, около 30 лет. Ощущение загубленной мощи. Мощи, окруженной покровом тоски и сожаления. Записки в его книжке свидетельствуют о его принадлежности к породе мыслящих грешников. Он, кажется, пытался решить тот же вопрос, что и Родион Раскольников: «Тварь я дрожащая или право имею?» Он хотел поговорить со мной, посидеть в одной камере. Но гнилые ветра ГУИНа разбросали нас в разные стороны. Может быть, посидим вместе в другое рождение, в наше следующее появление на Земле.
ГЛАВА 21
27 декабря, когда я вошел в 156-ю, там уже сидел полный комплект зэка. Маленький Леха Савченко — старший по камере (статьи 158-я, 166-я, еще какие-то) и два пацана лет по двадцать пять — Денис и Раушан, а также министр культуры Саратовской области дядя Юра. Последнего посадили за взятку: тысяча долларов и 20 тысяч рублей. Шконок четыре, жильцов со мной — пять. Я пятый.
У них был телевизор, и я узнал, что в Грозном взорвали здание правительства. Очевидно, это был ответ чеченских националистов на норд-остовское умерщвление. Так что на третьяке я сразу включился в ритм движущегося, пульсирующего мира, из которого выпал на двойке. Ночевал я на матрасе, положенном у батареи, накрывшись пугачевским тулупчиком. Спал хорошо, уставший от этапа. Когда пришло время спать, Раушан Аскеров предложил мне свой матрас. Он застелил свою шконку куртками и улегся на них. У Савченко я позаимствовал одно из его двух одеял и поместился на матрасе, положив его на пустые мешки. Ногами ко входу в хату, у батареи. «По-человечьи», по-нормальному сокамерники пожлобились: кто-то из пацанов должен был уступить мне по возрасту место на шконке. Но принцип «своя шкура ближе к телу» перевесил. Самым достойным из них оказался «азер». Мне пришлось еще раз признать моральное превосходство «чурок». Я, впрочем, радостно улегся к батарее. Я и в мирной жизни любил спать на полу, и в военной. Единственное неудобство сна на полу в тюрьме состоит в том, что долго особенно не разоспишься, в хате все квадратные сантиметры на счету. Вставая, сокамерники ходят по краю твоей постели.
30 декабря я съездил по прихоти судьи в областной суд. На самом деле накануне Нового года делать там было нечего, и в разбирательстве мы не продвинулись. Но все равно было разумно прокатиться в люди накануне Нового года. Как бы с визитом. Следующее заседание было назначено только на 9 января.
31 декабря утром я сдал на поверке майору с киянкой заявление на имя начальника изолятора полковника Орлова, где просил матрас и одеяло. Дело в том, что поступил я 27 декабря после обеда, а 28 и 29 декабря были выходными днями. 30-го же, как я упоминал, я выезжал в свет, в суд. А то бы я попросил матрас еще раньше. Реакция на просьбу Железной Маски, особо опасного Савенко, о матрасе была мгновенной. Уже 31-го после обеда вдруг заказали с вещами Дениса. Рослый и развитый парень этот целыми днями был занят тем, что читал и выписывал сразу из двух кодексов, из моего УК с комментариями и из УПК. У него была 228-я статья, наркотики, часть, кажется, первая. Получив за свое преступление предусмотренные 228-й статьей 2 года и 8 месяцев, Денис сумел так составить кассацию, что добился отмены приговора, и на новом процессе получил 2 года и 3 месяца. Вдохновленный успехом, он явно пытался теперь повторить свой трюк и отщипнуть от своего срока еще кусок. В разговорах Дениса звучала определенная неприязнь к инородцам, а в бане я выяснил, что у него на предплечье татуировка-свастика в круге. Между тем в хате с нами ведь находился Раушан — наполовину азербайджанец — высокий лысоватый парень возраста Дениса. Тонкий, как стебель. Сидел он за то, что сжег жену. Она сгорела в пожаре, за что Раушан получил 4 года поселка. Косясь на Раушана, Денис свою неприязнь держал при себе. Она лишь изредка выплескивалась в его комментариях к некоторым новостям по телевизору. Я отмечал здесь и там его расизм. Как-то я рассказал ему в нескольких эпизодах (выяснилось, что он не знает этого) историю германского национал-социализма. Денис был высокий, европейского вида пацан. Я имею в виду, что лицо у него не было плоское. Его вызвали с вещами, и это был последний день старого года. Он сделался грустным. Однако собрался сразу. Получил от министра «дяди Юры» пару банок консервов, чай, короче, вполне нормальный новогодний пакет. Мне не было его жаль, впрочем, нисколько, что вот он за несколько часов до Нового года пойдет в чужую хату. Из него просвечивала неприятная индивидуальность. Он угрюмо и высокомерно читал и перечитывал кодексы, много ел и спал, плотно и много. Наши продукты, ибо самому ему не поступило ни единой дачки. Он высокомерно и пальцем не шевелил, позволяя себя кормить. Еду готовил дружелюбный и заботливый Аскеров. Денис погрустнел, думая, куда-то его загонят. Возможно, в хату, где голодно и бедно. Таких хат на централе немало. Повторю, мне не было жаль, что он уходит. Азербайджанец Раушан давал мне на ночь свой матрас. А этот белый говнюк сопел в две дырки, даже не предложил. Я бы отказался, но все же пусть бы он предложил.
Он ушел в дверь, этот молодой, высокомерный и наглый индивидуалист, а я застелился на его шконку. Размышляя о том, что по психологии администрация изолятора заслуживает отметки пять с плюсом. Матрас оказался таким трухлявым, что было небезопасно шевелить его. Каждый раз из дыр сыпалась труха. Я подстелил под матрас пару мешков (в них нам носят дачки) и улегся. Было очень хорошо. Так что Новый год я встретил на своей шконке. Вот в этом коротком периоде в четверо суток жизни без своей шконки заключалось дополнительное неудобство перевода из одной тюрьмы в другую. Приходишь в хату последним, а там уже полно людей, и все шконки разобраны. Но в очереди я простоял, как мы видим, недолго. Быстро получил место.
Матрас… О, это был шедевр тюремного имущества. Желтый, он просто прогнил от напряжения. Ведь на нем тяжело ворочались несколько поколений зэка, он впитал их сны и испарения. Он был изъеден снами и испарениями. Желт до невозможности. Дыры его махрились краями. На матрасе слоями лежали три грязные простыни, и я присоединился — постелил свою относительно чистую грязную простыню на эти грязные простыни.
Новогодний стол наш из колченогих дощечек стоял под телевизором. Главным праздничным блюдом у нас была копченая курица, присланная министру культуры дочерьми. Копченая курица — прямо как в романах Дюма! Поскольку наш пятый, Денис, ушел с мешком, понурый (у него почему-то не было даже сумки), то курицу мы разделили на четверых. Баба с возу — кобыле легче — так, возможно, думал каждый из нас. Больше всех и торопливей всех ели министр и Леха Савченко. Нам приходилось с Раушаном поспевать за ними. С Лехой мне пришлось просидеть всего девять дней. Маленький, мускулистый, пять или шесть судимостей, он все больше лежал. От него едко несло потом.
После Нового года к нам внезапно пришел генерал. Произошло это неожиданно. Явился он аккуратно в день моих именин. Именины мои, надо сказать, отмечены лишь в католических святцах — пятого января. В православных святцах имя Эдуард не присутствует. В переводе со староанглийского «Эдвард» означает богатый охранитель, богатый покровитель. Богатым я никогда не был. Однако ношу имя восьми английских королей и бессчетного количества аристократов.
Так вот, 5 января вдруг неожиданно, без предупреждения в камеру вошел начальник режима, мощный Саныч Немцов, бывший омоновец. За ним вошел начальник изолятора полковник Орлов. Дежурный затянул уже: «Гражданин начальник, в камере…»
— Погоди, все войдут, — остановил его пузатый, лысый и дородный полковник. И тут нашу зеленую нору заполнили люди. Большинство из них воняли армейскими одеколонами.
— Вот, генерал к нам пришел, — сказал Орлов. Как бы извиняясь.
— Есть вопросы? — спросил генерал, совсем маленький человек в кожаной куртке с меховыми отворотами и такого же меха кепке с ушами.
— Писем вот нет, — сказал я.
— Давно? — вопросил генерал.
— С ноября, — сказал я. Хотя на самом деле писем не было с сентября. Я внезапно почувствовал, что скрываю в себе сумасшедшую взрывную силу нескольких тонн тринитротолуола. И они стоят рядом со мной с опаской.
— Воздух у вас тут хороший… — сказал генерал.
— Двое не курят, — объяснил я.
— А почему нельзя сделать камеры для некурящих? — поинтересовался генерал у Орлова. Задрав для этого на него голову.
Орлов повернулся к еще более крупному, чем он сам, просто лопающемуся от спелого здоровья под униформой Немцову:
— Разберись, что мы можем сделать!
— Да не разберитесь, а сделайте! — разозлился маленький генерал.
Зрелище это надо было видеть. В зеленой хате, на зеленом полу, в убогом помещении стояли четыре зэка в ряд, руки за спиной. А носами к их носам стояли начальник по режиму, начальник тюрьмы (оба высокие и животастые), далее маленький генерал, а за ним в дверь уходила цепь soldaten. Столпотворение. Генерал стоял спиной к дальняку. На нем была блестящая новая кожанка на меху и шапка с козырьком, как я уже объяснял. Самый маленький среди нас (даже наш старший Леха Савченко был выше ростом) генерал командовал нашим парадом.
Выдержав паузу, генерал ушел. Судя по шуму, который они производили, генерал дальше нашей хаты никуда не пошел. А может быть, он и приходил только к нам. Леха, у которого седьмая отсидка на носу, он ждал суда, зэчьим чутьем почувствовал опасность, мрачно предрек: «Нас раскидают. Не надо было ему о некурящих…» И мы занялись своими зэковскими делами. Но только ненадолго. Подошел невидимый продольный к нашей двери и сказал, не открывая кормушки: «Кто некурящий, фамилии?»
Мы назвались некурящими все: Савенко, дядя Юра, Савченко, Аскеров. Через 15 минут за дверью рыкнул другой голос и вытребовал Савченко на продол. Хрустя ключами нас вскрыли. Леха ушел в щель. За Лехой закрылась дверь, и мы услышали пролог: «Еб твою мать!», предваряющий фразу, которую мы не услышали. После чего Савченко нам вернули. «Эх, бля, надо было сказать, что мы все курящие!» — сказал Леха с досадой. И мы опять вернулись к своим зэковским примитивным делам. Дяде Юре пришла дачка. Там была колбаса, и колбаса отвлекла наше внимание от генерала.
Мы уселись ужинать. Маленький Леха ест много, как профессиональный зэк. Мы старались не отставать от него. Когда мы заканчивали есть, по кормушке застучали, и голос продольного сказал: «Савченко! Аскеров! После ужина будьте готовы с вещами!»
«Еб твою мать!» — грустно отреагировал Леха. Становилось ясно, что подчиненные исполнительно претворяют идею генерала Шостака (а его фамилия была Шостак) в тюремную жизнь. Ну что же, судьба зэка такая. Ты находишься в чей-то воле. Скажут: «С вещами!» и увезут тебя на двойку или за Полярный круг, не дай бог! Леха получил от дяди Юры консервы, а от меня сахар, картошку, анчоусы из общака, вытащил из дяди Юры пачку масла и сел, собранный, на матрас. Надо сказать, что старший на третьем корпусе — это обыкновенно опытный зэк со множеством ходок. Какую роль он играет для администрации красной тюрьмы, остается тайной между ним и администрацией тюрьмы. Должен играть роль осведомителя. Для сокамерников старший должен выполнять ряд благих обязанностей: следить за благоустройством хаты. Если, скажем, нет в хате электроплитки или телевизора — затянуть в хату плитку или телевизор. Наиважнейшая обязанность старшего есть обеспечение хаты продуктами питания. Он должен по возможности затянуть «кабанчика», то есть зэка, которому регулярно закидывают полновесные дачки, «подогревают» его. Обыкновенно подогревают первоходов. Таких, как Леха, уже не подогревает никто. Близкие, в конце концов, бросают рецидивистов. Надо сказать, что в четырехместных хатах роль старшего уменьшается. Чаще всего это ленивый груз на обитателях хаты. Паразит в известном смысле. В лучшем случае хороший старший товарищ, в худшем — злейший враг.
Прежде чем даже забрать Савченко и Аскерова, нам кинули нового пацана — Саню Быкова. До этого он сидел в 217-й на четвертом этаже. «Тебя как зовут?» — спросил я. «Санек», — отрекомендовался он. И мы стали бедовать втроем. Так была создана первая в Саратовском централе некурящая хата. Может быть четвертого некурящего в Саратовском централе не нашлось. До самого 9 марта, когда к нам кинули Олега, изнасиловавшего с братом двух шлюх. Леха же ушел 5 января вечером, недовольный. С нами ему было хорошо. Дяде Юре дочери привозили по две дачки в неделю. Буржуй и в тюрьме буржуй.
В тюрьме мало происшествий, и решительно все выглядит подозрительно. Почему меня перевели в тюрьму строгого режима на двойку, неужели не знали, что через две недели тюрьму расформируют? Вопрос. А почему сразу после перевода явился генерал ГУИНа и одарил меня некурящей хатой? Может быть, на генерала Шостака некто наехал сверху в мою пользу? Такое возможно. Ведь когда по жуткому морозу в День Конституции меня одного в воронке в сопровождении машин с мигалками отвезли на двойку, то капитан Шальнов сообщил, что меня перевели «по приказу из Управления», то есть из ГУИН. Кто дал тогда приказ самому Управлению перевести меня, может быть саратовское УФСБ — генерал-майор Трегуб? Но он генерал другого ведомства! Он мог лишь рекомендовать! Вопросы размышляющего заключенного. Но то, что генерал Шостак заявился к нам в новогодние праздники, в
Ну что, я только русский мужичок в пугачевском тулупчике. Несомый гнилыми ветрами ГУИНа.
ГЛАВА 22
В тюрьме есть туберкулезники, есть больные AIDS, в России их называют ВИЧ-инфицированными. Есть и инвалиды. Один уже появлялся в моем поле зрения не раз в связи с Цыганком. Это его подельник — маленький, щуплый, но неизменно добрый Анисимов с палочкой. Целых два обезноживших насчитывается в группе «Врубелей», состоящей из трех подсудимых: собственно Врубелей — правнуков художника Михаила Врубеля — Сергея и Яна и Владимира Петрова. С Петровым и с одним из братьев мне случилось путешествовать в областной суд в милицейском автобусе в общем боксе. Так что я немного разговаривал с потомком творца «Демона». Потомок был в очках, увеличивающих глаза, и с костылями.
Судятся Врубеля уже четыре года. Причины, по которым у них случились у двоих повреждения ног, мне никто из них не раскрыл. Полагаю, инвалидность их связана с преступлением или задержанием. Знаю только, что у Врубеля — того, что с костылями, в ноге — металлическая пластина, соединяющая кость. Пластину давным-давно надлежит вырезать, но в тюремных условиях сделать это невозможно. Потому бедный парень таскает свою пластину уже столь долго, что произошли некие необратимые изменения в тканях и костях ног. Нога практически угроблена. Зэки и здоровыми представляют собой невеселое зрелище, а зэки на костылях и вовсе иллюстрация: плачевная жестокость.
Об их деле мне известно следующее. Известно, что 17 августа 1998 года на семью Андрян якобы было совершено разбойное нападение. Правосудие считает, что его совершили братья Врубеля и Петров. В вину им ставится попытка убийства Людмилы Андрян, избиение ее беременной дочери с мужем и «исчезновение» (так определила газета «Саратов СП»), именно «исчезновение» двух тысяч рублей из дамской сумочки. Первый раз за это малопочтенное преступление, похожее внешне на бытовую ссору, в сентябре 2000 года судья Рубанов наградил Петрова 14 годами, а Врубелям дал по 12 лет. То есть за бытовую драку, по сути дела (Ян Врубель утверждает, что потерпевшие били его мясорубкой по голове и вонзили нож в ягодицу), даны были дикие срока. Да еще инвалидам. Саратовская Фемида отличается, надо сказать, крайней свирепостью. Судьи безбашенно оперируют сроками такой протяженности, словно ошибочно верят, что продолжительность жизни мужчины в РФ не 57 лет, а 114.
Верховный суд в г. Москве, поглядев на явное безобразие, приговор отменил. И вернул в Саратовский суд. Вот тогда я и стал встречать Врубелей в тюремном автобусе в осень и зиму 2002 года. Судил их второй раз судья Дементьев…
На суровый, костистый профиль Петрова в черной трикотажной шапочке падает от решки серый свет. Петров скупо цедит слова: «Адвокаты наши не отрицают, что сам факт нападения на Андрян доказан, спору нет, но не доказано, что его совершили мы, их подзащитные». Обвинение все строится на показаниях, а они все родственники — семья армян. Муж дочери Людмилы Андрян — Артур Манукян, то есть армянское гнездо там. Я сочувственно слушаю Петрова. После того как меня оговорил мерзавец Акопян, я не могу слушать армянские фамилии безразлично. Ясно, что целая нация не отвечает за одного подлеца. Но я вот думаю, и Грибоедова убили за прегрешения толмача-армянина, толмач (переводчик) обесчестил чужую жену и укрылся в российском посольстве. Грибоедов его не выдал. Персы ворвались, перебив охрану из казаков, и убили и толмача, и «Грибоеда». А «Грибоед» любил и ненавидел Россию, как и Лимон, то есть зэка Савенко.
Петров мне не успел рассказать, что там у них в деталях случилось. В доме обнаружена была кровь. Но у обвиняемых и потерпевших якобы одна группа крови. Потому, кто кого бил, остается спорной проблемой. Глядя каждый раз на ковыляющих в конвоирке подсудимых Врубелей, я скорее склоняюсь к выводу, что Андряны — ловкие злодеи. Гособвинитель считает, что Врубеля и Петров пытались убить старшую армянку, а Ян Врубель утверждает, что его ранили в голову и в бедро. Дополнительное таинственное обстоятельство дела вот какое. «Саратов СП» за 17 января 2003 года пишет: «В последнем слове подсудимые заявили, что они невиновны, просили найти, кто их похитил и подставил. Увы, дело о похищении Врубелей прекращено, так как подозреваемые в нем оказались ни при чем».
Я не слышал от подсудимых ничего о похищении. До этого дело не дошло. Возможно, наши автобусные контакты были слишком короткими. Помимо общего бокса в автобусе, порой я успевал перекинуться несколькими фразами с Петровым в конвойном туалете облсуда. Обычно я уже стоял над вонючей дырой на «башмаках», целясь струей в очко туалета, когда вводили Петрова и он вставал в позицию. Тут мы и обменивались фразами. Разумеется, на развернутое понимание деталей дела времени у меня не было.
16 января Сергея и Яна Врубелей приговорили к восьми с половиной годам строгого режима каждого, а Петрова к тринадцати. Все подсудимые и их адвокаты намерены подать кассационные жалобы.
В деле Врубелей российское правосудие заблудилось. Оно, вообще-то, заблудилось во многих делах. Ориентируясь на правосудие американское, российское правосудие стало давать оступившимся гражданам астрономические срока наказаний. Эти срока физически невозможно отсидеть. В Соединенных Штатах действительно подсудимым дают (в особенности по совокупности преступлений) серьезно звучащие наказания. Однако в Соединенных Штатах одновременно существует гибкая и развитая система прощения и снятия наказаний. 365 дней в году различные спецкомиссии, состоящие из воспитателей, психиатров и судей, освидетельствуют заключенных на предмет определения: не созрел ли уже заключенный для освобождения. В результате даже за тяжкие преступления американские преступники сидят лишь часть назначенного им в наказание срока. Российское же подражательное правосудие заламывает астрономические срока, зная, что в стране нет современной системы смягчения наказаний. Та Система Условно-Досрочного Освобождения, которая унаследована РФ от СССР, вся покоится, как на фундаменте, на доброй или злой воле администрации исправительного учреждения, где зэк отбывает наказание. Не психиатры, не воспитатели, не судьи решают, созрел ли отбывающий наказание для освобождения, а русский «кум» — оперативник зоны и хозяин зоны. И коллектив подначальных им «козлов» — активистов зоны.
Судьи же, возомнив себя в новой судебной системе, словно бы поверили, что зэки у нас живут так долго, как ветхозаветные патриархи, мафусаилы какие-нибудь. В советские времена срок свыше пяти лет считался серьезным, сейчас судья запросто дает и 20, и 26 лет!
Чего бы там Врубеля ни поделили с семьей Андрян, убитых там нет. «Исчезновение же из дамской сумочки жалких 2 тысяч рублей» не стоит ни 12, ни 8,5 лет. Стоит года полтора в колонии общего режима. Да ведь еще они и инвалидами остались эти Врубеля. И сидят пятый год.
Понятно, что судьям приказано судить свирепо, дабы заставить уважать государство, основанное на началах несправедливости и несправедливого распределения богатств в стране. Уголовный кодекс Российской Федерации ненужно свиреп. Суды занимаются тем, что убивают заключенных, забрасывая их мрачными глыбами сроков. Не говоря уже о том, что лишение свободы есть средневековое средство борьбы с буйными членами общества, из того же меню, где значились колесование и четвертование. Колесование и четвертование исчезли из меню, как кровавое варварство. Но содержание в темнице также есть варварство. Давно уже можно было измыслить другие средства наказания. Поселения на границе с Чечней или освоение пограничных с Китаем земель вполне могли бы выполняться определенными группами заключенных. Но Российское государство неспособно мыслить. Нет в аппарате государства мыслящих людей. Быстрее и проще продолжать губить зэков. Обществу же, боящемуся заключенных, совсем нет до них дела.
Когда я сидел в 125-й, я размышлял над феноменом «новых преступников» — пиздюков Антона, Артема, Саньков. Как и почему хулиганы по сути совершенных ими деяний, Антон и Артем могли оказаться в категории особо тяжких преступников? И пришел к выводу, что в Российской Федерации человека судят не за фактическое деяние, но еще и за его биографию. За его предыдущие поступки (хотя и Антон Предыус, и Артем Шакин ничего экстраординарного не совершили и до того, как попали на третьяк — мелкое хулиганство в пьяном виде, и только), за то, что не перевоспитался.
— Судить, Игорь, нужно за деяние, — поделился я с Игорем. — И, осуждая, не выходить за рамки деяния. Если требование перевоспитания было еще более или менее уместно в контексте советского (ханжеского уже!) общества, то в контексте сегодняшнего общества, где нет моральных критериев, какого перевоспитания требуют от бедняги заключенного? Может быть, тогда вначале накажем и перевоспитаем олигархов, состояния которых оцениваются в миллиарды долларов? При небольших преступлениях следовало бы наказывать прежде всего компенсацией. Украл на 600 рублей, будь добр, возврати потерпевшему 6 тысяч. И сиди в тюрьме, пока родственники не принесут деньги. Но когда принесли — выходи.
Наказание должно ограничиваться преступлением и не должно включать в себя осуждение за образ жизни или за предыдущие поступки. Понятие рецидива преступления следует исключить из судебной практики.
ГЛАВА 23
Суды не простаивают. Отсудят ряд текущих дел и уж влекут из глубины центральной тюрьмы новых заключенных. После Врубелей в облсуд стали возить Вовку Гончарука. Это тот самый, что сидел, положив голову на железный пюпитр в адвокатской, когда подняли к нам из изолятора Сочана. Еще мокрый он тогда был от болезни. Когда его стали возить в суд, выяснилось, что у Володьки не только нашли гранату, как он мне вначале объяснил. Оказывается, он стрелял в мента. А мент стрелял в Володьку. Потому Володька и сидит на спецу, ибо где же еще должны держать человека, поднявшего руку на работника милиции.
А вот подымал он руку или нет, это еще вопрос. Гособвинитель Николай Абрамов утверждает, что 8 сентября 2001 года Гончарук с товарищами якобы напал на двух черкесов, ехавших в автомобиле «Мерседес». На Тепличной улице «Мерседес» окружили четыре автомобиля. С битой, арматурой и карабином «Сайга» пассажиры автомобилей накинулись на черкесов. Михаил Нестеренко, подполковник, 40 лет, оперуполномоченный 3-го отдела Приволжского РУБОПа, помогал соседу чинить «ГАЗель». По совпадению он живет на Тепличной улице. Увидев избиение, милиционер закричал: «Прекратите! Милиция!» и побежал в дом за табельным оружием и удостоверением. Пока он бегал, «кто-то выстрелил в одного из черкесов, другой рванул через дворы и сараи. Размахивая удостоверением, подполковник пытался разогнать нападавших и потребовал, чтобы Гончарук бросил карабин. Якобы Гончарук именно и держал в руке карабин „Сайга“.
Дальше начинаются сложнейшие маневры, бегание и стрельба, заставляющие усомниться в правдивости милиционера Нестеренко и гособвинителя Абрамова. Гончарук якобы не бросил карабин и прицелился и выстрелил, но ловкий Нестеренко увернулся от пули. «Опасаясь за свою жизнь, милиционер выстрелил в воздух», — рассказывает гособвинитель. «Брось карабин и стой на месте!» — закричал Нестеренко. Гончарук не послушался, стал убегать, но на середине дороги развернулся «и опять выстрелил». Ловкий полковник и на этот раз увернулся. И выстрелил сам, но теперь уже по ногам Гончарука, а не в воздух. По тому, как дернулся Гончарук, понял: попал. Но раненый убежал с «Сайгой», у милиционера кончилась обойма, без новой не имело смысла преследовать вооруженного. Пока он бегал за обоймой и перезаряжал ПМ, Гончарук скрылся.
Нестеренко, оказывается, знал Гончарука давно, еще с 1991 года, когда тот работал сторожем на автостоянке у площади Советско-Чехословацкой дружбы. Знал кличку Гончарука. После первого выстрела он якобы крикнул: «Гончий, что ты делаешь, прекрати!» Был, оказывается, на месте и участковый милиционер, но без табельного оружия. Во время перестрелки он спасался за машиной, а после вызвал милицию и задержал одного из нападавших — шофера «Жигулей». Который не отрицал, что был на месте нападения, но сказал, что происшедшего не понял.
Что до черкесов, то один из них был ранен в ногу. Гончарук лежал в больнице. Ранение в ягодицу с проникновением в брюшную полость.
История более чем странная. Тем более странная, что Гончарук арестован только 29 июня 2002 года, только через девять месяцев. И совсем не за стрельбу по Нестеренко. Его задержали у собственного дома: в его машине нашли ручную гранату и магазин от «калашникова». Почему же, зная Гончарука лично, Нестеренко не арестовал его на следующий же день в сентябре 2001 года, если Гончарук стрелял по Нестеренко и ранил черкеса в ногу? Вероятнее всего, Нестеренко стрелял в Гончарука по каким-то личным мотивам и ранил его. И не беспокоился девять месяцев. По прошествии этого срока появились знаки, что дело может принять для подполковника плохой оборот. Тогда была придумана история с Гончаруком, бегающим с карабином «Сайга», расставлены лжесвидетели. А Гончаруку подбросили гранату. Нужен был повод для его ареста.
Володька сидит на спецу. Я стал невольным участником взятия пробы его характера. Мы стояли в феврале в адвокатской. Точнее, Володька сидел, положив голову на руки, а руки лежали на столе. А я стоял, наклонившись к нему, упершись руками в стол. Дверь в адвокатскую была открыта, поскольку конвойные уже приехали, и шел шмон. Мы с Володькой выходили первыми, потому нас и отшмонали первыми, и мы, вернувшись в адвокатскую, беседовали. О чем, не помню. Вдруг в адвокатскую заглянул конвойный милиционер из облсуда, довольно развязный старшина. У него особая примета: подковки на ботинках. Он ими стучит, когда ходит. «Что, Вениаминыч, объясняешь, мол, падла буду…», — начал старшина, обращаясь ко мне. Володька не дал ему закончить, он в гневе обернулся: «Я тебе не падла, мент! Иди отсюда, падлой меня называть!»
Я оторопел. Я таких речей в Саратовском красном централе никогда не слышал. Самое поразительное, что старшина потоптался и тихо ушел. Он понял, что неловко прервал беседу двух зэков и даже не стал объяснять, что «падла» относилось не к Гончаруку, но ко мне и было фигурой речи, а не оскорблением. Володька Гончарук возвысился в тот день в моих глазах, потому что неестественная такая храбрость не идет в пользу зэку, конечно. Любые проявления строптивости в тюрьме безжалостно наказываются. В тот же день в конвоирке облсуда я услышал, как старшина с подковками сообщил другому старшине вполголоса: «Гончарук фамилия. В шестую посадили». Ничего хорошего Гончаруку этот дележ информацией не обещал. Обращаться с ним конвой будет как можно жестче. А что касается судебной перспективы его дела, то за то, что якобы стрелял в мента, получит, пожалуй, Володька не меньше десятки. Не поможет и то обстоятельство, что у Володьки трое детей и он несудимый.
У Гончарука снесенный в сторону нос, широкое костистое лицо в ямах. Таким лицо остается обычно после многочисленных переломов костей лица. Володька — среднего роста. Такой себе одинокий партизан этого мира. Он предприниматель, а никакой не вор. Он держится просто и с достоинством. По каким-то непонятным признакам Гончарука принимали в свои все серьезные ребята нашей тюрьмы.
Если можно применить к тюрьме понятие «одет со вкусом», то Гончарук одет в тюрьме со вкусом в многочисленные и многообразные черные тряпки. Он снимает их, как кожуру луковицы, на шмонах, возвращаясь в адвокатскую с грудой одежды. Ничего хорошего впереди не предвидится у этого независимого человека в черном.
ГЛАВА 24
31 января 2003 года прокурор Генеральной прокуратуры РФ Вербин, похожий на поставленную на попа двуручную пилу, не нашел для Савенко Э.В. ни единого смягчающего обстоятельства. И запросил у суда наказать Савенко Э.В. по статье 205-й — десятью годами лишения свободы, по статье 208-й — четырьмя годами лишения свободы, по статье 222-й — восьмью годами лишения свободы, по статье 280-й — тремя годами лишения свободы. Вместе взятые, эти срока дают в сумме 25 лет заключения, но путем новомодного частичного сложения прокурор запросил мне «милосердные» 14 лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.
Я бесстрастно записывал речь прокурора. И постарался, чтобы ни один мускул не дрогнул на моем лице. И ни один не дрогнул. От маньяков у власти я ничего хорошего не ждал, потому запрошенному сроку не удивился. Зловещий Вербин прислуживал генпрокурору Устинову на процессе Радуева — это исполнительный расстрельный прокурор, и ничего иного, кроме этих непроницаемых 14 лет, он мне не мог сунуть. Ибо 10—15 лет мне обещали оперативники и следователи ФСБ сразу после ареста. 25 лет — это степень ненависти, которую их государство ко мне испытывает, и степень моей опасности для их государства. А 14 лет — это столько, сколько, они считают, выдержит наше общество.
Нас отвели в конвоирку. И почти тотчас загрузили в автобус. По боксам. Ледяным. По пути из облсуда в тюрьму, в темноте ледяного стакана я вполголоса декламировал стихи Кузьмина, самое начало из книги «Форель разбивает лед»:
А Наташа — красавица, как с полотна Брюллова, — умерла в ночь со 2-го на 3 февраля. Так как я с нею не разведен, то получилось, что я стал вдовцом.
Я узнал о ее смерти очень рано утром 4 февраля. Я стоял уже в тулупчике, готовый ехать на суд-допрос, похрапывали сокамерники, когда в 6.30 в «Новостях» НТВ сказали: «Умерла Наталья Медведева, жена Эдуарда Лимонова, „черная звезда, леди русского альтернативного рока“, „странная женщина“.
Отмучилась Наташечка, подумал я.
Сказали: «Умерла во сне». Бородатый сожитель и бородатый брат Наташи, оба Сереги показались на экране. Кинокамера облизала ее кассеты и вещи. Бесполезные теперь для нее. Сожитель сообщил, что Наташа шила ему костюм, и продемонстрировал бесформенные куски дырчатой резины. А может быть кожи, прикинув ее на себя. Выглядел он глупо. Ясно, он был растерян. Мамка его ушла. Костюм выглядел шизофренически. Представить себе, что Наташа могла что-либо долгое время шить, было трудно. Думаю, этот «костюм», с позволения сказать, являлся символическим состоянием ее души и состоянием их союза. Дыры плюс дыры. Ей, чрезвычайно нестабильной и больной, нельзя было соединяться с нестабильным и больным. «Комсомольская правда» тоже сообщила, что якобы она умерла во сне. Сожитель сообщил, что отсутствовал несколько дней, а когда явился домой, Наташа спала. Он потряс ее, оказалось, она мертва. Корреспондентка «Комсомольской правды» задала вопрос: «Что же случилось с Наташей? Слухи уже поползли, говорят, что виной всему наркотики». Сожитель отвечал: «Наташа любила и могла выпить, это — да, хотя запойной никогда не была. А наркотики — нет, исключено. Этим она не интересовалась. Знаю точно, потому что сам когда-то увлекался по молодости, но потом прошло».
«Стояли холода, и шел „Тристан“… В оркестре пело раненое море…»
Сожитель врал во спасение ее и своей репутации в глазах газетно-телевизионной аудитории обывателей. Он стеснялся вынести их совместный наркоалкогольный стиль жизни с Наташей на свет. Наташа, красавица, как с полотна Брюллова, была запойной. Я прожил с ней 13 лет, уже с 1988 года она наблюдалась у врача, пила ежедневно под моим присмотром противоалкогольные таблетки Esperale. Я заставлял ее открывать рот и подымать язык. Под язык она могла спрятать таблетку. «Глотай!..» «Ты — террорист! Ты как террорист!» — кричала она в истерике, возражая против моего гнета. Но под моим игом она оставалась жива. Писала книги, пела, существовала. Срывалась, исчезала на несколько дней, пила и предавалась нимфомании. Я ловил ее, запирал, сажал на безалкогольное пиво и опять кормил белыми мелкими таблетками Esperale. «Открой рот! Глотай!» Когда я находился в горячих точках, ее запои удлинялись и продолжались ровно столько, сколько я там каждый раз находился.
В июле 1995 мы расстались. За последние годы «странная женщина» всего несколько раз звонила мне по телефону. Однажды вдруг необычайно раскрылась, спросила совета. Сожитель употребляет героин, ходит по крыше, она измучилась с ним, что делать? Я сказал, что наркоманы обычно не излечиваются. Что ей следует решить: или тащить этот крест на себе всю жизнь, или бежать из чужого несчастья без оглядки. Еще раз она звонила позднее, чтобы сообщить, что сожитель слез с иглы и стал по-дикому пить. Наши немногие общие знакомые поставляли мне те же сведения.
Поделиться книгой: