Согласно обвинительному заключению исполнителем обоих эпизодов убийств был Павел К. Подельник его, Руслан Ю., обвиняется в том, что вместе с ним похитил деньги и имущество убитого Игоря Панферова. Ни Руслана, ни Павла я в тюрьме не встретил. Или же встретил, но они не назвались и ничем мне в память не запали. Матвей же запал и здоровенным бойцовским торсом, и мягкой общительностью. Он похож на такого олимпийского медведя с улыбкой. Дело в том, что преступники уделяют совершению преступлений мгновения, часы или дни. А в остальное время они пребывают людьми: спокойными или нервными, выносимыми или плохо выносимыми, страстными или безвольными. Иногда, стоя на сборке и наблюдая за зэка, я мысленно представляю нас как ребят одного батальона под названием «третьяк». Вместе мы куда-то пробиваемся с боями. В такие моменты Матвей представляется мне молодым, толковым и храбрым лейтенантом. Ведь такие качества, как мужество, доблесть, храбрость, отвага, бравада, произрастают в человеке где-то рядом со способностью на преступление. Человечеству лишь стыдно это признавать, но на самом деле это именно так. Матвея возьмут в Иностранный легион, только вот он там, конечно, не уживется, думаю я. Ему я об этом не говорю.
Недавно я узнал, что он получил по приговору три года. Всего три года. Его участие в эпизоде 4 ноября доказать не удалось, а его роль наводчика на наводчика была оценена судом на три года. Но вот его подельник Павел получил пыжа.
Брат их, мужичок в тулупчике, несомый тюремными гнилыми ветрами, я не сужу их. Я — один из них.
ГЛАВА 9
Тогда, 5 июля, после жаркого поля аэродрома, после стояния одному в клетке на первом этаже первого корпуса, после уважительного молчания по поводу моих статей в отстойнике, набитом зэка, меня вскоре повели на шмон. Присутствовал сам майор Коротков, замначальника тюрьмы по режиму, еще несколько офицеров, десяток солдат, шныри и любопытные. Шмонали меня по совести, зря ничего не отнимали, позволили взять с собой в хату и мешок с письмами, и все мои записи. В конце шмона, разумеется, не удалось обойтись без приседаний в обнаженном виде (пять раз) и раздвигания ягодиц. Но это уж обязательная церемония. Деваться некуда.
Меня не поместили в карантин, как полагается в тюрьме, но сразу отвезли в стакане воронка в 3-й корпус, где уже без шмона отвели меня прямиком по отполированным скользким металлическим ступеням на 2-й этаж. Впереди меня шел старый носатый шнырь с двумя моими сумками, я же еще с двумя шествовал за шнырем. Как позднее описывал мне этот момент наш старший Игорь, «когда появился в двери шнырь с сумками, я понял, что кого-то очень важного закинули. Такого никогда не видел, чтоб зэку баулы его несли».
В хате № 125 уже находились двое. Среднего роста мужик с круглой головой и довольно приличными бицепсами и юный белокожий отросток, удивительно белоногий, тонконогий и нетюремный. Старшего, лет 37-ми, звали, как я уже сказал, Игорь. Юного отростка — Антон. У него оказалась страннейшая фамилия Предыус. Ее ежедневно выворачивали и искажали продольные солдаты в самых безобразных вариациях. В камере было четыре шконки. На левой стороне от входа нижнюю шконку занимал Игорь. А на пальме над ним лежал Антон. Я занял пальму справа. Вот что я записал в своем дневнике 6 июля 2002 года: «Саратовский централ, 3-й корпус, камера № 125. Вчера спецсамолетом мы, обвиняемые по у/д № 171, были привезены в город Саратов и помещены в тюрьму. Я сижу в том же корпусе, где сидел академик Вавилов. В окне нет стекла, так что солнце удивительно падает на мою шконку, место на пальме я сам выбрал (…) Окно без рамы и стекол близко расположено к кровати, ноги упираются в его решку. За окном — лучезарным солнцем озаренная стена, окрашенная до половины высоты в слабо-серый цвет (из стены торчат на высоте нескольких метров некие балки), а выше — стена окрашена в выгоревший желтоватый. Поверху стены: изгородь колючки, а за нею — воля. Там катятся, шумя и шурша, автомобили. Поверх колючки — полоса неба».
Хата №125 с красной дверью, красными решками и крашенными в красное же шконками произвела на меня хорошее впечатление. Детские цвета эти: синие стены, красная дверь, горячий ветер, круглосуточно откупоренное окно. Все мне, я помню, нравилось долгое время. Потом, правда, первая свежесть и радость хаты стерлась. Однако вся прелесть 125-й опять ожила, когда меня в декабре кинули вдруг в другую тюрьму, на двойку, в СИЗО-2. Небольшая амбразура в стене была там запаяна так, что узкие прорези света были тонки, как ножевые порезы. Вот там-то я затосковал по 125-й милой щели. О, как затосковал!
Дней через несколько, тогда же в июле, впрочем, обозначилась и негативная сторона 125-й. Отдельно взятые вполне выносимые сокамерники вместе оказались просто-таки садомазохистской парой, как бы враждующие отец и сын. Я некоторое время пытался разобраться, кто из них прав, кто виноват, и получалось, что все же старший — деспот. Но младший был дерзок. Однако в моих глазах ему многое прощалось, поскольку он любил стихи. Я даже подарил Антону единственный имеющийся у меня томик стихов — русские стихи, присланные мне из Лондона в Лефортово девушкой по имени Sadko Space Angel. Надеюсь, узнав об этом, Angel не расстроится. Этому пацанчику стихи были очень нужны. Он так радовался!
Стихи я ему подарил. Однако их столкновениям, Игоря и Антона, каюсь, я не смог помешать. Время от времени они там сталкивались, тяжело дышали, негромко кричали, бросались друг на друга с ложками и прочее. Насколько я понял, в тюрьме существует традиция пиздюков. Самый молодой пацан в хате, обычно еще вчерашний малолетка, служит на подхвате, сдает утром мусор, получает хлеб и сахар и прислуживает взрослым. Вот такой порядок для пиздюков и стремился установить Игорь в хате № 125. А Антон стремился перейти на другие отношения. Вставал он довольно легко, и взять в кормушку сахар, хлеб, сдать мусор, получить кашу (мы обычно завтрак не брали) для него труда не составляло. Он противился диктатуре Игоря над ним. Однако вспышки восстания всегда безжалостно подавлялись, старший неуклонно побеждал. Нехотя я изучал на их поведении модель общества, ведь идеология российского общества — дедовщина, эксплуатация пиздюков.
Некоторое время мы сидели втроем. Позднее к нам закинули Женьку Топчу. Я объяснил ему, что у него, должно быть, тувинские корни, что, судя по фамилии, его предки принадлежали к племени сойотов. Сойоты — тувинское племя, достаточно агрессивное, грабившее путешественников уже и в XX веке. Знание — сила, Женька стал смотреть на меня с подозрением после того, как я растолковал ему его происхождение. Женька въехал к нам довольный. Потому что получил за убийство 4 года. Вначале у него была 105-я статья, потом 111-а и затем и вовсе 109-я. Женька мне этого не говорил, но мне сказал об этом на сборке армянин Гюльбекян, старший в хате, где Женька сидел до этого. Гюльбекян сказал, что Женька убил пьяного отца. Позднее я слышал вариацию, что он убил отчима, но в обоих случаях выходило, что убил, защищаясь. Но все равно тощий Женька с золотыми зубами был доволен. Он лег на нижнюю шконку подо мной и стал жить с нами, наслаждаясь нашим обществом. И взял на себя задачу разнимать враждующие стороны, когда у них накалялись страсти, — у Игоря против Антона.
Игорь, наверное, не мог не утверждать свою власть над молочно-белым Предыусом, власть отца. Думаю, ему нужно было таким образом ежедневно самоутверждаться. Выглядело все это так вот. Игорь просыпается днем, он спал еще после поверки. Игорь просыпается, ноги спустил на пол. «Рыжий! Рыжий!»
Рыжий в это время дрыхнет с полотенцем на скобленой голове. Поскольку он уже соскальзывал со шконки где-то в 5.30, сдал мусор, взял продукты, вымыл пол. Игорь, не получив ответа, позевал и встал.
— Ты чего дрыхнешь! — Он снимает полотенце и кладет руку на скобленую голову Рыжего. — Стал дрыхнуть. Я ебанусь! — К Рыжему: — Ты что, ебнулся?
Рыжий спит или делает вид, что спит.
— Рыжий, хули ты рот открыл?
Наконец Рыжий не выдерживает нажима:
— Какой еще рот?
— А я не знаю. Ты чего дрыхнуть стал?
Игорь тыкает Предыуса кулаком под бок.
— Че, проснулся?
Рыжий: «Чего надо?»
Игорь: «Не знаю чего…»
Рыжий: «А то подходит, рукой какой-то влажной по голове…»
Игорь: «Ты кому спишь, Рыжий?»
Рыжий: «Себе».
Рыжий сидит за отъем колбасы и бутылки шампанского у пожилого человека. В компании группы лиц. Поэтому его деяние называется «разбой». До нынешнего осуждения у Предыуса уже было одно или два, вот не помню точно, условное осуждение. За отъем шампанского и колбасы ему дали три года, а за то, что на суде он обещал убить опера (будучи под подпиской о невыезде, он пьяный пришел на суд) ему дали еще полгода. Недовольный приговором, Рыжий написал кассацию и теперь ждет нового решения суда. За это время он успел испугаться своей кассации. Он сидит на третьяке, потому что относится к категории опасных рецидивистов. Рыжий, смешно сказать, — разбойник. Он совершил разбой. Хотя достаточно взглянуть на его физиономию («заточка» — говорят в тюрьме), на его заточку, чтобы понять — это попутавшийся пацан, по пьяни втюрившийся в историю. За все его преступления ему хватило бы шести месяцев. Он и так напуган.
Игорь же сидел множество раз. Судя по тому, что он рассказывает о своей жизни, человек он яростный. Чуть-чуть утихомирил его возраст, ему 37. Он называет себя малограмотным, сказал, что моя книга «Охота на Быкова» была лишь только третьей книгой, которую он прочел в жизни. Но словарный запас у него обширный, если судить по сканвордам, которые он отгадывает. И он природно сметлив, у него широкий круг интересов. Я все смотрел на его круглую голову и пришел к выводу, что он напоминает лицом генералиссимуса Суворова. Кажется, он тоже мордвин, как и Суворов.
Его карьера зэка началась двадцать один год назад в 1981-м в специальном профессиональном техническом училище закрытого типа в поселке Шушталеп Кемеровской области, близ города Осинники. Это ПТУ закрытого типа достойно того, чтобы на нем остановиться подробнее. Я записал рассказ Игоря о Шушталепе. Выслушав его, понимаешь, что Игорь еще остался вполне достойным человеком после этого ПТУ. Мог бы быть куда хуже.
ГЛАВА 10
Итак, рассказ Игоря.
«Кого туда направляли, в это ПТУ? От рук отбившихся подростков до 18 лет. Отправляли на неопределенный срок. И на три, и на четыре года. Решала комиссия по делам несовершеннолетних в РАЙОНО или в ГОРОНО. Решали и инспектора при милиции. В основном отправляли детей из необеспеченных семей, тех, кто нарушил дисциплину, кто курил, водку пил.
Прежде чем попасть в спецПТУ, нужно было попасть в спецприемник. В Саратове он огорожен большим забором, колючка, конечно. Сидишь в спецприемнике не более 45 дней, ждешь путевку в жизнь. Я сидел 45 суток, путевки не было, меня отпустили, и я прогулял уже неделю дома, думал: все, сорвался. Но меня вдруг «сластали», отправили в приемник и следующей же ночью повезли на поезде Кисловодск—Новокузнецк. Повезли нас из Саратова двоих. Четверо суток ехали с конвоем: женщина-воспитательница и два воспитателя-мента. Помню, одного мента звали Юра, женщину — Тамара, с прокуренным голосом. Нам родичи нагрузили баулы, и они всю дорогу жрали наши продукты. Ну едем. Сосны. Ели. Скалы. Горы. Холмогоры…Приехали в Новокузнецк, добрались на электричке до Осинников и еще раз на электричке до Шушталепа.
Мне было 14 лет. Мы шли туда по такой заебанной дороге, и вдруг впереди что-то хмурое, мрачное, как кирпичный завод перед нами с колючей проволокой. И слышно было оттуда песню. Слышно, там ходят. Отряд человек в сто. И стараются сильнее стукнуть ногой чтоб. Бугор шагает рядом с отрядом и орет «Шаг!» и стучит. Сто с лишним человек в отряде. Грохот стоит такой, что мурашки по коже.
Заходим туда. Там собрали головорезов с Урала, с Сибири. С Магадана, с Воркуты. Шкафы такие стоят. «Откуда?» — нас спрашивают. «С Саратова». Ага, Саратов, волгари? Они разговаривают быстро, а мы тянем, они нас передразнивали. Колония окружена крупными сопками. Рядом — река. В поселке — буржуазные дачи. Наши, кто съебывался, бомбили эти дачи.
Один только двухэтажный барак был. Всего два отряда по сотне или по 150 человек. Еще трехэтажное административное здание. Остальные здания как сараи одноэтажные. Столовая. В столовой два длиннейших стола. Встали. И по шеренгам заходят. Первыми блоть, бугры. Они уже жрут минут десять, а ты только заходишь. И когда они кончают есть: «Отряд, встать! На выход!» Чего съел или не съел — выкатывайся. Пайку хлеба схватишь — и вон. Ну а если скажешь «Я еще не поел» — и что? Если ты пацан, ты должен терпеть. Будешь сидеть жрать, подойдут, горячее, не горячее — на голову! Хрясь! Я видел такое. Один выбежал и в снег головой.
Сначала нас бросили в карантин, квадратов шестнадцать. Там уже были человек десять и нас четверо. Дали форму х/б, брюки и куртка серые или черные, сапоги кирзовые, фуфайка, шапка, как солдатская, только крашеная, черная и портянки. Все вольное белье уничтожалось. Дней десять на карантине. Сидели, никуда не выходили, только на завтрак, обед и ужин в общую столовую. Потом из карантина я попал в изолятор за связь — подошел земляк к решке, кричит: «Откуда этап?» — «С Саратова!» — «Земляки!» Земляк с Саратова загнал две пачки «Беломора». Подходит дубак: «Кому курить загоняли?» Я сознался. И в изолятор.
Изолятор — короткая камера, как КПЗ, одна на всех. Вместо двери решетка. Если курить или воды попросил, то вызывают хозяина. А хозяин брал парашу и выливал на нары.
После изолятора начали разводить по отрядам. Попал я во 2-й отряд. Завели нас в бытовку. «Вот твои воспитатели. Теперь будешь жить здесь». Сколько жить, неизвестно. Пять групп в отряде. Я был в четвертой группе. Подошел к нам бугор, здоровый жлоб, у него и погоняло Жлоб. Дали мне закрепа Кочана. Ну, закреп — это человек, который объясняет, как надо жить. Кто дал закрепа? Бугор отряда. Кочан — блатной из Новосибирска, стал объяснять мне и еще одному из Татищева приколы различные. За малейшую оплошность выхватывали пиздюлей. Мне это спецПТУ казалось жутким местом, хотелось сбежать. Подъем когда? Пока ты приехал, ты мог всю ночь не спать, мог блатным подносить кружку воды. Но пока ты не прописан, ты ничего не делал. После двух недель нас начали прописывать.
Как это выглядит? Садилась толпа блатных: старики, бугры, и начинались приколы. Ты обязан был отвечать. «Если кину хуй в корзину, за грибами в лес пойдешь?»
Ты встаешь меж шконарей в проходе, руками за шконари держишься, а сзади тебя держит закреп. Бугор сворачивает простыню, наматывает ее на руку, получается сиська такая, и говорит: «Не дай бог ты сшалавишь (то есть уклонишься, наклонишь голову, тогда как лицо надо держать прямо) — тебя убьют на хуй». Бугор разбегается, кричит: «Челюсть держи!» и бьет рукой в простыне в челюсть. Выключаешься сразу, ни один не устоит. Чапа меня прописывал из Свердловска. Выдержал я испытание. «Ништяк», — бугор сказал. Минут пять я отключенный был. Оклемался. Дали закурить папиросину. Тем временем начали землячка моего допрашивать по приколам. Он колется, забуксовал, его выводят, дают ему в фанеру, бьют, дают закрепу пизды, закреп дает ему пизды. Губищи у него были как у русалки. И дают отсрочку в три дня. Меня еще во время приколов спрашивали: «Кем хочешь жить?» — «Пока пацаном». Меня, после того как дали пизды землячку, прописали, сказали: «Живи пацаном!» Удачно я прошел прописку.
Три дня проходят. Начали опять прописывать Страуса — моего землячка. Опять приколы, опять он заваливается. Ему дают пизды, но решаются его прописать. Его прописывал Малыш. Наматывает простынь (закреп в это время сзади встал), разбегается, орет: «Держи челюсть!»
Страус отвернул челюсть. «Что шалавишь, держи челюсть!» — кричит Малыш и второй раз разбегается.
Страус отклонился, попал ему в ухо Малыш. Ухо-пельмень, тот в бессознательном состоянии. «Ты что, сука, шалавишь??!» — Закрепу дали пизды. — Подымай его, закреп! Сука, вставай! — вынимают из-под шконаря, ставят раком и дужкой от кровати лупят. Тот орет. «Ах ты!» Бьют, сняв сапог, сапогом. Человек пять сразу стали его пиздить. Зашел Жлоб и оттянул бугров. Они были бугры пяти групп, а Жлоб — бугор отряда. «Че он сделал?» — «Сшалавил».
Водой отлили. «Ну что, сученок, живи мразью!»
Мразь — это по-другому грязный пацан, моет толчки. При этом ты не должен, если тебя пиздят, ответить.
Дрочили все. Вечер наступает. Блатные дрочат за занавесками. В руку же не будешь дрочить. Блатной кричит: «Агрегат!» Агрегат — это кусок ваты. Мразь бежит, несет из матраса кусок ваты. Блатной вытерся, выбрасывает на продол. Пацан грязный, его опускают за какие-то косяки тоже, а не только вначале таким прописывают. «Спичку мне!» — кричит блатной. Видит, ты не несешь спичку, он: «Иди сюда!» Если второй раз накосячил, подводят к бугру. «Так, сколько раз?» Два, три — «живи грязным пацаном!» И он моет полы, чистит ботинки, убирает. Когда тебя опустили до грязных пацанов, ты можешь подняться до чистых пацанов, но уже не будешь бугром.
После того как ты получил звание пацана, дальше на усмотрение бугра. Он может поднять тебя до стариков, блатных, сынков (с€ынок); дальше — простой бугор, бугор второй, бугор первый, бугор группы и бугор отряда (следует отметить, что всем этим старикам и буграм от 14 до 18 лет!).
Подчиняться дубаку или воспитателю было западло. Дубак — это конвойный. Тем более реагировать на их замечания. Раз или два в неделю производилась «раскумовка» отряда. В каждой группе — человек 15 блатных (старики, сынки, бугры), а остальные: пацаны, грязные пацаны и мразь. Загоняли в сушилку весь отряд и пиздили. К каждому блатному ты должен подойти, и он должен был тебя пиздить. Раз, два, ударить, сколько хочет. Некоторые не били. Подходишь сам к блатным, подходишь к одному, к другому и вот так ко всем. В один прекрасный день земляку моему (в спортзале было дело, отряд подрубали) — он сшалавил, дали перекладиной от штанги. Что-то случилось у него с позвоночником, его потом больного домой отослали.
А тогда администрация собрала десять человек (в том числе и его, Страуса, моего земляка) и решила нас отвезти в дурдом за то, что не сознаемся ни мы, ни он, кто его отпиздил, в город Колтан. Мы приехали расчувствованные, нас там положили в вольную палату. А мы начали по карманам лазить, в побег хотели уйти. Чтобы уйти в побег, нужно было спросить бугра. Как правило, он давал разрешение.
Днем мы до обеда учились в школе. И после обеда учились по профессии. Школа помещалась в здании администрации. Вольные учителя приходили»…
Вторую часть повествования Игоря о спецпрофтехучилище в поселке Шушталеп я записал позднее, через полтора месяца. Когда почувствовал, что скоро нас разведут и так и останется его рассказ неоконченным. Возобновили мы наше занятие уже в ноябре. И начали там, где закончили.
«Вольные учителя приходили. По имени-отчеству мы их не называли. „Воспет“ и „воспетка“ называли. Еще по месту жительства. Воспетку из Колтана звали „Колтанская“, из Осинников — „Осина“.
Жизнь протекала так вот. Сидим на лавочках, слушаем воспитателя на плацу. Бугор высовывается в окошко: «Малолетки, кто ваш отец?» Мы все, как один: «Адольф Гитлер!» «Кто ваша мать?» — «Ева Браун!» Воспетка, повизгивая, отмахивается рукой: «Ой, ой, нечистая сила, скройся!» А Колтан — небольшой городок. Там был дурдом, я уже упоминал.
Но это с воспитателями так. С хозяином и с дубаками по-другому. На плацу, помню, замполит стоял на крыльце у административного здания. Ходили для себя, отрабатывали дух. С песней ходили, шаг держали.
Какие песни? «Родительский дом / Начало начал…» Или: «На заре команда подъем / Нас будят при любой погоде / Напишу отдельно потом / О каждом парне в нашем взводе…»
Строевые в выходные. К вечеру. Когда тишина. И вдруг такой топот. Грохот просто. Станция километрах в пятнадцати, топот был на станции слышен. 150 человек — отряд. Всего человек 350—400 было.
Какая цель? Перевоспитать. Срок не назначали. Минимум 1,5 года. В 18 лет выгоняют оттуда по-любому.
У меня был один побег, три изолятора и вдруг меня на комиссию. У хозяина была деревянная дубина. Выходит. Я первый стоял в колонне. Хозяин кричит: «Направо!» Я не повернулся. Че-то со мной, попутался. Он как даст мне дубиной по башке. Очнулся в изоляторе. Сказка, у нас была такая надзирательница, надо мной. Тебя, говорит, комиссия пропустила. Я в ахуе. Приходит грамотный… «На, распишись, ты прошел, скажи спасибо, что хозяин тебя отпиздил и пожалел».
Как я бежал? Как в побеге был? Да ну, хуйня. Собрались с одним иркутским пацаном вдвоем. У него у дядьки живет там, в Новокузнецке, брат двоюродный, так он сказал. Адреса, сказал, не помню. Решили, что найдем. На побег нужно было распоряжение бугра. А тогда у нас был бунт. Подошли к бугру, к Чапе: «Отпусти!» — «Да ну вас на хуй, вас завтра же на вокзале поймают». — «У нас есть к кому». — «Ну, валите!» Смена была Сказки. Она обычно в тулуп укутается, где-нибудь приткнется и спит. Осень была. Не ушли, жалко ее, Сказку, стало. Следующая смена была Бурундуса… Земля мягкая под забором. Быстро прокопались, ушли.
Как там все охранялось? Вышки были не зэковские, не по бокам, но стояли в зоне самой, двое часовых. Никто не знал, какое у них было оружие. Забор кирпичный, невысокий, и проволока наверху не везде. Там все было отлажено так, что не решались идти в побег. А если без разрешения бугра шли, то беглецов вылавливали, опускали, вафлили, пиздили. В воротах вахтенный стоял. На ночь человек десять охраняли. У некоторых пистолеты были. Если взбунтуются, ментов вызывали. Ну что там на детей…
Подъем в 6 часов, зарядка на плацу по погоде. Хлопчатобумажная спецовка. Завтрак. С утра один отряд неделю ходил на промзону, работал, а другой учился. Следующую неделю менялись.
После 6 вечера свободное время было. И отбой в 10 часов. Как правило ложились тогда, когда скажут бугры. Пили, кололись. Чифирили, наколки делали бугры и вся блоть. Ну, я говорил, административное здание о четырех этажах. Промзона — одно здание о двух этажах. Там были учебные классы. Были две строительные бригады. Они там ходили, строили…
А с побегом вот что случилось… Идти пришлось вдоль реки. Кругом сплошные дачи. Это Шушталеп сам, поселок. Залазим в дачу. Переодеваемся. Жрать охота — взяли хлеба с вареньем, клубникой. День прошли. К ночи забрались в другую дачу. Из соседней дачи выходит вдруг пьяная компания. Фонариком светят. Разговаривают. «Заебали беспризорники, бегут оттуда, все дачи забомбили…» Выходим мы на какую-то станцию, Щавелево что ли. Залезли под перрон, ждем. Слышим — электричка! Выпрыгнули, влезли, в тамбуре стоим. Контролеры идут! Мы от них. Приезжаем в Новокузнецк. Плутали. Уже к вечеру нашли квартиру. Стучимся. «Такой не живет!» В другую квартиру — открывает бабка. «Нет их!» — «А где они?» — «Переехали». — «Куда?» Не знает.
Вечер, толпы молодежи собираются. Зашли в подвал. «Давай здесь отдохнем до утра?» Во сне вдруг свет. Фонариком. «Вставай! А вот и второй!» Вывели, в уазик нас грузят. «Откуда? Из Шушталепа?» — «Из Шушталепа». Давай мы пробовать оттуда съебаться. Не удалось.
К вечеру замполит приезжает. А у него ботинки с рантом. На четвертом этаже, на административке, как он нас отхуячил…
ГЛАВА 11
Спустя 20 лет Игорь подсознательно мерит пиздюков теми же мерками, что и в спецПТУ. И устраивает с ними Шушталеп. От нас однажды забрали Антона, и на его шконке, вернувшись с суд-допроса, я обнаружил ушастого Артема Шакина. Первое время в хате царило равноправное братство. Но недолго. Постепенно у Игоря с Артемом сложились столь же сложные садомазохистские отношения, какие были с Антоном. Он почему-то сразу брался их подчинять. Артем попал к нам на третьяк за то, что напился и в пьяном виде с товарищами пытался угнать и ограбить несколько автомашин. Из одного автомобиля опасные рецидивисты вырвали кассетный магнитофон, другой завели и врезались на нем в теплотрассу.
У Артема большие уши и круглая, как луна, физиономия. Впоследствии он признал в себе казахскую кровь. Парень, в общем, живучий и даже веселый. Прошел через малолетку. Зрения — минус 5, но очков не имеет. Разительно кривые ноги. Воспитывался он у деда с бабкой. Ненавидит отчима и мать за то, что она живет с отчимом. С умилением вспоминает покойного своего отца, убитого, когда шел с работы пьяный. Вспоминает куртку, купленную ему отцом. В глубине участка деда и бабки у Артема был обустроен сарай, и к нему ходили друзья и подруги слушать музыку, выпивать и развлекаться. Еще Артем занимался самбо. Игорь мрачно сказал как-то Артему: «Это против таких, как ты и ваших приятелей-отморозков, я всегда держал в багажнике бейсбольную биту».
Игорь родился в начале 60-х годов, а Антон и Артем — в начале 80-х. Явно налицо проблема отцов и детей в тюрьме. Игорь был озабочен подчинением детей. Себе, отцу.
Мы с Игорем просидели бессменно более пяти месяцев бок о бок, и между нами не было трений. Даже мельчайших. В конце концов, мы стали называть друг друга «Вениаминыч» и «Федорыч». И относились друг к другу приязненно. Немаловажным обстоятельством было и то, что я был старше на целое поколение, годился Игорю в отцы. А пацанам-пиздюкам вполне мог бы быть дедом. Отец наказывает, а дед жалеет. И пиздюк, и дед — оба находятся не у власти, так как физическая власть принадлежит мужикам-Игорям. Я не жалел пиздюков, но относился к ним с пониманием. Россия уродует свою молодежь дважды: создав неприглядную, гнусную, мизерную действительность на Воле, и второй раз — свинцово тяжко карая за незначительные проступки. Все приговоры российских судов в два-три раза тяжелее, чем преступники заслуживают. Сказывается тяжелая традиция деспотизма и уничтожения личности государством. А в тюрьме пиздюков встречал еще старший. Несколько садомазохистских сцен между рыжим Антоном и Игорем не были приятным зрелищем. Всякий раз Игорь оправдывался передо мной: «Эдуард, ты ведь всего не знаешь. Мы с Рыжим сидели вместе еще в 126-й. Он мне многим обязан. Его родители просили меня заступиться за земляка». Я не знал, конечно, в деталях историю их отношений, но для меня очевидно сегодня, что в тюрьме, как и во всем российском обществе, идеологией является дедовщина.
Не надо думать, что была напряженка. Ее не было. Все ели поровну. Играли в игры (за исключением меня, жаль было тратить время), в тысячу, то есть бросали кости, или в шашки. Три раза за пять месяцев мы морили тараканов кипятком. Каждый день дежурный мыл пол камеры. Было у нас чисто. Высокий дальняк скрывался при надобности широкой ширмой из полотна. Ширма натягивалась по периметру дальняка при помощи системы веревок. Гундел мой мелкий телевизор. Готовили на плитке борщи. Когда в тюрьме вышибло подстанцию и мы на пару дней остались без электричества, Игорь разодрал простынь, свернул огромный фитиль и научил Антона, как заваривать чай на горящей полосе простыни. Под руководством Игоря пацаны плели веревки из мешков из-под сахара. Однажды Игорь собрал все имеющиеся в хате пластиковые прозрачные мешки и, растопив их на огне, отлил, используя как форму части спичечного коробка, игральные кости-«зарики». Понаблюдав за Игорем, я убедился, что зэковское рукодельное изобретательство не имеет границ. Зэки могут сделать все из тех мизерных материалов, которые имеются в хате под рукой.
Я завоевал расположение Игоря тем, что несколько раз сумел загнать в хату сканворды. Вообще все зэки без исключения обожают разгадывать сканворды. Еще я заслужил уважение своими «знаниями», тем, что знал ответ практически на любой вопрос кроссвордов и сканвордов. Я успешно разлагал сознание зэков имеющимися у меня несколькими книгами. «Империя» Фоменко/Носовского повергала в шок многих знатоков тяжелого веса. Впрочем, молодых новых зэков она скорее оставляла равнодушными. «Древняя Русь и Великая Степь» Льва Гумилева заставила трещать не одну голову в хате № 125.
— История — не точная наука, в ней неоспоримыми являются разве что последние лет триста, более древняя история человечества — это скорее сказки и мифы о событиях, — проповедовал я Игорю. — Татаромонгольского ига не было, под этим названием скрыты всего лишь войны между Западной и Восточной Русью; Русское государство было изначально славяно-тюркским, Орда — это постоянное войско Империи; Иван Грозный — это сборное имя для четверых законных русских государей; Самозванец не был самозванцем; Куликовская битва состоялась на месте нынешней Москвы; Москва основана лишь в 1380 году, — так я популяризировал зэкам новую хронологию. Они делали круглые глаза.
Еще я дискутировал с Игорем за смертную казнь. Мы оба посмотрели документальный фильм НТВ о содержании пыжей в специальных местах заключения. Оба мы согласились, что фильм просто страшный. Унижения уже приговоренных к пожизненной смерти (нам показали тогда еще живого Радуева, согнутого в три погибели) отвратительны и недостойны цивилизованного государства, согласились мы с Игорем. Я также предложил закон, согласно которому осужденный на пожизненное заключение имеет право выбирать между пожизненным заключением и смертной казнью. То есть если он предпочитает смертную казнь, то следует удовлетворить его желание. Игорь был за такой законопроект.
Между тем нам с периодичностью примерно раз в месяц или полтора меняли пиздюков. Нас теперь в хате жили постоянно четыре зэка, и все наши гости были «новые преступники», как я их называю. Помимо «новых преступников» Антона и Артема, с нами потом еще сидели Санек Дюнов, бывший матрос, по статье 228-й, часть 4-я, затем Большой Сырой Санек Пашкин за неумышленное убийство и еще один — Санек Лукьянов, по статье 228, ч. 4-я. Все эти новые преступники были музыкально ориентированы и более универсальны, что ли, чем Игорь, в основном, конечно, благодаря цивилизаторской (хотя и ограниченной) функции телевидения. И развитию бизнеса продажи пиратских кассет и дисков. Книжная культурность, убедился я, увы, уступила место «культурности» музыкальной и телевизионной.
Знакомство и общая жизнь в замкнутом пространстве с новыми преступниками привела меня к выводу, что большинство их заела среда. Молодежное пьянство в провинциальном городе, хотя и в таком крупном, как Саратов, выяснил я, является способом жизни, времяпрепровождением. Большинство преступлений совершается в пьяном виде. А те, кто не совершал их в пьяном виде, были осуждены по наркотическим статьям, в основном по 228-й (сбыт организованной группой в особо крупных размерах), что предусматривает для гражданина преступника срок наказания от 7 до 15 лет. Особо же крупные размеры для наркотика героина начинаются, для тех, кто не знает, свыше 0,005 грамма. Сажать граждан по 4-й части статьи 228-й легко, достаточно найти одного-двух наркоманов, которые во спасение своих жоп подтвердят, что купили у имярек каждый свою дозу. И это не будет такой уж огромной ложью, поскольку наркоту ведь в любом случае не в магазине приобретают. А друг у друга. С помощью статьи 228-й, ее 4-й части, губернатор, утверждают новые зэки, пытается отомстить за смерть сына своего сводного брата (по фамилии Китаев), в сущности, за смерть племянника от овердозы. Официальное же утверждение — губернатор, мол, пытается полностью искоренить проблему наркотиков в Саратовской области. Всех простых наркоманов следствие делает наркоторговцами, и в результате тюрьмы и зоны набиты вполне безобидными пацанами. Проведя в тюрьмах и зонах свои большие срока, пацаны выходят оттуда озлобленными и готовыми на все преступления сразу, теперь уже не только на 228-ю. А проблему наркотиков в Саратовской области отдельно от РФ не решить, потому что Саратовская область не плавает одна в морозном сиропе небес. Подтверждений (помимо слов новых преступников) тому, что это губернатор отдал приказ шить всем арестованным по 228-й 4-ю часть, у меня нет. Но 4-ю часть применяют вовсю.
Государство не имеет никакого проекта для провинциальных пацанов, так же как оно не имеет его для пацанов столичных, кроме как вербовки в милицию, рекрутирования в армию и отправки в Чечню. Но в столице хотя бы существует более разнообразный парк развлечений. В провинции же, придя с мизерной, ничего не значащей работы, пацан обречен проводить время в пьянстве под звуки третьесортной музыки и в драках с себе подобными. Когда мне Артем рассказывал о своем сарайчике (любовно, с удовольствием) на огороде деда и бабки или Антон Предыус о кафе, где собирались он и его друзья, я видел всю ту же голую тоскливую социальную проблему. Наше общество ничего не может предложить молодежи, кроме мрачных обязанностей мента, солдата, пьяного веселья молодого рабочего или мрачной жизни заключенного. Наше Русское государство — деградирующая форма социальной жизни. Оно гнусно по сути своей. Неудивительно, что наши тюрьмы полны.
Что может предложить Российское государство плотнику Сане Дюнову, наркоману из деревни? (Почти святому, кстати сказать, человеку, наивному и доброму!) Приняв дозу, Саня перемещается на какое-то время в чувственный, сентиментальный, глубокий и красивый мир. Современная гнилая и гнусная Россия не может конкурировать с тем миром ну никак! Тот мир теплее, в сотни тысяч раз великолепнее, там отлично! Россия не может конкурировать с наркотическим Раем.
Лишенный наркоты, он ее не так уж часто принимал на свободе и отрицает, не признает, что он наркоман, Саня все спрашивал меня в тюрьме, как уехать в Германию. У него еще и суда не было, а он уже грезил о Германии. И суровый старший Игорь, разглядев утром после бритья свои зэковские морщины в зеркале, тоже поинтересовался: а что, судимому трудно выехать за границу? Вольные, возможно, думают о побеге из России меньше, ведь они еще не познали всех поганых тайн России, поганые тайны ее ведь в тюрьме и на зоне. Однако и вольные ведь бегут «в заграницы»: кто в пьянство, кто в наркотики, чтобы только не видеть реальность, отвратительную реальность гнилых гнезд в бетонных конструкциях спальных районов. Реальность полукрестьянской, социально отсталой страны с социально неразвитым, убогим населением, вымирающим от пьянства и порочности, как личной, так и порочности Российского государства.
К концу ноября — началу декабря мы опять оказались в № 125 втроем: я, Игорь и Санек Лукьянов (Санек 3-й). У Санька 3-го была статья 228-я, часть 4-я, что еще. Санек «гнал» вовсю. («Гнать» — по-тюремному значит переживать.) У него должен был состояться суд. Стояли сильнейшие морозы. Я вовсю судился. Вставал в начале шестого, брал хлеб, сахар, отдавал мусор, отвергал кашу, затем меня спускали вниз на суд-допрос. Судебное действо громоздко, миллиметр за миллиметром продвигалось. Свидетели обвинения один за другим свидетельствовали в нашу пользу. Это, впрочем, не гарантировало оправдания в государстве Россия. В свободные выходные дни и в перерывах между заседаниями я перечитывал пухлый том тюремного экземпляра «Идиота» и работал с 49-м томом собрания сочинений Ленина, с его письмами. О Ленине я собирался написать книгу и потому усиленно изучал все доступные мне источники.
ГЛАВА 12
В 49-м томе содержались письма Ленина с 1914 по 1917 год включительно, то есть письма периода Первой мировой войны и первого года Революции. Мне были чрезвычайно важны эти письма, так как я хотел доказать, что после репрессий, последовавших за Первой Русской Революцией и особенно во время годов 1-й мировой войны, РСДРП на самом деле развалилась, и к 1917 году существовали лишь остатки организаций.
Вообще я намеревался внести несколько новых идей в Лениниану, разрушить старые мифы. Мои мнения по основным проблемам Ленинианы вкратце выглядят так. Когда, возвратившись из ссылки в Шушенском, Ленин вдруг прямо из города Подольска Московской области в июне 1900 года уезжает за границу, это было сделано не по причине особых репрессий со стороны властей. В 1900 году никаких особых репрессий в России не было, обычный ежедневный деспотизм. Преступление Ильича — участие в работе рабочих кружков в Санкт-Петербурге — не было таким уж тяжелым преступлением, чтобы из-за этого (отбыв год с небольшим в тюрьме и три года в сибирской ссылке) бежать без оглядки за границу. В советской Лениниане существует твердое убеждение, что Ленин уехал за границу, чтобы основать там марксистскую социалистическую газету. По моему мнению, это не более чем миф. Придуманный для того, чтобы затушевать стеснение по поводу того, что Ильич уехал с фронта, как бы дезертировал за границу. Газету удобнее было издавать в России, где-нибудь в южных губерниях. И не было нужды издавать ее за границей, подвергая газету сразу двум рискам: должны были пересечь границу материалы для газеты в одном направлении, а позднее в обратном направлении должна была пересечь границу готовая газета. Мое объяснение отъезда Ленина в 1900 году в эмиграцию —
Однако Ленину для его репутации, для авторитетности нужно было представить себя как вождя российской социалистической партии. Ему нужно было представлять организацию российских социалистов. Ведь в свое время и Нечаев, приехав на Запад, представил себя как вождя крупной революционной организации в России — «Народная расправа» (солгал Нечаев, впрочем, потому что с ним была горстка людей). С этой целью Ленин из своих друзей, родственников, братьев и сестер начал организовывать фракцию «искристов», то есть также пытался фальсифицировать действительность. Искристы ведь были всего лишь авторы и корреспонденты газеты. И разумеется, среди них были сестры Ленина, его зять и брат Дмитрий, мужья сестер и их родственники. Было создано Бюро российской организации «Искры». Оно получило наименование: Центральный комитет «Искры». Возглавил ЦК Г.М. Кржижановский, заместителем секретаря стала Мария Ульянова, в члены комитета вошел Дмитрий Ульянов. В Самаре в начале 1902 года созвали съезд. Брату Володе нужна была партия, потому домашние создали ему партию. «ЦК “Искры” предстояло наладить надежную связь с местными социал-демократическими комитетами, которые к этому времени были уже созданы во многих городах России, в том числе в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Одессе. Связь налаживают агенты „Искры“. Выполняя главную задачу — объединить комитеты на ленинской платформе, подготовить их к съезду партии», — так описывает эту историю подкидывания кукушкиного яйца в чужое гнездо один из советских биографов Ленина. Переводя с верноподданнически преданного Ленину языка советской официальной историографии, получаем вот что: Владимир Ильич мобилизовал своих домашних и друзей и обязал их проникнуть в уже созданные региональные организации социал-демократов и захватить их изнутри. «Агенты “Искры” звучит вполне недвусмысленно и, как сказал бы Ленин, „архипонятно“. К тому же следует учесть факт, что „Искры“ к тому времени вышло совсем немного номеров. („Искру“ переправляли в Россию дикими способами. Вначале в чемоданах с двойным дном, а затем с помощью болгар — выпускников Одесского мореходного училища. Через Александрию в Египте в Херсон!)
Владимир Ильич Ульянов (Ленин) не готовил в ту пору революцию в России! Он ставил себе более реальные задачи. Владимир Ильич был менеджером по натуре своей. На семейной фотографии 1879 года он сидит, крепкоголовый, самостоятельный, таким развязным бутузом. Фотография дает множество пищи для размышлений о семье Ульяновых. Саша — романтически испуганный, похож на молодого Маяковского, Оля — с краю от мамы. Ее откусит от семьи болезнь. Мама, вышедшая замуж только в 29 лет, поздняя мама. Мама им, что ли, разработала стратегический план революции? Александр, возможно случайно, но задал тон, втянул семью в революционную политику. Такое впечатление, что семья решила подчинить себе перспективное политическое движение — марксизм. У всех членов семьи Ульяновых к 17-му году накопилось бесчисленное количество мелких отсидок, задержаний и ссылок. Ленин сидел меньше всех. Интересна фигура матери — сухой, изможденной, но мощной духом: великолепной Jewish mother. Без отца она сумела дать всем детям высшее образование. Как командир отряда, она ехала туда, куда ехали учиться они, а позднее ехала во все ссылки детей.
В Швейцарии, где осел в 1900 году Владимир Ильич, он жил в предместье Женевы, в Сешерон, в отдельном домике. Внизу — две большие комнаты. Вверху — три маленькие. В двух маленьких располагались кабинеты В.И. и Крупской. Третья предназначалась для гостей. С ними жила Елизавета Васильевна, мать Крупской. Каждое воскресенье В.И. и Крупская уезжали за город на весь день. Обобщая, в сумме Ленин жил как профессор Маркс. Вполне буржуазно.
Ленин не готовил революцию в России. Он яростно полемизировал с европейскими социалистами. Он готовился к первым съездам РСДРП как к самой решительной войне, так как ему необходимо было представить Европе свои полномочия как главы русских марксистов, главы партии социал-демократов. Только в этой степени его интересовали русские дела. Ирония судьбы состояла в том, что на открывшемся 17 июля 1903 года 2-м съезде РСДРП русских социал-демократов играли сплошь эмигранты. Съезд открыл эмигрант В. Плеханов, а борьба развернулась между эмигрантами Мартовым и Ульяновым. Без тени иронии В.И. Ульянов, однако, утверждал, что разногласия между ним и Мартовым проистекают вследствие «оторванности Мартова от российской действительности, незнания условий, в которых пролетариат ведет борьбу против самодержавия». А сам В.И. жил, что, не в Швейцарии?
Съезд происходил в июле — начале августа 1903 года в Женеве, затем в Брюсселе и закончился в Лондоне. Было множество заседаний. Во всяком случае, в документах, которые я изучал, упоминалось 31-е заседание. Над параграфами бились до мордобоя. Особенно долго бились за 1-й параграф Устава партии: «Кто может быть членом партии». Владимир Ильич считал, что: «Лучше, чтоб десять работающих не называли себя членами партии (действительные работники за чинами не гонятся), чем один болтающий имел право и возможность быть членом партии». Мартов предлагал брать всех. Мартов тоже был искровец, т.е. проник в уже существующие социал-демократические организации как агент «Искры». Съезд пошел за меньшевиками, но на выборах в ЦК победили большевики. Марксистская партия России была создана эмигрантами. (Еще в 1902 году была создана партия социалистов-революционеров.) Путем различных обменов баш на баш и манипуляций партию возглавил ВИЛ.
После съезда партия обанкротилась. Денег, естественно, угрохали уйму, переезжая в три государства, да и жизнь в столицах была не дешевой. Дела партии сильно пошатнулись, ВИЛ (так я его стал, в конце концов, называть) попросил денег у Горького… несколько сотен. «Деньги нужны страшно», — пишет ВИЛ Землячке в декабре 1904 года. Касса РСДРП оказалась в руках меньшевиков, а гонорары ВИЛа, приходившие из России (!), составляли гроши. Савва Морозов в октябре 1904 года дал 10 тысяч рублей. Деньги из России свидетельствуют об обратном: на Западе ВИЛ не обосновался, языками он владел плохо. Впоследствии переводы на английский и французский языки ему делала Инесса Арманд и на шведский — Коллонтай. ВИЛ всегда умел использовать женщин. И своих сестер, и мать, и Крупскую с матерью, и Арманд, Коллонтай, Ольгу Равич, Землячку… В одном из писем Ольге Равич он упоминает: «…на французском языке я не в состоянии читать» (12 февраля 1917 г. из Цюриха в Женеву). ВИЛ, очевидно, понимает, что переоценил свои силы, уже в 1904 и 1905 году. ВИЛ продолжает группировать и перегруппировывать эмигрантов. В апреле 1905 года за границей состоялся 3-й съезд РСДРП, где большевики одержали победу над меньшевиками. Пока ВИЛ работал с эмигрантами и полемизировал с помощью переводчиц с социалистами Запада, не оставляя надежды, победив Бернштейна и Каутского, сделаться современным Марксом, Россию он проморгал. РСДРП не имела никакой связной структуры в России и никак не влияла на события.
9 января 1905 года поп Гапон вывел рабочих с депутацией к Зимнему дворцу, и они были расстреляны. В Петербурге воздвигли баррикады. Поп Гапон закупил в Англии оружие, но пароход с оружием сел на мель ввиду Петербурга, и оружие оказалось в руках полиции. Вождь РСДРП ВИЛ остается за границей. Брат вождя, Дмитрий Ульянов, в это самое время вдруг отправляется в Симбирскую губернию, где освободилось место санитарного врача! Это в то время, как в Петербурге после 9 января — баррикады! Что, РСДРП по барабану баррикады? А просто РСДРП вся сосредоточилась за границей. Это была эмигрантская партия. Потому они и проморгали 1905 год — Первую Русскую Революцию, что были тогда партией заграничных пикейных жилетов. Были, вопреки официальной Лениниане, раздувшей из мухи слона.
В июле 1905 года взялись за оружие рабочие Баку. В Либаве восставшие рабочие захватили арсенал. Красное знамя взвилось над броненосцем «Потемкин». Построили баррикады рабочие Варшавы. Только тогда (через шесть месяцев) реагирует ВИЛ. В июле 1905 года в газете «Пролетарий» он пишет: «Сознательные представители пролетариата — члены РСДРП — должны, ни на минуту не забывая о своей социалистической цели, о своей классовой и партийной самостоятельности, выступить перед всем народом с передовыми демократическими лозунгами. Для нас, для пролетариата, демократический переворот — только первая ступень к полному освобождению труда от всякой эксплуатации».
К тому времени другие партии давно выступили перед народом, в частности партия социалистов-революционеров. Еще с 1902 года боевая организация партии эсеров осуществила ряд террористических актов, сделавших ее чрезвычайно популярной в народе. РСДРП лишь пищала из-за границы, в то время как имена самоотверженных социалистов-революционеров Каляева, Созонова были известны всей стране.
Осенью 1905 года начались всеобщие забастовки. Восстали шахтеры Донбасса, металлисты Питера, текстильщики Иваново-Вознесенска, в ожесточенное сражение вступила Красная Пресня в Москве. Наконец 8 ноября 1905 года из-за границы нелегально возвращается ВИЛ. 10 ноября 1905 года в газете «Новая жизнь» опубликована первая статья ВИЛа: «Условия деятельности нашей партии коренным образом изменились. Захвачена свобода собраний, союзов, печати. Конечно, эти права до последней степени непрочны, и полагаться на теперешние свободы было бы безумием, если не преступлением. Решительная борьба еще впереди» («Новая жизнь» — первая большевистская легальная газета). На самом деле решительная борьба была уже позади. В декабре было зверски подавлено вооруженное восстание в Москве. ВИЛ растворяется в Финляндии. К революции РСДРП, партия милейших Кржижановских, врача Димочки Ульянова, Бонч-Бруевичей, зятя ВИЛА — Елизарова, его сестриц и матушки, эмигрантов Мартова и Плеханова, была не готова. В сущности, это все еще был кружок по интересам. И пусть советская историография тужилась, дабы раздуть его в революционную партию, факты реальной истории опровергают это. Ни одна выдающаяся революционная акция на территории России или где-либо еще не была организована РСДРП. Это были эмигранты под зонтиками за чаем — вот их коллективный портрет.
Некоторое время Ленин обретается где-то в Финляндии, очевидно, надеясь на рецидив Революции. Участвует в Таммерфорской конференции. В январе 1906 года приезжает в Москву, где: 1) посещает места прошедших баррикадных боев; 2) проводит заседание литературно-лекторской группы Московского комитета РСДРП. Затем он едет в Гельсингфорс, где руководит работой Питерской общегородской конференции РСДРП. Почти каждый день (!) ВИЛ пишет статьи. Однако поезд ушел. В революции 1905 года партия не участвовала никак. А заседание литературно-лекторской группы унизительно!
Лениниана утверждает, что весной 1907 года ВИЛ приезжает в Лондон на 5-й съезд партии из России. И якобы только в конце 1907 года ВИЛ перебирается, наконец, в Женеву. Якобы в петербургских газетах объявлен розыск Ульянова-Ленина. Вернувшись в Женеву, ВИЛ принимается… за разгром «махистов» — пишет работу «Материализм и эмпириокритицизм». То есть ему «пора приниматься за дело, за старинное дело свое», ибо революция отшумела платьем где-то рядом. Иначе говоря, ВИЛ опять съезжает в привычную колею — опять вступает в безнадежную борьбу за марксистский престол теоретика. В этой борьбе у него изначально изъяны, он не знает языков. Вынужден зависеть от переводчиков. Хотя у него сильный и гибкий ум. Должно быть, ему нелегко было в России Первой Русской Революции. Он должен был ежедневно ощущать уколы самолюбия. Организация, лидерства в которой он так добивался, оказалась несостоятельной кучкой интеллигентов. А революцией руководили другие. У России были в те годы другие герои. Ей было не до Ленина. Хотя очень возможно, что его объявили в розыск…
Такие размышления занимали меня на моей верхней шконке в Саратовском централе, в хате № 125, в то время как Игорь подчинял внизу Антона или Артема. Или Санек, Женька и Игорь играли в кости, сидя на полу, и азартно орали при этом. Я аккуратно ложился в 22 часа.
Суть моих поисков состояла не в том, чтобы развенчать Ленина, а чтобы обнаружить правду. Мне надо было обнаружить, как было. Момент его гениальности и ее суть.
После неудачной революции в России — реакция: казни, суды, расстрелы, столыпинские галстуки. За границей ВИЛ читает и пишет, активно ополчаясь против соперников по социалистическому движению. Эта исступленная озлобленность против «своих» — отличительная черта Ильича-теоретика. Став главой советского государства, он проявит, напротив, гибкость исключительную и способность к компромиссам. Осенью 1908 года Анна Ильинична по просьбе брата поселяется в Москве, ищет издателя для его книг. Чуть позднее ВИЛ приглашает брата Дмитрия (ДИУ) и сестру Марию (МИУ) «прокатиться в Италию» О деньгах: «Надо взять из тех, которые лежат на книжке у Ани. Я теперь надеюсь заработать много». Большой крик на лужайке делается в семье Ульяновых по поводу операции аппендицита у МИУ. Май 1909 года Мария Александровна (мама) отдыхает в Алупке. ВИЛ пишет: «Мы едем на отдых в Бретань». Отдыхал он, получается, нередко.
В июне 1913 года мама Мария Александровна и Анна Ильинична поехали в Вологду, где отбывала ссылку Мария Ильинична. ВИЛ писал в 1915 году в разгар войны: «Мы живем ничего себе, тихо, мирно в сонном Берне. Хороши здесь библиотеки, и я устроился недурно — в смысле пользования книгами. Приятно даже почитать после периода ежедневной газетной работы. Надя имеет здесь педагогическую библиотеку и пишет педагогическую работу. Писал Анюте насчет того, нельзя ли найти издателя для аграрной книги. Я написал бы здесь. Ежели будет случай, узнай и ты».
Поделиться книгой: