К трупу подвели поочередно отца и мать, те его сразу опознали – сосед, первый дом по въезду. Было видно, что не врут – в голосе больше ненависти, чем сожаления. Ненависть конечно же не из-за любви к нам, и вовссе не потому, что был плохой сосед. Может даже в друзьях ходили. Просто подставил он их – с их двора то шмальнул! Шмалял бы из своего, если такой герой. А так вон что получилось, хозяйство порушено, едва сами живы остались. Эх, не дело командира колоны зачистками заниматься, но подмывает. Подскочили к тому дому, сказали, что папаня их мертв. Не столько из сожаления, сколько чтобы проверить. В том доме еще какой-то мужик оказался, этому уже пластиковый хомут на руки, поедет парень с конвоем до первого поста, хотя борьба с партизанским движением обычно дело гиблое.
От машины с воткнувшейся гранатой отвели технику. Какой-то умник посоветовал накинуть на гранату веревку, прицепить к «Брэдли» и просто вытащить. Идея здравая, но и рисковать груженым транспортом никто не хотел. Кроме двух человек в саперных доспехах всем приказано убраться. Задрали кабину, аккуратно сняли кресло и с молитвами бережно снесли его на землю. Вместо сидения поставили какой-то ящик и отогнали машину. Ну и наконец накинули на гранату длинную веревку и подцепили к «Брэдли». Плотно вклинилась граната – седлушка немного поволоклась за броней и взорвалась. Пришлось водиле и дальше на ящике ехать.
За этой деревушкой пошли другие, по резко возросшей заселенности чувствовалось приближение к Междуречью. Везде к конвою выбегали дети и опасно прыгали по обочинам с протянутой рукой. Того и гляди, под колеса попадут. Ванька отметил некоторое детское истощение. Не до дистрофии, просто полных совсем нет, большинство пониженного питания, как на бабушкиных фотографиях послевоенных лет. Что-то не видно результатов ООН-овской программы «Нефть в обмен на продовольствие», а произвести достаточно собственной жратвы Ирак, как многие страны арабского мира, не может – народу много и еще плодится в геометрической прогрессии, а дождя мало и будет еще меньше из-за глобального потепления, если это не сказки. Кормить детей не разрешалось, но солдаты все равно им что-нибудь кидали, кто конфетку, кто жвачку, кто просто кусок сухпая. Дети поднимали Эм-Ар-И с земли, сдували грязь и тут же с аппетитом его съедали. На одном повороте, когда скорость минимальна, за Шрековым «Хаммером» припустил какой-то пацан в рваных кедах. Он что-то орал, периодически прижимая руки к груди.
– Муфлих, чего он орет?
– Говорит, что он старший, а дома еще четверо и есть нечего. Клянется, что сам кушать не будет…
И без того мрачный Шрек стал еще мрачнее. Никогда не отличавшийся сентиментальностью Самый Большой Сержант Джим Бойл достал из бардачка здоровую плитку «Миндальной Радости», американского шоколада Almond Joy. Покрутив шоколад в руках, вытащил из бумажника пять баксов, обвернул вокруг шоколадки, для верности перехватив резиновым колечком, каких по его хозяйственным карманам всегда водилось в изобилии. Потом чуть ли не по пояс высунулся из окна и кинул ее тому пацану.
Прошедший дождь очистил воздух, и намокшая дорога больше не пылила, правда не долго – через полсотни километров дождя не было и в помине. Хотя в помине был, последний раз под Новый Год, не ясно только в какой. Но это уже значения не имело, дальше пошли по шоссе весьма хорошего качества, если не считать воронок и горелых машин на нем. До Багдада больше приключений не случилось.
Глава 17
Приближение фронта чувствовалось остро и едко, в основном из-за запаха дыма и еще чего-то. Нет не тлена, такой запах судмедэксперт распознает безошибочно. Пахло какой-то неповторимой смесью пыли от взрывов (подобное можно ощуть лишь на стройках и во время капремонтов старых домов), горелым порохом, но больше горелой краской, взрывчаткой, соляркой, какими-то помоями и… И кто его знает, чем еще – войной. Честно сказать Ванька ожидал, что бои отгремят, и его доставят в относительно спокойную столицу. Пока же плностью взяты только пригороды, а по-настоящему в город войска только собираются войти. Конвой в очередной раз разбили на две ветки – одна на Балад (точнее на северное направление в обход Багдада, сам Балад еще предстояло «чистить»), другая на Багдад, точнее в только что созданный «пит» Кэмп Кроппер, что на окраине Багдад-Интернэйшионал имени Саддама Хусейна, аэропорта то бишь. В «баладцах» оказалось большинство тягачей и контейнеров, на Багдад пошли только гузовики, а оставший пяток тягловой техники с тяжелыми контейнерами и длинную вереницу наливников забрала вышедшея от Муссаиба встречная гуппа боевого охранения – весьма солидная куча «Абрамсов» и иной брони. Видать изголодались по топливу и боеприпасу. Присоединились вертолеты постоянного наблюдения. Неутомимые «Блэк Хоки» с громким треском проносились невдалеке от конвоя то справа, то слева, потом резко вырывались вперед, просматрия дорогу, где закладывали поворотный вираж и неслись обратно. И так туда-сюда бесконечное множество раз. Когда пролетали над головой, получалась неплохая демонстрация физического эффекта Доплера – пока вертолет идет тебе навстречу, его стрекот похож на визг, а как миновал, то враз загудел на басах – зависимость длины волны от скорости. Правда в данном случае только звука, слава Богу до звездных войн еще не доросли.
ВорОнок стало больше, но шоссе не загромаждено, видать поскидывали «Геркулесами» все, кроме нескольких брошенных автобусов. Эти стояли с продырявленными шинами, прошитыми пулями боками и крышами, выбитыми стеклами, но целые. Наверное подвозили пехоту и были расстреляны пулеметным огнем, без взрывов. Непонятно почему их оставили на шоссе, может как ориентиры, а может просто из-за относительно хорошего состояния – скинь такой с откоса, то точно будет металлолом. Трупов в автобусах не было, но техника по краям шоссе местами еще дымилась, а впереди вообще черно от дыма – уже какой день горит главное багдадское нефтехранилище. От гари и пыли неприятно щипет глаза и саднит слизистая носа, а сажа носится в воздухе густыми жирными мотыльками. Эти мотыльки садятся куда ни попадя, хотя если на одежду, то обязательно выбирая места почище, чтобы потом размазаться там мерзкими черными пятнами, въедаясь в ткань и кожу.
Сюрреалистическим контрастом к военному пейзажу был громадный знак-надпись, на въезде в Багдад. На желтом фоне красными буквами написано по-арабски и по-английски «Welcome» – «Добро Пожаловать», будто с издевкой приглашая оккупационные силы в столицу. От этого знака свернули на объезную, где-то справа и спереди стали слышны взрывы, далекая пальба и канонада – видать «карамны» додавливают. Ване невольно вспомнились слова военных, когда те делали ему предложение о командировке: «вам придется на хвосте хвойск…». Что на хвосте, то на хвосте, да похоже на коротком.
Дорога, чем-то походила на Московскую Кольцевую, разве что вместо травки и густых елок по бокам один песок и реденькие, чахлые финиковые пальмы, придорожная растительность здесь однообразна до оскомы. Да Бог с ним, с пейзажем, это не самое досадное при движениии конвоя. Плохо, что комфортной ездой долго насладиться не удалось – объездное шоссе вскоре оказалась заблокированным. Бесцеремонно загородив обе полосы, на нем стояли пара «Абрамсов», «карт»-самоходка с боеприпасом, три-четыре «Палладина» и еще какая-то техника помельче. Словно приветствуя приближающуюся колонну, ближайший «Паладин» оглушительно грохнул своей здоровенной пушкой, задранной вверх словно телеграфный столб. От выстрела корпус «Хаммера» задребежжал, а за лобовым стеклом в наступивших сумерках полнеба залилось ярчайшей вспышкой, ослепившей водителя похлеще галогеновых фар высковчившего навстречу броневичка. Из броневичка высунулся солдат-регулировщик, опасливо покосился на «Палладин», а потом резво замахал флажком и светящимся жезлом. Конвой притормозил и вразвалочку сполз с объездного шоссе на разбитую узенькую бетонку. Дождь до Багдада не добрался, да похоже, и не собирался добираться – бетонка словно снегом была покрыта хорошим слоем белесой пыли. Лишь только первые колеса коснулись этого порошочка, как тот моментально густыми клубами взвился в воздух и настырно полез в окна машин. Если не считать ведущего, то для остальных видимость опять стала отвратительной, хотя и без дорожной пылюки воздух особой прозрачностью не отличался – видать Багдад жаждал встреть наступающие войска очередной песчанной бурей. Смеркалось как-то слишком быстро, за считанные минуты дым, пыль и темнота скомбинировали неповторимую чугунную непроглядность глухой багдадской ночи. В такую бы ночку спать, да спать, носа из дому не показывая. Ване вспомнился эпизод старого советского фильма – «спите жители Багдада, в Багдаде все спокойно». Ох не спокойно! И какой уж тут сон под бомбежку с канонадой…
Медленно плетущийся конвой притормозил почти до пешеходной скорости – впереди в свете фар заблестели кольца колючей проволоки. «Колючка» явно недавно брошенная, родная, американская – остренькие двусторонние колюще-режущие лезвия вместо привычной арабской «крученки». Значит подходим к «питу». По бокам мелькнули рядки старых иракских заграждений, потом сетчатый забор опяь же с колючей проволокой по верху, какие-то непонятные строения амбарного типа, несколько брезентовых барачных палаток, похоже только что установленных и судя по эмблемкам, мариновских. Затем проплыл ярко освещенный прожекторами сетчатый «загон» непонятного назначения опятъ же с лабиринтом колючки вокруг. За ним из тьмы совершенно неожиданно вынырнул громадный белый самолет. У Ваньки аж холодок пробежал по коже, настолько это походило на галлюцинацию – конвой шел практически под крылом Ил-76, русского военного транспортника. Хотя русского, точнее советского, только по месту изготовления – на нем символика иракских ВВС. Самолет был в жалком, запущеном состоянии. Похоже, что последний раз он летал несколько лет назад: двигатели сняты и лежат рядом, в их турбинах виден песок, под колесами наносные горки слежавшейся пыли, и из этих кучек торчат засохшие былинки. Ни ремонта, ни ухода. Наверное из-за ООН-овских экономических санкций вкупе с извечной арабской безалаберностью. Авиационные комплектующие точно попадали под запрещенные к импорту вещи, а нормально законсервировать нерабочую машину ума не хватило, вот и бросили на окраине аэродрома, как на свалке, а-ля «моя сразу догалася, железяка поломалася», если кто помнит аналогичное отношение к сложной технике в бывших мусульманских республиках СССР. Иракское отношение даже хуже – сюда следует добавитъ баасистское национал-социалистическое «все вокруг колхозное» и «такова воля Всемогущего», а значит спаси Аллах от лишних забот. На большинстве самолетов, оставшихся в Багдадском аэропорту, не было никаких следов войны, видать разведка коалиционных сил их и за цели то не считала.
Шрек повис на рации. Его разговор опятъ стал напоминатъ алфавитно-цифровую галиматъю, началось расформирование каравана. «Хаммер» стал, а рузовики расползлись на медленной скорости, формируя коротенькие рядки. Из походного порядка «безопасно-усредненного рассредоточения» стали формироватъся «мобилъные грузоеденицы», согласно изначальному назначению грузов. В такой момент выходитъ из машины категорически запрещалось. Ваня с Муфлихом были даже рады этому, в подобной суматохе им было совершенно не понятно куда идти и кому докладывать. Оставалось положиться на естественный ход событий. Наконец появилисъ «местные». Два мариновских «Хамви» с наспех прикрученными проблесковыми маячками деловито прошмыгнули по рядкам, а потом, словно показывая кто здесь хозяин, засияли как полицаи в уличной пробке. В эфир полетели их указания, к счастью уже на более менее пригодным для нормального человеческого общения английском. Сразу увели грузоеденицу с боеприпасом, затем с топливом, потом с продовольствием, потом хоз-юнит с грузами тылового-бытового и прочего небоевого назначения. Осталась «госпиталка», груз медицинской службы. Шрек извернулся на своем сидении и потянулся к сидевшим сзади. Схватил Муфлиха за руку, Ваньку за плечо и сильно потряс:
– Ну все ребята, бывайте! К Багдаду довез вас невредимыми, а вот дальше за ваши организмы уже не отвечаю. Вытаскивайте вещички и на выход. Ждите у мед-карго (
Коротко, но тепло, как обычно расходятся на войне. Задерживать Шрека перед разгрузкой они не могли, в секунду выхватили свои рюкзаки и бесцеремонно бросили их пыль, а потом замахали руками вслед удаляющимся красным огонькам Шрекового «Хаммера». Прощай Сэр Старший Прапорщик со своей рогаткой, прощай молоденький водила Роджер со своими сигаретами, прощай скрипуче-дребежжащая колымага с пулеметом на боку. Вряд ли мы еще когда увидимся, но вы все стали родными за три прошедших дня…
К мед-карго подкатил гусеничный транспортер-эвакуатор с красным крестом на боку. Из него лихо выпрыгнул какой-то толстячок. Солдаты вытянулись и откозырялись. Зрелище было несколько потешным, так как большинству солдат эта пухленькая фигурка весьма неатлетического сложения едва доставала до плеча. Залихватски кинув ладонь к краю каски, силуэт коротышки застыл перед фарами ближайшего грузовика. Пожалуй для морского пехотинца задница слегка великовата. Еще момент, команда вольно, неказистый начальник поворачивается в профиль. Видны аж полковничьи знаки различия, блестнувшие очки и… и обьёмистые сиськи, выпирающие под бронежелетом. Материализовавшаяся женщина-полковник в передовых частях наступающей армии смотрелась не менее фантастично, чем русский самолет на ночной дороге. Полковничиха залезла рукой за свой свой броник и вытащила от туда клипборд (
Ваня и Муфлих подошли к ней. Форма, каска, борник, кабура со смотрящимся несколько излишне-ковбойски «Магнумом» на бедре, знаки отличия офицера медицинской службы… Сомнений на счет звания не осталось – точно полковник. Повторюсь – полковник-медик в Американской Армии это очень высоко. Да и должность званию соответствует – начмед армии. Помните советскую Сороковую армию, что воевала в Афганистане? А теперь представьте, что начальник всей ее медицинской службы, полковник с прицелом на генеральство это маленькая кругленькая тётечка. Или что всеми медиками в Чечне милая женщина командует. Ваня лихорадочно пытался вспомнить историю Российской военной медицины, предмет, который ему когда-то преподавался в Ленинградской Военно-медицинской Академии. Во Вторую Мировую было четыре-пять русских женщины-полковничихи на лечебных должностях. За все послевоенное время была парочка полковниц-ученых от военно-медицинской науки. Всех их скопом – еденицы, все они узкие специалисты от настоящей организационно-руководящей работы весьма далекие. Командных должностей среди старших офицеров медицинской службы, занимаемых женщинами, русская история не знала даже на уровне ОМБ (медсанбатов). По российским реалиям такое представляется, ну разве как анекдот. В Америке такое не анекдот – живой «полковник-полная-птичка» на настоящей войне, стройняющий и смирняющий подчиненных офицеров-мужиков до холодка по их позвоночнику (
Лицо – сама доброта. Ване оно чем-то напомнило Сьюзан – старого друга их семьи, женкину однокурсницу, профессор-ассистента в Калифорнийском Университете Дэвиса, доктора-педиатра, что с рождения смотрела всех его детей. Только Неськина подруга была хоть и хорошим детским доктором, но человеком наивным до крайности, по жизни абсолютно беззащитной и в принципе неспособной повысить голос на кого-либо, зато вполне способной разрыдаться даже от очередной серии «Sex and the City». Внешнее сходство двух представительниц слабого пола сформировало определенную предвзятость, правда которая развеялась без следа после короткого термоядерного прессига стоящей перед ним осом-лэйди, совсем не соответствующей своей «педиатричной копии» (
– Мистер Доу и мистер Хузейма? Будем знакомы, ваш непосредстенный начальник по медицинской части, полковник Лиза Гилберт.
Лиза протянула руку и довольно хорошей хваткой выдала дежурные, но весьма мужские рукопожатия. Ванька ответил что-то такое нейтральное с легким комплиментом. Лиза вырвала руку, уперлась кулаками в свои бока:
– Доктор Доу! Спасибо за комплемент. Какого черта вы сюда претащили свою подвижную лабораторию? Какой идиот вам позволил отвлекать грузомощности каравана на грузы 25-й необходимости? Куда мне прикажите девать все это дерьмо? Всю эту вашу экспертную дрянь надо завозить только по окончанию войны, и на передовой ей совсем не место! Кретины, дебилы и мудаки! Все – начиная со Штаба в Катаре и кончая Пентагоном. У нас тут армия, и мы воюем, а не занимаемся благотворительностью, а они мне восемнадцать метрических тонн лабораторного говна на переднюю линию! Да это же психиатрия – по такому факту надо клинический диагноз ставить и гнать из армии по статье «остро-прогрессирующая шизофрения»!
Упс, вот те и здрасьте… Ваня пооправдовался немного, сославшись на еще довоенное стратегическое планирование в Вашингтоне, на супер-важность их миссии, на приказ из самых верхов. Хотя… Хотя ему самому была видна довольно очевидная глупость доставки всего груза прямо сейчас. Не нужно все это в их первых вылазках. Действительно одна тонна была просто необходима, к ней тонны три еще как-то можно было обосновать, а остальное могло дожидаться месяцы, ну по крайней мере недели. Черт с ней, с ситуацией – привезли, так привезли, не тащить же назад. Да и не велика забота угол складской палатки занять, пусть себе лежит до нужных времен – жрать не просит, а то глядишь и пригодится по случаю. Уж складская палатка то надеюсь найдется? Палатка нашлась, и Ванькиному барахлу обеспечили хранение наравне с остальными, куда более важными грузами.
Лиза Гилберт, как Наполеон под Ватерлоу, выкинула вперед руку в приказном жесте: «быстро ко мне в машину». Ванька подтолкнул безмолвного Муфлиха, явно оторопевшего от подобной «женской ласки». Ему-то, привыкшиму к традиционной арабской патологической женской покорности, такое показалось верхом унижения. Айван шопотом пошутил: «ниче, парень, привыкай к цивилизации, мать ее!» «Сивики» подхватили рюкзаки и резво забрались в начмедову санитарку. За ними влезла Лиза и коротко бросила водиле, чтоб «сгрузил» гражданских у химиков, пусть те их спать укладывают, у меня мол дел еще невпроворот. По пути к передвижной лаборатории хим-бак-разведки Ваньку так и подмывало спросилть Лизу насчет ее пистолета. Эх, жаль в Америке отчества не изобрели… Как бы мило звучало: «Лизавета Степанна, какого… вы устав так грубо нарушаете? „Магнум“ то не полуавтоматик, не положено!» Вместо этого получилось по-американски вежливо:
– Лиза, извиняюсь, но ваш пистолет вроде выглядит не совсем табельно…
– А-а-а, да насрать! Большая пиписька, вот и ношу. Рукоятка тяжелая, можно как молоток использовать. А что неуставной… Фак его – с малого растояния лупит, как шотган – если в голову, точно как арбуз об стенку (
Весьма искренний ответ, никаких тебе фрейдистских комплексов и недомолвок в духе кисейных барышень. С таким «простым парнем» тянуло поговорить, но дальнейшего разговора не склеилось – Лиза села на рацию и стала обзванивать начмедов полков, уточняя график пополнения текущих потребностей; заодно справляясь о количестве эвакуированых за сутки. Не дожидаясь официальной сводки, в обход бригадных рапортов, она все данные быстро вбивала в свой полевой компьютер, попутно бормоча что-то себе под нос – цифры пополам с матюками. Отвлекать начмеда от начмедства стало как-то неловко, и ребята остаток пути скромно промолчали. Вот промелькнул серый прорезиненный бок «химической» палатки, потом бурт из каких-то ящиков, а затем в вездеход внезапно озарился лунно-белым светом ярких ртутно-галогенных прожекторов. Прибыли в головное подразделение армейской химразведки – конечный пунк прибывания до окончательного взятия Багдада.
– Все, ребята, спешивайтесь. Айван, приказываю дальше меня беспокоить напрямую, как только вскроешь труп с легочной чумой или острым ви-газововым отравлением. Все остальные неотложные нужды решайте через начальника армейского ЭРДЕКа, лейтенант-полковника Даниэля Ланке (
Деваться неуда, в такой ситуации за откровенность, хочешь, не хочешь, а пришлось извинить. Пока стаскивали рюкзаки, Лиза вызвала на прямую связь господина Ланке. Тот тоже оказался уже в курсе. Метрах в пяти от санитарки откинулся полог барачной палатки и от туда вышел здоровый вояка в ранге подполковника химзащиты. К своей щеке он прижимал рацию, но приблизившись к окну транспортера понял глупость положения – звонил то он чертез спутник, будучи в метре от того с кем разговаривал. Лиза опустила стекло, а подполковник Ланке с улыбкой вырубил рацию. В окно вползла его здоровая лапища. Вначале подполковник пожал Лизину миниатюрнию ручку и лишь потом козырнул. Видно, что Лизу здесь любят и уважают – рукопожатия в Америке куда менее популярны, чем в России. Ланке бросил пару дежурных, малозначащих фраз, вроде как соблюдая формальную субординацию перед начмедом, та улыбнулась и откозырялась в ответ. Затем полковник Гилберт изрекла весьма гражданское «до встречи, парни», ее вездеход рявкнул своим движком и, оставив запах горелой соляры, скрылся в темноте. Все обещанные Шреком «материнские заботы мамы Лизы» закончились. Оно и к лучшему – отчитываться перед армейским медицинским начальством за каждый шаг не хотелось. Чем дальше начальство, тем спокойней жизнь – эту неприложную аксиому Ваня крепко усвоил, еще будучи советским рядовым.
Лапище химика Ланке словно экскаватроным ковшом сгребло Ванькину пятерню. Затем дошла очередь до Муфлиха – тот опасливо схватился за нее обеими руками, как положено по арабской традиции. Его кисти выглядили просто детскими в пропорциях этого гиганта. Прошли в палатку. Чтобы защититься от надоевшей пыли химики включили фильтрационную установку – внутри было чисто как в операционной, но приятно кондиционированный воздух имел весьма специфический запах. Не то что бы воняло, но как-то едва уловимо и не совем приятно пахло какой-то горелой синтетикой – неповторимый специфический запах военых воздушных фильтров, которыми несет везде – от штабов до операционных. Впрочем ошущается такое только первые минуты, затем перестаешь воспринимать эти «ароматы».
Подполковник Ланке налил из термоса кипяточку, кинул туда травяного чаю из кисленьких лепестков гибискуса -этот парень просто обожал всякие экзотические чаи, что весьма необычно для американца, а тем более в погонах. Обычно такая братия пробавляется исключительно кофейком без сахара, даже когда поздновато для кофе. «Спальных апартаментов» для новоприбывших никто не подготовил. Решили, что вещи можно кинуть в лабораторной палатке, а отправиться спать в обычную солдатскую палатку роты химразведки – там полно ребят в караулах и уж пара свободных мест отыщется всегда. Ланке запросил на связь какого-то капитана, видать командира той роты. Рация недовольно ответила нечто нечленораздельное с гулким журчанием – похоже капитан сидел в сортире, где полет струи в яму явление весьма звучное. Однако такая «мелочь» никого не смутила, кэп поинтересовался, имеются ли у «сивиков» свои спальники, и облегченно вздохнул, не то сделав свои дела, не то узнав, что спальники есть. Найти место не проблема, а вот закон о неприкосновенности частной собственности на уровне солдатской постели здесь нарушать не принято даже в полевых условиях. Эх, где ты родная советская казарма, где можно было без брезгливости забраться в первую попавшуюся свободную койку ушедшего в караул. Условились, что за «сивиками» зайдут через час, палатка рядом, но надо дождаться ночного развода. А пока можно попить «химического» чайку и всласть потрепаться с подполковником, на войне все всегда заняты до безобразия и такие моменты выпадают редко.
Даниэл Ланке оказался очень даже потомственным военным – его дед Отто Ланке служил радистом на гитлеровской субмарине. Кто знает хоть немного историю войны союзнических армий, то наверное слышал о легендаах в Мексиканский залив, где немецкие Ю-боты умудрялись забираться даже к устью Миссиссиппи. Насколько успешно фашистские подлодки шустрили по началу войны, расстреливая суда в Северной Атлантике, настолько же безуспешным оказалась их задумка блокады американских берегов. Мало кто оттуда вернулся – субмарины весьма эффектино обнаруживались американскими «Каталинами», специальными гидросамолетами, а затем или сразу топились с воздуха, или гибли через часок от глубинных бомб, сброшенных пограничными кораблями береговой охраны. Всплывать немцы бычно отказывались и гордо тонули, кроме одного случая… Как уж там было дело дед внуку не особо рассказывал, кроме самого факта – преданный фюреру штурман Ланке попал в плен в самом курортном местечке, где-то под кокосовыми пальмами близ Майями. Ну а в плену видать сменил нацистскую идеологию на… На черт его знает какую – нет в Америке идеологии, кроме дежурных фраз о свободе и заклинания «будь тем, кем можешь быть». Уж кем там смог быть пленный немец Ланке мы не знаем, но войну он закончил в погонах, а не арестантской робе. Правда к концу войны орел у него на форме крылышки вниз сложил и свастику где-то потерял – из нацистского стал вполне американским. После войны надобность в таком специалисте сразу отпала, но и уезжать назад в Германию уже не хотелось. На гражданке пришлось скитаться по колледжам, преподавать то лоцманское дело, то немецкий язык. А вот сын Отто боевой дух деда унаследовал на сто процентов и отбубенил уже полную выслугу – прослужил двадцать два календарных года в Нэйви (Американских ВМФ), да на тех же подлодках. Хотя нет, не на тех же – уже на ядерных. Был он там специалистом по регенерационным установкам воздуха, что всегда со всякой химией и фильтрами связано. Небось поэтому сын сына, то бишь внук Отто Ланке, Даниэл Ланке оказался отступником – хотя военную династию не прервал, но дедовскую любовь к флоту не унаследовал и пошел в сухопутные войска. А вот отцовское дело он весьма даже усилил и преумножил – всякой химиии и фильтров под его началом было куда больше, чем у отца. Немецкого Даниэл Ланке не знал вообще, за исключением пары детских песенок, у которых, к своему стыду, полностью забыл смысл. Свои нацистские корни он вспоминал вполне охотно, но рассказывал о них буднично и без комплексов – без гордости или наоборот, смущения.
Занятная родословная Ланке всплыла в разговоре только благодаря Ванькиному русскому акценту – в Америке каждый встречный и поперечный имеет имигрантские корни и при удобном случае такое поминает. Однако кроме, ну может быть китайцев, из культуры предка-эмигранта через пару поколений не остается абсолютно ничего, за исключением самого факта, что дед был из Германии, России, Пакистана, Парагвая и т.п. Коренных то почти нет. То есть по статистике они есть, и в абсолютном исчеслении их более четырех миллионов (хотя это жалкие полтора процента). В большинстве своем, американские индейцы, ну разве за исключением навахо и эскимосов, это давно уже самые обычные американцы. Ассимиляция сделала свое дело – наиболее воинственные племена просто погибли, а самые мирные стали самыми воинственными. Не удивляйтесь – процент военнослужащих среди навахо самый высокий по Америке. Секрет такого феномена очень прост – их язык считается стратегическим национальным достоянием. Кодировка радиосигнала это хорошо, но скажите, много ли специалистов на русской Лубянке или китайской Жонг Нан Хай владеют языком навахо? Конечно, кто-то владеет, но таких единицы. Английским же владеют почти все образованные люди, пусть в минимальной степени. Поэтому там где требуется радист, особенно при спецоперациях, идет индеец племени Навахо. Традиция родилась во время Второй Мировой и продолжается по сей день. Тогда на Тихоокеанском театре в наушниках изумленных японцев впервые вместо понятного английского зазвучали грудные звуки виндтокеров (wind talkers – буквально «говорящие ветром»). Язык Навахо не преподается нигде, кроме самой резервации (кстати своими размерами превышающей многие штаты), и чтобы его знать, надо родиться навахо – то есть американцем в тясяча-двухсотом поколении, если считать с момента заселения Американского материка видом homo sapiens. Трудно судить, как индейцы смотрят на то явление, что называется современная Америка с позиций геноцида их предков, но если сравнивать, например с чеченцами, то феномен они абсолютно противоположный – таких патриотов своей страны еще поискать надо. И похоже дело тут совсем не в федеральных дотациях резервациям. Америка их родная страна, и в куда большей степени своя, чем для любого, пусть очень хорошо адаптировавшегося эмигранта. Хотя за исключением двуязычности, реального отличия от остальных американцев мало. Волчьи хвосты и орлиные перья, бубны и трубки мира больше маскарад для остальной Америки, чем символы потаенного смысла «земли предков».
То что за ними пришел индеец навахо Ванька понял сразу. Во-первых сержант-связист (уж при поисках химоружия и постоянной медразведке, чем непосредственно и занимались подразделения ЭРДЕКа, без виндтокеров не обойтись), а во вторых рядом с солдатским жетоном на шее болталась ярко-синяя побрякушка из бирюзы – национальный признак, который они носят везде и всегда, какие-бы строгости к соблюдению формы одежды Уставы не предписывали. Смуглость латиноамериканца, правда для мексиканца шнобель великоват, а для боливийца росточек. Навахо был под стать своему командиру, ну может на пяток сантиметров ниже и более худой. Профиль как на знаменитых барельефах Майя – грузинский нос с горбинкой, самурайские губы, кажется застывшие в гневной гримасе, чуть монголоидные глаза и резкие скулы. Эх, только вот вместо перьев каска с насаженными очками ночного видения, они-то весь вид и портили. А еще заметно, что сержант безумно устал. На радистов свалилась двойная нагрузка, и прикрывая подразделения им приходилось работать сутаками – или непосредственно с полевой группой, то есть «на передаче», а после боевого выхода получать «отдых» в виде сидения «на приеме». Многословности в такой ситуации ожидать не приходилось. Ребята молча схватили свои спальники и пошли за сержантом. Ротная палатка-барак оказалась всего метрах в двустах. По пути спросили, где туалет. Сержант молча махнул куда-то в сторону, а потом подумал и снял свою каску, жестом предлагая опустить очки и сходить «по светлому». После гибискусного чая стало невтерпеж, особенно Муфлиху, тот с радостью нацепил прибор ночного видения и вприпрыжку побежал куда-то в темноту. Пользуясь минутной задержкой, Ванька представился. Сержант сонно ответил, что его завут Хэрри Стивен. Что-то совсем как-то не по-индейски, заметил Ванька. В темноте чувствовалось, что индеец заулыбался, и поборов сонливость, уже шутливым тоном стал объяснять:
– Да есть у нас традиционные имена, только мое не шибко хорошо звучит для «белого уха».
Ваньке сразу вспомнился русский анекдот на эту тему. Боясь ущемить национальные чувства, он на ходу переделал «собачий х@$» в «конское копыто» и рассказал эту шутку Хэрри. Тот хихикнул, и сказал, что этот анекдот чисто американский, и что ему около двухсот лет, и рассказывается он совсем не так, а смешнее. А затем повторил шутку почти слово в слово, как ее рассказывали в России, с единственным отличием, что вместо прилагательного «собачий», там фигурировало «бизоний». И словно продолжая тему смешных имен, таким же тоном продолжил:
– Ну, мое имя не такое плохое. По-виндтокерски, то есть на языке навахо, адаптированым для кодировки, оно всего лишь означает «мотоциклист». Там все так – «колибри» значит танк, «гусь» – пушка, «кора сосны» – вертолет Ми-8, а «лист дуба» – французский «Мираж». Ну нет в языке навахо таких слов. Поэтому Аичхохана, буквально на навахском означающее «роудраннер», по-виндтокерски означает «мотоциклист».
А вообще-то роудраннер это птица такая. Довольно обычна, живет по всей Америке от Великих Равнин севера до южных пустынь Нью-Мексико, от западного побережья Калифорнии до Техасских берегов на востоке. Смешная птичка, была б моя воля, я бы ее вместо белоголового (или лысого) орла за национальный символ взял – уж больно темп жизни у нас сумашедший. Внешне напоминает смесь куры с кенгуру. Клюв как у цапли, хохолок как у удота, ноги как у страуса в миниатюре, когда бежит, то тело вытягивяет в ниточку параллельно земле – хоть птица летать не любит, но ее бег уже кажется полетом некой серой ракеты. От кончика клюва до хвоста чуть больше полуметра, а мелькающих лапок не видно, ведь несется это чудо переди машины, словно не замечая того, что вы все больше и больше давите на газ. Для индейца эта птица всегда была символом скорости и выносливости, тогда как орел даже силы особой не символизировал, а всего лишь заурядную остроту зрения и «блат», то бишь высокий социальный статус. А вот для белого человека роудраннер, конечно не бизоний член, но тоже популярный герой скабрезных ковбойских шуток и детских мультфильмов. Хотя кто в Америке охотится или просто выезжает природу, где хоть раз, не пожалев своего «Джипа», за роудраннером погонялся, то понимает, что имя Аичхохана, это очень крутая «индейская кликуха». Такого зауважаешь. Вот те и «птичий мотоциклист» сержант-радист Хэрри Стивен. Роудраннер, и этим все сказано.
Этнографический экскурс с изучением языка племени Навахо закончился с возвращением Муфлиха. Тот передал каску Ваньке. Нацепив прибор, Ваня обалдел – территорию аэропорта взяли, наверное, всего около 48 часов назад, однако она уже выглядела не как передовой «пит», а как настоящий базовый лагерь. Воочию открылось то, что скрывалось в кромешной пыльно-ночной темноте. Возникло чувство, что это не передовая, а глубокий безопасный тыл, где вовсю кипит военное строительство. Разворачивающийся здесь лагерь своими размерами пожалуй превосходил кувейстскую «Луизиану». Вот те и Кэмп Кроппер. Ванька, сохранивший кое-какие военные знания, невольно подумал, что отгрохать такое сосредоточение близ города, наверное очень рискованно. Хотя если судить по строгой планомерности и темпу работ… Пожалуй он думает с позиций старой советской доктрины. Взять, для примера, новые радарные системы моментального определения точки выстрела – похоже, что противостоящие артиллерийские стволы противника умолкли на веки, плюс отсутствие авиации… Чего бы и не продвинуть тылы? Хотя с легкими минометами партизан такой уверенности конечно быть не может, но даже их эффективность будет снижена – три-четыре мины без особой корректировки, и на месте миномета зазияет воронка. Под такие мысли стали понятны назначения «лабиринтов-загончиков» с колючкой по верху. Это фильтрационные пункты и своего рода «отстойник» для пленных. Даже сейчас, по прошествию двух лет после активной фазы войны, заключенных в Кэмп Кроппере хватает. Несмотря на то, что заново пооткрывались старые тюрьмы, но все шишки до сих пор сидят в Кэмпе Кроппер, ну и кое-кто в Кэмпе Букка, что был самым первым военным «питом» еще около Умм-Касра. На фоне колючки с пленными, сторожевых собак в корридорах и солдат охранения одиноко стоял толчок. Внизу живота вдруг что-то сильно напомнило, что лагерь можно и завтра днем рассмотреть, а сейчас пора бежать в ветрячок на дрэйн брэйн (
Когда Айван вернулся, то заметил стоящего скучающего Муфлиха, у ног которого сидел скрючившийся Хэрри. Неутомимий Роудраннер уже крепко спал, положив свою голову на винтовку, которую упер прикладом в землю, а стволом на плечо на манер того, как в вестернах и фильмах про индейцев, опершись на копья, спали воины его племени полтора столетия назад. Ваня потряс сержанта. Тот подпрыгнул, как ужаленный и сонным голосом забормотал:
– Ну все, ребята, пошли скорее, а то засыпаю. Сорри, третьи сутки на ногах…
Наконец каска ушла владельцу и «пиджаки» потопали за ним в темную палатку. Зайдя за полог Хэрри посветил фонариком, нашел первых два свободных места – этакие легкие ярусные коечки, похожие на санитарные носилки. Бесцеремонно скатал лежавшие там спальники и бросил их вниз. Все ребята – спать! Стянув броник и каску, он уже с закрытыми глазами развязывал ботинки, а когда наконец снял их, то как убитый повалился на бок. Похоже, что воин Аичхохана заснул еще в воздухе, в смысле до того, как его голова коснулась подушки. У внутреннего полога палатки горела маленькая лампочка от аккумулятора, однако дежурное освещение было настолько тусклым, что разглядеть обстановочку даже после полной темноты было непросто. Мир стал состоять из звуков, впрочем давольно однообразных – солдатского сопения, храпа, причмокиваний и редкого пердежа. К звукам моментально примешались запахи пота, нестиранных носков и ботинок, еще влажных от долгой ходьбы по жаре. Слабее воняло спрятнными затушенными сигаретными бычками, недожранным сухпаем, раздавленной зубной пастой и опять тем же пердежом. Однако измотанность длинной дорогой и недосып в беспокойненькой прошлой ночкой быстро взяли свое – сон пришел за секунды.
Среди ночи кто-то бесцеремонно уселся на спящего Ваньку. Иван и усевшийся с перепугу одновременно вкрикнули. На крик посветили фонариком, перед Ваней стоял виновато улыбающийся солдат, видать никак не ожидавший найти кого-то еще в своей койке. Кинув «сорри, мэн», солдат ничего не стал выяснять, похоже его как и всех волновал только один вопрос – где можно принять горизонтальное положение. Он подхватил с пола свой свернутый спальник и тут же его развернул прямо над Ванькой. Видать тот, кто спал этажем выше, уже ушел, однако ожидая что его место займут, оставил свою постель аккуратно свернутой в рулончик – весьма понятный жест, что мол не в ветряк по нужде вышел, а «убыл в долговременную отлучку, милости просим на мою коечку». Ванька отдал должное своей усталости, спал он обычно чутко, но сейчас все эти рокировки в метре от его уха в наполненной шорохами казарменной палатке прошли для него незамеченными. Солдат еще раз сказал «сорри» и опять уселся на Ванькино лежбище, правда уже аккуратно, на краюшек. Стянул ботинки и пулей взлетел наверх. Брезент над Ваней прогнулся, приняв смутные очертания человеческого тела, и застыл. Странно, но на войне бессонницей не страдают – бодрствовущее сознание тут же смешалось со сновидением, а затем и вовсе отключилось. Ванькина душа снова провалилась в глубокую черную яму.
Глава 18
По подъему Ванька все же проснулся вместе со всеми. Неимоверно хотелось поспать еще. Через рядок коек выглядывала приподнявшеяся голова Муфлиха, который уставился на Ваньку словно в немом вопросе «ну что встаем, или ну его, давай еще вздремнем». Айван глянул на часы и решили, что поспать лишний часок вполне разумно – идти им близко, а другого ориентира, кроме лабораторной палатки подполковника Ланке у них на данном этапе во всем Ираке нет. Ваня завел будильник на ручных часах и махнул «отбой». Как и не было этого часа – казалось в тот же миг под ухом слабенько запиликала «Серенада Солнечной Долины», творение Глена Миллера, весьма испохабленное тонкими звуками электронно-мембранного писка. Хорошо хоть рука не под подушкой оказалась, а то точно бы дрыхли до полудня. Пора вставать. Через минуту оба вышли из палатки, зажав подмышками свои скрученные спальники. Со сна помятые и неумытые, с грязными разводами от дорожной пыли, за ночь расползшейся по морщинкам – вид как у бомжей. Хорошо, что Шрек заблаговременно выдал Муфлиху светло серую солдатскую робу, та хоть и походила на пижаму, но вкупе со смешной шляпой-котелком, давала арабу вполне американский вид. Не зря тогда Большой Сержант предостерегал от попыток шатания в подразделениях в национальной одежде. Тут ведь не столько опасность, что солдаты не разберутся и затолкают к иракцам за колючку, хотя всякое может быть, а то что партизаны за таким снайперскую охоту могут начать. Сейчас Муфлих более походил на зачморенного служивого пуэрториканца, чем на кувейтца-"сивика".
Только откинули полог химлаборатории, как от туда раздалось дружное: «а вот он сам, а вот он сам!». Это не об Айване, тому как обычно ни здрасьте, ни досвидания, а об Муфлихе. Прослышав, что у ЭРДЭКовцев поселился арабский переводчик, клянчить его явилось аж трое офицеров. Похоже тыловой расчет на «потребности в языке» оказался значительно занижен. В отличие от патронов, переводчики были в дефиците и вегда на расхват. Ванька отдал должное Муфлиху, тот свято выполнял его предписания насчет того, когда его будут сманивать на сторону – указательным пальцем ткул в плечо эксперта и изрек: «только с позволения или приказа доктора Доу». Тогда жаждущие англо-арабского общения переключилось на Ваньку. Просьбу офицера-разведчика пришлось послать сразу и куда подальше. Ванька покосился на Муфлиха, а потом скорчил извиняющуюся гримасу и утащил офицера из палатки. Там он вполголоса произнес:
– Извини, парень, но тебе его нельзя использовать – у него допуск самый минимальный, только на «бытовой треп и на улицу».
Какой-то капитан порывался забрать Муфлиха на вертолете куда-то почти в самый Багдад, где его подразделение что-то активно штурмовало. Обычно в таких случаях лингвистическая поддержка всегда оказывалась по радио – дежурный интерпритор (
Третьим «ходоком-просителем» оказался майор инженер-интендат. Работа на территории кэмпа, опрос полезных людей из тех, кого смогли наловить или соблазнить – лиц, ранее задействованных в иракской инфраструктуре, и кто изъявил желание сотрудничать в вопросах взятия под контроль гражданских объектов, от госпиталей до водокачек. Никакой специфики и секретности, что называется «бытовуха». Плюс майор клянется, что Муфлиха будет держать под своим прямым присмотром, как нянька дитя малое. Да и работа предстоит всего в сотне метров от подразделения ЭРДЭКа. Для верности майор подвел Ивана к пластиковому окошку и показал комплекс из нескольких палаток. Перед палатками стояла машина, а рядом два солдата ручным металлоискателем наподобие тех, что используются в аэропортах, шмонали какого-то араба, видать свежесагитированного местного спеца. Слишком уважительно для пленного, но слишком недоверчиво для своего. Вначале партизаны-смертники такими ситуациями пытались воспользоваться, но тут надо добрым словом помянуть войсковую секьюрити (
Ланке посоветовал умыться прямо в палатке – в лабораторном вытяжном шкафу. Там имелся краник с водой, а плеваться можно было пямо на пластиковую поверхнось с дырочками, под которой был сток. Ваня открыл толстенные раздвижные створки из висмут-барий-серебрянного хрусталя с вделанными в них тяжеленными освинцованными черными перчатками для защиты от радиации. Включил внутри шкафа свет и засунул голову между каких-то бутылей. Серебрянный хрусталь, подобный тому, из чего на гражданке делают висюльки-блестючки на зеркала машин под лобовое стекло, в люминисцентном свете заиграл всеми цветами радуги, словно алмазная драгоценность. Эксперт быстро умылся, потом из вежливости и уважения к лаборантам замыл за собой пятна зубной пасты, которые прилично похабили «лабораторно-бриллиантовый» вид девственно чистых хрустальных створок.
Дэниэл и Айван наскоро перекусили сухпаем – тащиться в столовку им не хотелось, да если честно сказать, то и времени не было. Ланке поехал формировать какие-то свои разведгруппы, а к Ваньке прикрепил своего солдата, вроде как няньку-сопровождающего. Они вместе сходили на склады, разобрались с закладкой груза. Потом Иван отобрал себе «набор неотложной экспертизы» на полтонны, вместе с солдатом сложили все это барахло на деревянный поддон и обтянули пленкой. Затем долго шатались по складам, выиискивая любого, кто мог бы закинуть его груз в расположение ЭРДЕКа. В конце-концов договорился с каким-то случайным водителем, парнишка подогнал грузовика, а Ваня залез на форк-лифт (
К обеду приехал Ланке, недовольно покосился на Ванькин «тюк», сказал, что все это следует распакавать, но в палатку не заносить, он прикажет поставить рядом небольшую подсобку. Хотя если пригнать солдат или погрузчик, то тогда можно и не распаковывать, а просто затащить поддон под тент. Ладно, после ланча разберемся. По дороге в столовку подполковник пообещал роскошный завтрак в приятной компании с «имбеддингом». По английски это буквально значит «внедренный». Так называли журналистов, прикрепленных к подразделениям, новшество, на которое впервые пошел Пентагон. Возросшие возможности спутниковых видеотелефонов сделали прямую трансляцию весьма обыденным делом. Каждого журналюгу подробно инструктировали, что можно, а что нельзя говорить, но их «армейскую лояльность» таковой можно было назвать с очень большой натяжкой. До сего момента существовал институт военных корреспондентов – то есть непосредственно военнослужащих, а не гражданских ребят со стороны. Начиная с Первой Мировой и через все войны 20-го столятия военкоры были единственным источником информации с места боевых действий. Однако источником лишнего не болтающим – ребята под присягой привыкли к выполнению приказов командования даже когда касалось того, что называется «свободой слова». Во время Вьетнамской войны на военкоров вылилось достаточно помоев со стороны независимой либеральной прессы. Нынешние конгрессмены тогда сами были молодыми людьми, и по моде времени этой самой либеральной прессе весьма симпатизирующими. После распада Советского Союза отговорки об ограничении информации якобы от красных и необходимости пропагандистской войны с мировым коммунизмом отпали естественным образом. Плюс развитие кабельного телевидения – уже «Буря в Пустыне» шла под знаменами CNN. СиЭнЭн буквально расшифровывается как
За десяток лет между первой и второй ближневосточными кампаниями Америка заметно снизила свой интерес к кабелю, обвешавшись повсеместно и в изобилии дешевыми спутниковыми тарелками. Телекомпании, а информационные в первую очередь, во главе с тем же CNN активно полезли в космос. Тогда, дабы не повторять монопольные безобразия одного канала, Пентагон и пошел на самые радикальные меры – посадить предствителей различных масс-медиа по самым разным подразделениям, дабы те вещали напрямую в телевизор, пусть каждый со своей колокольни. За разглашение военных секретов существовало одно единственное наказание – пинком под зад с передовой обратно в Америку. Так, например, с позором изгнали одного известнейшего и отнюдь не сопливо настроенного корреспондента из Фокса (Fox News), за то что тот нарисовал секретную карту на песке, и показал ее всему миру, как генерал на учениях. Жаль, лучше бы вместо него отфудболили десяток истеричек-либерасток. Однако эти «прогрессивные плакальщицы» молчали как рыба об лед о том, где они находятся, весьма умело скрывали фронтовую линию и номера подразделений, но зато во всем остальном полностью давали волю своим критиканским чувствам, рыдали навзрыд по коллатеральным жертвам среди мирного населения, с мазохистским наслаждением показывали руины и подробно перечисляли собственные потери. Чего стоит только один случай, где один такой либерально-рьяный «имбеддинг» заснял кадр, как во время штурма морской пехотинец ворвался в помещение с криком «тут все мертвы», а потом заметил шевелящегося, заорал «этот жив, всё, уже мертв», выстрелив, как оказалось в раненного. Корреспондента не остановило то, что там засели одни непримиримые религиозные фанатики, для которых, как для шахидов-самоубийц, смерть единственный и желанный выбор, и что недалеко от этого человека лежал «Калаш». Показ этого кадра вызвал бурю эмоций в Штатах и за рубежом, в результате солдатика посадили за неправомочное использование силы и нарушение Женевской конвенции, хорошо хоть не за убийство. Корреспондент же остался в войсках – никакой секретной информации он ведь не разглашал, а в остальном, что показывать, а что нет, Пентагон ему не указ. Вообще-то, козел! Кроме обидного слова «самоцензура» есть куда более подходящее – «ответственность». Порой не мешало бы отдавать отчет о последсвиях того, что вещаешь, а не только думать о собственном рейтинге, основанном на проценте эфирного времени под твой сюжет и пресловутой цитируемости. К сожаленю, тут правило «время-деньги» работает напрямую, и упования на совесть малоэффективны.
В небольшой палатке, куда через несколько минут Ваньку привел подполковник Ланке были накрыты раскладные столики с излишне изысканной для полевых условий сервировкой. Что касалось еды, то как раз таки ничего особенного – таже холодная белая консервированная индюшатина, сыр, на жаре изрядно «пропотевший» капельками масла, ветчина и бобы, что дается любому солдату. Только любой солдат такое кушает или с подноса в общем мессе, или вообще как придется и с чего придется. Тут же была чистая скатерть, красиво уложенные салфетки, хорошие одноразовые тарелки и даже цветы, видать сорванные солдатской рукой мимоходом с клумбы или чьего-то двора, если судить по грубым надрывам их черенков и случайному присутствию сорняков в букетах. В этой псевдоресторанности чувствовалось, что военные своих внедренных журналюг хоть как-то пытаются умилостивить, но похоже с нулевым результатом. Вся свора дружно набросилась на Дэниела. Вопросы посыпались, как из многоствольного револьверного пулемета: «За ночь химоружие нашли? А когда найдете? А почему Хуссейн до сих пор его не применил? А где обещанные бактериологические лабораториии? Почему снизили противохимическую готовность? А сколько отравилось хоть чем-нибудь, ну едой хотя бы? Почему в войсках до сих пор нет холеры? Где диверсанты и отравленные ими водоисточники? Почему блохи без чумы? Почемы пыль без сибирской язвы или хотя бы тулерямии? Где радиация? Как нет – обещали же „грязную“ бомбу с заражением местности радиоактивными отходами. А как вы думаете про шансы…» и т.п. Ланке попытался отвести от себя этот натиск:
– Господа, вот доктор Доу, специально приехал в Ирак расследовать преступления против человека. Он будет очень рад поговорить с вами и даст вам много ценной информации, а очень скоро даже предоставит вам возможность посмотреть на эти ужасы собственными глазами.
Кто-то выкрикнул:
– А чьи преступления, наши или их?
– Их. Саддамовские, в смысле.
Голос разочарованно протянул:
– А-а-а… Ну это уже не актуально, война и так началась. Вот бы делишки наших солдат покопать, да с демокртических позиций, да против политики республиканцев… Вот то да! Тогда можно на всю Америку…
Похоже, что появление гражданского эксперта у журналистов не то что ажиотажа, даже особого интереса не вызвало. Лично Ваньку такое не зацепило, но сразу выявило определенные трудности его миссии. Тема не «жаренная», и если он не найдет нового Бухенвальда (а сомнений нет – такого он не найдет), то этих ребят ему будет не пронять. Иракские освенцимы с гулагами вещь размазанная: хоть Саддам и геноцидил некоторые этногруппы, но в уничтожении своего населения обходился без особой зрелищности – у арабов в этих вопросах нет и следа от педантичной нацистской организованности или советской гигантомании. Набьют сотню тысяч, но при этом даже крематория не сделают. Все у них как-то местячково, даже головы проституткам рубили на уровне деревни или там городского квартала. Кроме шуток, так Саддам нравственность укреплял – гульнула баба, голова с плечь. Ну не принимать же в расчет пару десятков показанных по национальному телевидению публичных казней. Эка невидаль, тут красный Китай давно и уверенно мировое первенство держит, опережая даже свою тоталитарную крестницу, Северную Корею. Как им вдолбить, что ужас перед Саддамом у каждого иракца вполне конкретный, наподобие того, что было в России в 1937-м, когда на фоне улыбок, всенародно демонстрируемой любви и «одобрямс супротив врагов народа», боялись говорить об исчезнувших друзьях и здороваться с неблагонадежными родственниками, когда тряслись по ночам, ожидая, что и за тобой сейчас прийдут. Да и не интересуют американского корреспондета такие исторические ньюансы. Сейчас мерило одно – телевизор, а там если нет картинки – нет и явления. У Ваньки никакой картинки не было, а значит и цена ему пока ноль. Вот ноль у подполковника Ланке это явление! Типа как плохо, что все так хорошо – обманом избирателя попахивает.
Видя, что ЭРДЭКовцы сенсаций не принесли и делиться информацией не собираются, все потянулись к столам. Ланке попросил Ивана после ланча не задерживаться и сразу вернуться в его палатку, затем пожелал приятного аппетита и ушел обедать к солдатам – видать вопросы журналюг ему порядком надоели. Ваня постоял в нерешительности, выбирая к кому же лучше подсесть. Мелькаки знакомые по новостным сводкам лица. В нормальной обстановке к репортерам такого уровня и не подступиться, а тут вон их сколько. У информационной братиии железно рабатывал цеховой инстинкт, вначали они разбивались по небольшим групкам, обычно из трех-четырех человек – репортер, оператор, ну и технари. Затем конкурирующие фирмы и противоборствующие на политическом поле каналы демонстративно сторонились друг друга, а близкие по взглядам, наоборот, сбивались в стаи, бесцеремонно стаскивали в кучу столики, строя из них некое подобие «круглых» столов или конферец-линий. За одним таким длинным столом завязался весьма горячий спор. Лица там были незнакомые и похоже, что не телевизионные, мало технарей, но много фотоаппаратов. Наверное газетчики. Чтобы не бегать во время еды и не наваливать еду в здоровую кучу, Ваня накидал себе сразу две тарелки. Все же армейский поднос в этом плане поудобней пикниковой одноразовой посуды «Дикси». С занятыми руками изображать из себя официанта не хотелось, и Айван подсел к газетчикам. Спор поутих, внимание переключилось на еду, и через минуту палатка наполнилась светским чавканьем.
Под конец ланча, хотя по времени такое уже скорее соответствовало русскому обеду, за столиками опять разговорились. Сидевший рядом толстый усач, чем-то похожий на Черчилля и Сталина одновременно, вдруг замер на полуслове, а потом изумленно повернулся к Ване, будто тот только что материализовался из пустоты:
– Откуда вы? – не представляясь спросил он.
– Независимый… Только приехал… Пока не гонят.
Ване почему-то страшно захотелось приврать о собственной «независимости» и полностью умолчать «о поручении». Толстяк с сомнением прищурился:
– Ну-у, да… Понятно. Но всё же откуда вы?
– Ну сказал же! Независимый эксперт. Контракт, конечно, через Пентагон, но я сам по себе. Вольнонаемный, так сказать стрингер от экспертизы, фрилансер от криминалистики, папарцци от судебной медицины (
– Ясно. Если не разведка, значит сенатская комиссия, а если не то или другое – значит из ООН или Организации по Борьбе за Права Человека. Угадал?!
– Нет, пальцем в небо! Кто-то интересуется золотой археологией древнего Египта, а я вот форенсик-археологией современного Ирака. Люблю, знаете ли, в могилах копаться. Сами-то откуда?
Толстяк неудовлетворенно скривился, потом полез в карман и достал визитку:
– «Лос-Анжелес Таймс», спецкор.
Ваня улыбнулся как можно шире, вложив в получившуюся гримассу максимум деланного дружелюбия, и протянул корреспонденту руку:
– Будем знакомы. Айван Доу из Сакраменто, можно сказать, земляки.
Намек на землячество заметно смягчил подозрительность толстяка и тот, тряся Ванькину руку, разразился тирадой вопросов:
– А-а-а, так вы из столицы! Чем там занимаетесь и где работете? Вы за импичмент Грея Дэвиса? Как там поживает кандидат Шварцнеггер? На выборах губернатора будете за него голосовать? Любите «Сакраменто Би»?
Будучи убежденным республиканцем, Ваня не любил продемократическую «Сакраменто Би» и уж совсем не переносил либеральную «Эл-Эй Таймс». Говорить корреспонденту о своей конторе совершенно незачем, а губернатора живьем (тогда это был еще Пит Вилсон) он видел лишь один раз на вступительной речи какого-то совещания федералов и силовых структур штата. Значит вместо ответа будем воду лить:
– Из столицы, из столицы, хотя это большая деревня по сравнению с соседним Сан-Франциско или вашим Лос-Анжелесом, разве что у нас понатыкано всяких официальных заведений. Работю в морге, занимаюсь экспертизами, как поживает губернатор – понятия не имею, а «Сакраменто Би» читаю по утрам.
Толстячок удовлетворенно хмыкнул в свои пышные усы:
– Тогда скажите, как вы, человек с медицинским образованием, а следовательно гумманист относитесь к тому, что каждый день гибнут наши солдаты. Вы только подумайте – если так пойдет, то после взятия Багдада потери уже зашкалят за сотню человек! Какой кошмар!
– Не «уже», а «всего».
– Вы циник!
– Да нет, хотя… может быть. Знаете, танатология цинизму быстро учит.
– Танато… что?
– Наука о смерти и трупах. Вы вот из Лос-Анжелеса, давайте я вас циничной статистикой потешу. Будем считать, что за активные действия до взятия всего Ирака лягут двести человек. Предположим, что и после взятия в год еще по полтыщи убивать будут. Теперь возьмем мирную жизнь одного района Калифорнии – вашу родную Каунти Лос-Анжелес. По этому району около 160 смертей в день. Понятно, что большинство – естественные. За год это будет около шестидесяти тысяч. Из них убийств около двух тысяч. Не мало. А вот самоубийств в вашем городе на треть больше! Уже получается около трех тысяч. А теперь такая вот любопытная деталь – каждое третье самоубийство совершается лицом нетрадиционной сексуальной ориентации. Значит все наши боевые потери за год не превысят количества добровольно обглотавшихся таблеток тоскующих лесбиянок и повесившихся фрустрирующих гомосеков в одном, пусть и большом, городском районе! Я не гомофоб, просто к слову пришлось…
– С вами невозможно разговаривать!
Толстяк демонстративно отвернулся, а Ваня принялся за дессерт.
Вдруг в столовую палатку влетел Ланке и еще пара военных. Раскрасневшийся Дэниел подбежал к Айвану и склонившись к его уху что-то зашептал. Вся палатка как по команде замолкла – у журналистов на такие мелочи глаз наметанный. Словно в отместку соседу-толстяку, Айван довольно громко бросил:
– Русские, говоришь… Третья Мировая… ОК, побежали!
Айван рассовал по карманам пару баночек «Кока-Колы» и пулей вылетел из-за стола. Выходя он увидел, что вся репортерская братия застыла словно по командае «равнение на выход», а толстяк из «Лос-Анджелес Таймс» с досадой покусывает губу. «А вот не надо плеваться в потенциальные источники информации», – ехидно подумал Ванька и нырнул за полог, хотя от того, что он узнал, настроение изрядно подпортилось. Ланке затолкнул Ивана в свою машину. По плотным люкам и толстенным слоем «шрукатурки» за броней, похоже ездил он на обычном вездеходе хим-рад разведки. Следом туда же влезли его спутники. Ланке молчал, говорили в осном они. Новость оказалась крайне неприятной – совсем недалеко, всего миль 60 на северо-восток под огонь попала колона русских дипломатов. Пока Ваньке ничего делать не предлагалось – предлагалось всего лишь захватить экспертный минимум для первичной CSI, от фотоаппарата и рулетки, до стерильных мешочков для образцов и вещдоков, и с этим барахлом срочно погрузиться в вертолет. На вертолете его доставят в некое место, где надо просто сидеть и ждать команды – он может сгодиться как русскоговорящий спец, и как «сторонний» эксперт, если там дело уж очень серьезное. Короче – привезем, и сиди, пока не позовут. В конце Ланке плоско пошутил:
– Ну наконец-то у нас настоящая работа появится. Небось Путин уже запустил на наш кэмп русский подарок. Я имею в виду «Тополя» или там «Сатану» с термоядерной боеголовкой.
Конечно все понимали, что Путин ничего не запустил, но смеяться почему-то совсем не хотелось. Подъехали к Ванькиному тюку. Ланке вытащил здоровенный нож, что у него, впрочем как и у всех разведчиков, болтался на голени, хотя в химразведке такое скорее больше для понту, чем для дела. Порезали пластик, и Ванька тут же нырнул в свою кучу, лихорадочно вспоминая что и куда он засовывал, и что следует взять Наконец набил довольно приличную сумку, дполнительно взял спесимен-кейс (
Ваньке изредка приходилось летать на обычных «цивильных» вертолетах, обычно на комфортных «Спиритах» и элегантных «Беллах», из тех что популярны у полицейских и телекомпаний, и разок на маленьком «Робинзоне». С «Блэк Хоком», конечно, не сравнить – здесь удобства нулевые, грохот страшный. Кое как сели на малюсенькие откидные креслица, считай задницей на пол, между ног зажали свои чемоданы, а в остальном, как ковбои на родео – разве что тем с бычков на землю падать пониже будет. Мелькнуло шоссе, вертолет пошел в облет багдатской «околицы». А вот еще одна дорога… Ваня развернул карту Багдада с пригородами – похоже это Десятое шоссе, что идет на запад в сторону Феллуджи и дальше в Сирию. На дороге виднелась громадная военная колона, кое где дымы от подбитой техники и сама техника, в одном месте так даже очень много. Какой-либо суеты, оцепления, специальных скоплений народа или любых других признаков ЧП, с воздуха они не заметили, хоть и летели давольно низко.
Вертолет сел на какую-то площадку, похожую на иссушенное футбольное поле. Может когда-то это и было полем. Невдалеке здание, похожее на школу, рядом какие-то заборы. Под забором сидит пехота, сквада два, пожалуй. Майор и Айван вытащили свои чемоданчики, а пилот им махнул рукой в направлении, куда следует идти. Едва они вышли за винт, как вертолет оторвался от земли и по косой ушел, скрывшись за строениями. Солнце пекло вовсю, и когда подошли к солдатам, то под бронежелетом уже пощипывало от пота. К майору, с каким в пути Айвван так толком и не познакомился, узнав только, что зовут его Джоу, подскочил сержант. Коротко доложил ситуацию, посоветовал из-за забора по напрасну не высовываться – впереди подозревают снайпера. Майор спросил, есть ли безопасное место в теньке. Пригнувшись, пошли за сержантом. Метрах в пятидесяти за забором оказалась небольшая постройка из саманного кирпича, а в ней еще человек пять солдат и комвзвода – похоже арьегардный наблюдательный пункт. Спросили обстановку. Да ничего вроде обстановка, прямой опасности нет, так, одни предположения. Нашли поломанный стол на трех ножках и пару каких-то стульев-развалюх. Задача у роты оказалась крайне простой – контролировать дорогу через эту деревню и сидеть тут до темна, что текущий момент вполне совпадало с задачей эксперта – тоже сидеть, пока не позовут или не заберут.
Майор подтащил стол к окну, вместо поломанной ножки наложил кирпичей и поставил свой чемодан. Открыл его – вроде какой-то приемник-передатчик спутниковой связи, в крышке компьютерный экран, рядом уложены цифровой фотоаппарат и видиокамера с набором объективов, наушники-микрофон и небольшой кийборд. Стала понятной неразговорчивость майора – скорее всего парень из военной разведки, но только уже не из какой-то там рад-хим-мед, а настоящей. Пощелкал чего-то на компе, покрутил чемодан, настраивая крышку под какой-то угол. Потом неожиданно позвал Ваню к себе:
– Айван, вы случайно. никого из этих не знаете? Может видели какой фэйс по Ти-Ви или встречали в какой русской печатной периодике?
На экране одна за другой стали появляться фотографии. Только одно лицо показалось знакомым.
– Вот это лицо где-то видел. До войны еще, если памать не изменяет, то по арабскому телевидению. Хотя может путаю чего. И кто он, честно сказать, не припомню.
Поделиться книгой: