Приехали в расположение, и Иван сразу понял, почему Шрек так переживал за место в «Хаммере» – сбоку Шрековой палатки под маскировочным тентом на брезенте лежал здоровый пулемет, а рядом ящики с лентами, которые какой-то солдатик, видимо тот самый упомянутый водитель, старательно переупаковывал в специальные кейсы. Плюс две здоровые гранатометные трубы и реактивные гранаты к ним, личное оружие, палатка, тент, жрачка, вода и громадное количество канистр с бензином. Да, тут особо на комфорт рассчитывать не приходится. Не теряя времени сходили на склад, где Шрек быстро выдал обещанное, заставив расписаться на многочисленных бланках. Забавное дело – шмотки, рюкзак, спальник и ботинки стали полной Ванькиной собственностью, возвращать нужно было только броник и каску, да и то… Как бы это сказать, если по срочному не перекомандируют кому-нибудь другому под опеку, а то пойдет имущество под безвозвратные потери, такое списание проделать проще, чем акт передачи. Все же на войне хозяйственник любой армии мира похож – чуть какая нестандартная ситуация с имуществом, сразу «боевые потери». Моментально разгорелся аппетит на военное барахло. А можно очки? Можно! Только не ночного видения, а обычный пластик. Че стесняешься, «пиджак» – бери, пока дают. Очки класс – желтого цвета как у лыжников (защита от ультрафиолета, нет, не солнечного – от лучей лазерной наводки), дакроновые, прочные, тип 20/200 (выдерживают попадание двадцатиграммового шарика на скорости 200 миль в час, что около 80 метров в секунду). Ну давай. Все вроде, большего на халяву ничего не светит, и так баул поднабил.

Когда вернулись, Шрек вплотную занялся «Хаммером». Утрамбовал все барахло внутрь салона и назад, в подобие маленького кузова. Неупакованным осталось только самое необходимое, чтобы переспать ночь. Под конец занялись оружием, его ничем заваливать нельзя. Гранатометные трубы Шрек привязал на крышу по бокам, а пулемет поставил на специальное крепление, где зеркало заднего вида с левого боку перед пассажирским креслом, и где он сам намеривался восседать. По утру оставалось только свернуть маскировочный тент и палатку, а личные рюкзаки прицепить спереди. Вид у машины стал несколько пиратско-мешочный и опереточно-грозный. Затем всей гурьбой пошли в столовку опять топтаться в очереди. В этот раз нудное топтание скрасилось отменным ужином – перед выходом явно сварганили нечто специальное, дополнив ужин куском барбекю (говядины в сладком томатном соусе, жаренной над углями на решетке). В этой щедрости чувствовались предстоящие сплошные сухпайковые дни. Среди сотен жующих рыл разных рангов закрытая военная информация, например точные сроки, храниться не может в принципе. Очень скоро Ванька узнал, что выход состоится завтра в шесть-пятнадцать вечера. Значит следующую ночь спать не придется, а выпадет ли шанс вздремнуть днем остается большим вопросом. Скорее всего не выпадет. Поэтому надо хоть сегодня выспаться по максимуму. Почему для выхода выбрано такое время, весьма неудобное во всех отношениях, Иван так и не понял. Единственной версией оставалось сокрытие маршрута колоны в первый походный день, точнее ночь, потом вроде пойдут нормально, светлым днем.

После ужина Шрек собрал своих подчиненных на коллективную головомойку по какому-то неведомому поводу. После головомойки прибежал Роджер, солдат-водитель, и попросил Айвана присоединиться к их общему мероприятию, где командиры давали последний инструктаж. Инструктаж оказался весьма специфическим, некоторые общие правила, например поведение на остановках, отношения с местными жителями и правила оправления естественных надобностей, оказались весьма полезными, но большую часть напутствий Ваня так и не понял. Абракадабра, типа «джи-эй-восемь дать приоритет на ай-два, а потом всем шестым тягачам выходить только под си-эс-пять», для стороннего уха была немногим более понятна, чем вавилонская клинопись, но военные уверенно качали головами с серьезным видом полного согласия с этими номерно-аббревиатурными заклинаниями.

Наконец разошлись по палаткам, а вскоре громкоговоритель продудел горном отбой. Лагерь замер, через тонкий палаточный нейлон слышно было лишь покашливание часового, да звон проволоки, за которую похоже тот периодически цеплялся своей винтовкой. Возле палатки что-то негромко застрекотало. Похоже на сверчка, но не сверчок. Наверное какое-нибудь неведомое насекомое. Вскоре тепленький Кувейтский вечер сменился весьма прохладненькой пустынной ночью. Ване стало зябко лежать на спальнике, холодок заставил залезть внутрь. Сон не шел. Наверное сказалась вчерашняя пьянка, усилившая своим похмельем тревожность перед предстоящим мероприятием. Оно конечно занятно быть пассажиром и зрителем на войне, но черт, пули то зрителя от участника не отличают. Прав был Шрек – его, цивильного, так пожалуй на мушку первого постараются взять. Подобные мысли душевного покоя не добавляли. Вот Шреку хоть бы хны – дрыхнет, как под наркозом. А Роджер вертится, видать тоже не спится. Сколько же лет ему? Наверное девятнадцать, ну двадцать, не больше. Пацан еще в принципе.

Роджер сопя стал осторожно вылезать из палатки. Видать он очень боялся наступить на морду дрыхнущего Шрека, который изобрел свой собственный способ «укладки личного состава» – головой к выходу, мол если что, то выскакивать будет быстрее. Наконец Роджер вылез, негромко грюкнул пустым ящиком, а потом щелкнул зажигалкой, видать сел под тентом покурить. Уже много лет как некурящему Ване внезапно очень захотелось сигарету. Также старясь не шуметь, он полез вслед за Роджером. Тот безмолвно протянул пачку и опять чиркнул зажигалкой. Ее слабенький свет озарил другой пустой ящик и неведомого стрекотуна на нем. Такого Ваньке еще в жизни видеть на приходилось – на ящике сидела маленькая, с палец величиной, плоская ящерица, удивленно уставившаяся на огонек громадными черными глазами. Лапки у ящерицы были тоже странные – вместо привычных коготков они заканчивались какими-то бляшками, да и по виду больше всего напоминали миниатюрную человечью пятерню. Ящерица высунула язык и протерла им свои глазищи, как очки салфеткой. Ванька хмыкнул – никогда не подумаешь, что есть в мире поющие по ночам ящерицы с ножками-ладошками, облизывающие свои глаза! С непривычки после первой затяжки закружилась голова, аборигена пришлось согнать с ящика и усесться самому.

Ни слова не говоря, Роджер затушил бычок и полез обратно. Ваня оказался в одиночестве. Сигаретный дым, весьма противный после долгой завязки, внезапно вызвал дежавю советского периода – в голове почему-то закружились официозные заклинания на русском языке «свято выполнить интернациональный долг». Хотя «свято» пожалуй не из той оперы. Из присяги это на верность Вооруженным Силам Советского Союза. Нет Союза, нету и верности ему – давным-давно кончилась в виду исчезновения объекта обожания. А интернациональный долг… Какой, в задницу, еще долг. Никто никому ничего не должен – сам согласился. Вот Ирак воюем, за свободу вроде. Только иракцев спросить забыли, этим-то точно нужна эта свобода, как собаке пятая лапа… Или как афганцам социалистический строй. Римляне мы. Нагнали легионов усмирять дерзящих Сенату и Цезарю. Опять же патриции в волнении, а плебеи в гневе за Септембер-Иллэвэн. Хотя к Ираку 11-е Сентября не клеится, но индульгенцию вроде дает. Ладно, ну их, эти философии – спать надо. Ванька забрался в палатку, твердо решив заснуть. Вместо дрянных мыслей он будет просто считать звездочки на воображаемом черном небе. Старый полицейский прием сработал, и уже через минуту пришел сон.

Утро началось классически по-военному. Репродуктор отгорнил побудку, личный состав побежал делать зарядку. Бежать с личным составом совсем не хотелось. Пользуясь всеобщей занятостью укреплением собственных организмов, Ваня схватил туалетные принадлежности и поспешил в умывальник. Вода оказалась ломяще холодной, а ведь вчера после обеда была противно горячей. Эх, невозможно впрок выбриться. Хотя зарости щетиной на войне не самое страшное, но все равно неприятно. Зубы то почистить возможность точно будет – воды припасли достаточно.

Вернувшись к палатке Ваня застал Шрека за удивительным занятием – тот понаставил из камешков пирамидки и пулял по ним из здоровенной самодельной рогатки. Причем относился он к этому занятию не по-детски серьезно, да и рогатка была сделана весьма добротно. Конечно где-то в глубине каждого мужика сидит все тот же шалопай из детства, но у Шрека этот шалопай похоже сидел на самом мелководье его души. Ванькино появление совершенно не смутило сержанта Бойла. Тот мастерски снес последнюю пирамидку и услужливо протянул рогатку эксперту, с намеком не желаете ли развлечься. Айван развлечься пожелал и развлекался минут десять, пока Шрек ходил умываться. Потом свежевыбритый и блестящий чистотой майор-сержант опять застроил подчиненных, правда застроил весьма вольно – просто собрал в кучу. Одеты были кто как, кто вообще в майке или с голым торсом. Коротко дал последние инструкции и приказал сразу после завтрака собирать палатки и паковать рюкзаки. Затем сходил к начальству – ему предстояло взять машину и вместе с Айваном съездить в Муфахазат Хавалли (дальний район Кувейта), домой к Муфлиху. Рядом замелькал Роджер, своим жалобным взглядом просясь с ними. Однако Шрек его не взял, перед выходом конвоя всякий выезд за пределы части строго контролировался. Вторым военным с ними поехал какой-то капитан, видать специально приставленный как надзиратель. По коллективному заключению завтрак решили пропустить. У Вани оставалась пара сотен кувейтских динаров (больше 600$), а на такие деньги был соблазн хорошо откушать в каком-нибудь приличном ресторане, насладиться на прощание арабской экзотикой.

Однако мечтам о ресторане сбыться не удалось – дома у Муфлиха был накрыт роскошный стол в самом классическом местном варианте. Низкий резной столик черного дерева и подушки вокруг. Центральное блюдо это курица с рисом. Напоминает плов, но не плов – рис с юшкой, а кушают такое «зачерпывая» его кусочками хлеба-лепешки, похожей на кавказский чурек или армянский лаваш. Затем отварная говядина и прессованый сушеный творог из верблюжьего молока. Он похож на татарский курт, но не такой острый и намного мягче. Затем тушеная баранина с травами. Затем затар – мука из какой-то зеленой травы (не долбит, но бодрит похлеще кофе!), в которую насыпают жаренных сезамовых семечек и добавляют оливкового масла. Эту кашицу, кисловатую на вкус, жрут той же лепешкой. Ну а потом сладости. Разные и много, большинство чересчур приторные. Под конец вяленные финики. Ну и в заключение, конечно чай. Но перед чаем кофе. Похоже, что кувейтцы пьют крепчайший кофе в мире – кофеин на дёгте. Правда пьется такое из крохотных серебряных стаканчиков, а не чашек. Вообще у арабов в культуре чувствуется отсутствие алкоголя – он замещен возбуждающими напитками. Загадкой остается, как эта нация не страдает массовой бессонницей, гипертонией и перебоями сердечного ритма.

Посидели минут сорок, наелись до отвала, пора назад. Жена Муфлиха, до селе традиционно скрывавшая лицо и лишь изредка мелькавшая перед гостями, вышла из своей половины без лицевого покрывала. Худая и какая-то не по-арабски бледная, она чем-то напоминала православную монахиню в своем черном одеянии. Ее хиджаб (головной убор) траурной рамкой окружал длинный овал лица и подчеркивал нездоровую белизну, вызванную скорее всего какой-то хронической анемией (малокровием). Она эмоционально разрыдалась, что-то громко причитая по-арабски, истерично замахала руками. Сцена прощания была несколько средневековая, но чувствовалось, что женщина плачет вполне искренне. У мужа тоже глаза на мокром месте, тот быстро схватил свои пожитки и пулей вылетел во двор. Видать решил скрыть национальный признак эмоциональной лабильности от сконфузившихся иностранных гостей (у самих арабов вопли-плач по любому поводу дело вполне социально приемлемое).

Муфлих оказался настоящим потомком пустынных кочевников: надо отдать должное его аскетизму – с собой он взял совсем небольшую сумку, где было только самое необходимое. Такое чувство, что мужик собрался не на месяцы в другую страну, а так, на одну ночь к знакомым. Шрек одобрительно глянул на его багаж, видимо вспоминая Ванькины баулы. Офицер взял сумку Муфлиха и виновато опустил глаза – по инструкции надлежало сделать полный досмотр вещей. Щадя чувства домашних, эту обязательную процедуру решили провести в машине, подальше от их глаз.

Когда добрались в часть, то городок было не узнать. За три часа он исчез, и на его месте стояли лишь колоны навьюченной по-походному техники. При том, что кое-какое боевое охранение имелось, все же общий вид был относительно мирный («Брэдлей» мало, а автоматические гранатометы и пулеметы не особо заметны на фоне тягачей, наливников, грузовиков, контейнеров и тюков. Исчезли даже туалеты, а у оставшихся образовались прыгающие очереди страждущих. Исчезли и бетонные заграждения – вместо линий и лабиринтов сейчас они являли собой подобие древних вавилонских зиккуратов, этакие грубые ступенчатые пирамиды из щербатых разномастных плит. У этих монументов торопливо сновали механические рабы – рогатые погрузчики, жирафоподобные краны и другая подручная техника. Остатки «пустынных авеню» и «песочных стрит» выдавали только оставшиеся кое-где флажки и грунтовые улицы-дороги с пыльными натоптанными «тротуарами» между рядками-квадратиками когда-то стоявших палаток. Сержанты растянули личный состав в длинную цепь, вооружили их полиэтиленовыми кульками, и те неспешно брели по территории, прочесывая ее от бумажек и иного оставшегося мусора. Небольшие кульки заполнялись быстро, и солдаты по цепочке передавали их. В результате на фоне синего неба и желтого азиатского горизонта выросла куча. Пластик был слегка желтоватый, цвета «слоновой кости», на мешках имелись черные круги, а под ними чисто белые надписи. Когда собрали весь мусор, то зрелище этой кучи стало здорово напоминать грозную картину Верещагина «Апофеоз Войны» – куча черепов в пустыне. Когда-то грозный Тимур складывал пирамиды из голов поверженных врагов. Американский военнослужащий в своей массе о Тимуре не знал и полотен Верещагина не видел. Оно и понятно – если смотреть из Америки, то до Третьяковки ровно полземли, а вся мировая история у нашего среднего обывателя обычно событиями не изобилует: были обезьяны (или по выбору Адам и Ева), потом египтяне, потом Колумб, Моника Левински и Президент Клинтон. Сейчас вот Буш-младший и война. Вскоре на верхушку мусорной кучи уселась пара здоровых ворон. Сходство с Верещагинскими черепами оказалось полным, и Айван бросил шутку: «Шрек, дай бинокль, от пыли не разберу, что там у вас наложено, похоже куча черепов». Ближайшие солдаты захихикали, тыкая пальцами в кучу, и по цепочке полетела шутка, как «сивик» лопухнулся, посчитав лагерный гарбич (мусор) за человеческие останки. Хотя каждый отмечал, что издалека очень похоже – черные глазницы и белые зубы на круглых мешках-черепах зловеще улыбались уходящим воевать солдатам, словно провожая их в неизвествное своим гротескно-мусорным оскалом.

Глава 15

На фоне всеобщей суматохи Ванька поймал себя на мысли, что ему абсолютно нечем заняться. Муфлих напротив, вроде был рад такой ситуации – он залез на заднее сидение и задремал, совершенно отстранившись от внешнего мира. Ваня какое-то время ходил хвостом за Шреком, пока тот не отослал его к своему «Хамви». Перед построением в походную колону у Шрека оказалось дел невпроворот. Точнее не дел, а слов – тот бегал от машине к машине, что-то спрашивал, что-то приказывал, о чем-то инструктировал, чему-то поучал. Сидеть рядом с храпящим Муфлихом быстро наскучило, да и логика подсказывала, что насидеться они еще успеют вдоволь. Ваня решил последние минуты побыть на ногах – просто постоять снаружи, облокотившись на капот. Рядом стояла какая-то военная машина с открытым верхом. На этой машине был установлен спутниковый приемник со смешной антенной, некий хлипкий гибрид обычной тарелки, веера и паутины, а рядом с ней небольшой автоматической гранатомет МК-19, напоминающий смешную пушку с большим кейсом гранат сбоку. У этой штуковины сидел молодой высокий солдат и что-то там пытался поддеть отверткой. Отвертка сорвалась и глубоко царапнула солдата по пальцам. Солдат неожиданно изрек:

– Тьфу, бля!

Звукосочетание для англо-сакса весьма не характерное, зато очень уж родное для Ивана. Он внимательно посмотрел на солдата. Обычное лицо белого человека, сильно опаленное пустынным солнцем, однако есть в нем необъяснимое нечто, что выдает славянина. Если русский русского на улице в Америке отличает почти безошибочно, то отличить соотечественника в униформе обычно куда сложнее. Здесь же ошибки быть не может:

– Во, бля! Are you Russian?

– Здрасьте. А вы кто?

Солдат ответил на чистом русском и удивленно уставился на Ваню. Его недоуменная физиономия четко обрисовала взаимную ситуацию – встретить гражданского русского в американской военной колоне ему было куда невероятней, чем Ване встретить русского Джи-Ай (GI – government issue, буквально «казенная собственность», шутливое название американского военного).

– Я… Я, это… Я со Шреком. Вольнонаемный эксперт. Командировочный, в смысле.

– Откуда? Из России, что ли?

– Нет, из Пентагона. Вообще-то из Калифорнии. А вы… ты, в смысле?

– Сёрджи. Из Бостона. А до этого из Вологды. Семь лет, как из Вологды, пацаном еще уехал.

– Ну, что ж, Сергей, будем знакомы. Ваня, Айван по-местному.

– Тихо! Не орите так «сергей» – щас ребята смеяться начнут. «Сэр Гей» – «господин гомосек»! Лучше Сёрджи.

– А еще наши тут есть?

– Да полно!

Сергей-Сёрджи жестом позвал Ваню-Айвана к себе на верх, потом снова принялся копаться в своем гранатомете и неспешно рассказывать. В Армии он уже третий год, более пяти месяцев как сидит в пустыне. Служить пошел «по залёту» – сразу после школы его пару раз поймал хайвэй-патруль (американское ГАИ) бухим за рулем, да раз в слюне нашли следы марихуаны… Штрафы платить нечем. Короче, кранты. Или в кутузку, или в Армию (есть такой хитрый трюк, как от незначительных правонарушений избавиться, конечно речь не идет о серьезных преступлениях). Понятно, лучше в Армию. Кормят, поят, деньги платят. Правда воевать приходится. Ну это ничего, повоюем. В принципе жизнью доволен, серьезным стал, на прежние «подвиги» смотрит с усмешкой. Будет ли продлевать контракт, еще не знает – от сидения в пустыне появилось желание закончить колледж на что-нибудь такое житейское, констракшин там какой (строительное дело) или ремонт кондиционеров. Ну а там можно и свой бизнес попробовать, хотя по сравнению со службой такое дело хлопотное, конечно. На механика его уже Армия выучила, так что на гражданке он по любому не пропадет.

Что касается соотечественников – да тут целая дружба русскоязычных народов! Есть даже офицеры, но больше солдат – в основном подросшие дети последней волны эмиграции. Бесспорно, в Группировке самым известным русским был Илюха Басюк – командир небольшого подразделения полевой почты, ну а почтари на фронте, сами понимаете – кладезь контактов. Любое славянское имя на конверте не минует глаз его. Вообще братья-славяне службу тащат неплохо – мало кто в рядовых-прайвитах задерживается. Ну, кто по технике шарит, тот в петти-офицеры уходит, а кто усердием берет, тот просто в сержанты пробивается. Много русских у маринов, видать сказывается национальная тяга к рукопашному бою и восточным единоборствам. Хотя «русаки» раскиданы по всем родам войск, даже в авиации есть. Вон у соседей вообще хохма – оба «русака» совсем не русские, хотя их так все называют. Рядом на аэродроме служат Акоп-армянин и Гена-хохол. Акоп рулит на заправщике, а Гена «девяностопервый код» – вертолетный парамедик-фельдшер, уже весь Ирак облетал. Правда между собой ребята говорят в основном по-английски, когда русский твой третий язык после родного и инглиша, то забывается быстро. Чего еще интересного? Молдаване есть, эти русский еще помнят. Даже есть один знакомый русскоязычный еврей-артиллерист из самого легендарного Брайтон-Бич, что в Нью-Йорке. Вот те и анекдот – Давид Закс, первый лейтенант, командир гаубичного расчета. Не совсем понятно, как его мимо юрфака или стомата прямо в Армию занесло, но воюет мужик вовсю, его часть одной из первых ушла в Ирак. Из азиатов, выходцев из бывшего СССР, за все время Сергей встречал лишь одного узбека в американской форме – давно это было, еще в Штатах. Тогда мужик по срочному собирался в Афганистан переводчиком. Кто он, и где он сейчас, без понятия.

Иван слушал Серёгины рассказы и невольно думал, почему Шрек не сказал ему ничего о соотечественниках. А потому, что ему полностью наплевать, кто ты. Испанский акцент его смущает ничуть не больше русского-украинского (последние для американского уха звучат одинаково). Гринкарта есть и добре (удостоверение вида на жительство). Землячества получаются формальные, а командирам важно лишь одно – как его солдат службу тащит. Однако один случай с русским в Американской Армии прогремел не только на всю армию, но и за ее пределами. Случилось это примерно через месяц после начала 2-й Иракской войны. Если уж быть точным, то русский был по национальности чистым белорусом (этот каламбур не охота даже в кавычки брать), ведь проживал он до эмиграции в самой русской Москве. И смех и грех – вначале комичная история, потом героизм, а потом дело в Федеральном Бюро Расследований, ну а потом орден с перспективой натурализации по высокому ходатайствованию. Уже после Ирака Ваня узнал эту историю. Вкратце дело выглядело примерно так:

Под расцвет Перестройки, сиречь закат Советского Союза, в БССР (старики помнят, что тогда так Белоруссия называлась), в городе Пинске жила многодетная семья Гмыров (или Гмыр, трудно такую фамилию склонять). Были они не то адвентистами, не то баптистами, короче верующими, которых Америка охотно принимала. Вот взяли они всей семьей, да эмигрировали. Ну и Юрка Гмыр с ними – один из сыновей младшего школьного возраста. А в столице той же БССР, в городе Минске жила другая семья Гмыр (Гмыров?). Вероисповедания они были вполне атеистического и по своему составу совсем советские – малодетные. Папа, мама и один сын – другой Юрка Гмыр, тоже вполне младшешкольного возраста. Юра Пинский Юру Минского едва знал, хотя их папы друг другу приходились родными братьями. Приехал, значь, белорус Юра Пинский в Америку и пошел в американскую школу. А папе Юре Минского чего-то под руководством Батьки-Лукашенко не понравилось, и тот подался в Россию – в самую Москву, ну и семейство с собой прихватил. Пошел, значит, белорус Юра Минский в русскую школу. Год за годом, вот нашему Юрке Минско-Московскому паспорт получать. Паспорт дали вполне российский, хоть тот и белорус. Бах, а вот и выпуск, а вот и в армию призыв. В Российскую Армию. Туда почему-то Юра не захотел (причин не знаю).

Решил Юра Минский от армии закосить. Уж как только он не косил. Под конец оказался чуть ли не в бегах – уехал в свою Белоруссию. Пожил немного, и почему-то там ему не понравилось. Решил тогда он в Россию вернуться, где сроки всякой законной отсрочки давно вышли. Захотел тогда Юра Минский дожить свой призывной возраст в каком-нибудь другом спокойном месте и тут вспомнил про родственничков в Америке. Ну американские посольства молодых людей не шибко то пускают, поэтому Юра Гмыр-Минский написал Юре Гмыр-Пинскому, своему двоюродному братану, о небольшой такой просьбе – сделать ему приглашение на конференцию «зеленых студентов». Есть такое сборище шибзиков по охране окружающей среды. Надо сказать, что заокеанский тёзка школу тоже закончил и пошел в колледж, ну а в американских колледжах каких только сборищ не бывает – хоть зеленые, хоть голубые, хоть розовые. Сделали ему такое приглашение. С этим приглашением все энвайроменталистски настроенные посольские демократы и демократки перед Юрой расшаркались и влупили ему гостевую визу. Поезжай себе на свое экологическое здоровье к нам в гости. Тот и поехал – в гости к братану.

Денег ни у того, ни у другого нет. Тогда американский Юра устроил российского Юру работать на свой соушел секьюрити (номер социального страхования, который имеет каждый житель Америки и по которому добренький Дяденька Сэм отбирает налоги). Проблем почти нет – даже фамилия и имя сходятся. Только одна проблема остается – вторые права получить. Там уже морда американского Юры нарисована, а брательники не так, чтобы сильно похожи, двоюродные как-никак. По местному кузены, седьмая вода на киселе… А раз морда на пластике напечатана, значит и в компьютере DMV такая фотка есть, как есть и отпечаток большого пальца (по малолетству Юра все отпечатки не сдавал, ему гражданство паровозом прицепили, как папа-мама американцами стали).

Истекает полгода Юркиной визы, братан идет в эмиграционную службу и еще раз на погода тезке визу продлевает. Ну тезка работает, за братана налоги платит, а тот доволен – в его пенсионный фонд (тот же соушел секьюрити) денежки капают, пока он грызет гранит науки. Прошли другие полгода, по любому пора российскому белорусу возвращаться. За работой никакими эмиграционными делами он не занимался, все деньги с братаном-студентом просирал на молодые удовольствия, для адвокатов заначки не скопил. Стали братья думать, что же такого сделать. Просрочишь визу и больше в Америку не попадешь, по крайней мере в этом воплощении. Но не перевелись еще самородки на Земле Русской – решили братаны в доморощенного Штирлица сыграть: сделать из россиянина Юры Минского агента-нелегала с полностью легендированным внедрением. А внедрить его решили не куда-нибудь в Мак-Дональдс или в магазин К-Март, а в самое святое – в Американскую Армию. А что, Югославию отвоевали, на политическом горизонте казалась тишь да благодать. Самое время в армии отсидеться, мышц-силенок поднакачать, язык подучить, профессию освоить, да денежек подкопить. А еще один немаловажный плюс – чтоб не мельтешил такой двойник по месту проживания живой легенды, ведь само собой разумеется, легенду то решили взять с американца Юры Пинского, а служить Юре Минскому скорее всего выпадет за границей Америки на какой-нибудь базе. Контракт на четыре года – прелесть, отслужил и можно домой возвращаться, деньги на свою квартиру есть, и возраст уже непризывной. Такой вот «здравый» подход – откосить от армии в рядах другой армии.

Пошли братья-кузены в Департамент Дорожных Средств – то самое DMV (Department of Motor Vehicles), где права дают. А водительские права в Америке это самый главный документ, но там же можно и простое ID сделать (удостоверение личности с картинками – фэйс да отпечаток большого пальца). Как и все отстояли длинную очередь. Подходит Юрка-американец и окошку и с честным взглядом заявляет, что кроме прав хочет он себе Ай-Ди. Тетка за окошком номер его соушел секьюрити на компьютере набрала, Юрина личина на весь монитор и вылезла. Та на фотку посмотрела и спрашивает, желает ли он старую картинку оставить или по новой будет фотографироваться. Да ты что, милая, подрос мол, изменился. Давай по новой. Вот и хорошо – двенадцать долларов пожалуйста, потом заполните вот эту форму и пройдите в другую очередь. Ну двенадцать долларов у братьев было. И бумажку они заполнили, только вот в очередь на фотографирование уже стал не американец Юра, а как вы поняли, Юра россиянин. Другая клеркша бумажку взяла, все данные из нее в свой компьютер перепечатала, компьютер значит шибко умный, с теми данными, что уже в нем имеются сверился (а что сверять то, данные одни и те же). Тетка без всяких вопросов шлеп новую фотку, шмяк новый отпечаток пальца. А там есть специальная программа, которая отпечатки сверяет. Программа та сразу разницу засекла – пальчик не тот. Как всегда на всякого мудреца довольно простоты, клеркша глазок еще раз протерла и второй раз шлеп палец. Опять не то. Бабуля менеджера позвала, такие случаи у них каждый день. Был шрам, сейчас нету, или первый раз картинку плохо сделали, вот комп и глючит. Кому охота в тонкости дактилоскопии вникать? Менеджер свой пасс-код щелкнул, то есть как бы своей властью изменения одобрил – все, дружок, иди отсюда, твое удостоверение, как и всем, по обычной почте придет. Такая вот несложная операция, не надо никаких военно-дипломатических академий заканчивать, долгие годы на закрытых факультетах разведработе и внедрению учиться.

Через пару недель приходит в конвертике новенькое Ай-Ди с фэйсом и пальчиком Юры Минского. А на дворе первое сентября 2001-го года. По-русски День Знаний, дети в школу идут. По-американски дети идут в школу когда угодно и первое сентября самый обычный день. Но новолегендированый Юра, как первоклассник первый раз в первый класс, появился в дверях рекрутмент-офиса. Это так добровольные военкоматы называются. Дали ему там кучу бумаг заполнить. А Юрки люди молодые и ветренные оказались, толи Юра-1 как следует факты биографии своей поленился рассказать, толи Юра-2 их поленился запомнить. Из всей легенды остались лишь номер соушел секьюрити и дата рождения, да и то потому что последняя в удостоверении личности записана. Юра-2 не мудрствуя лукаво честно так все факты своей настоящей биографии там изложил, благоразумно умолчав только о дате въезда в Америку и об иммиграционном статусе, точнее об его полном отсутствии.

Рекрутирующий офицер мужественную Юркину руку пожал, подарил ему кепку-бейсболку с надписью «US Army», и сказал ждать мэйл-кол (mail call, «звонок по почте», повестка). Уж как там контрразведка Юркины анкеты смотрела, если вообще смотрела, остается тайной за семью печатями, но с весьма очевидным фактом – никаких сомнений в Юриной правомочности пойти во солдаты не возникло. Прислали повестку явиться. Юра явился, по русской национальной традиции уже лысый, сознательность проявил и сам подстригся. Военным такое понравилось, завалили они его тестами, от математики до отжиманий от пола. А Юра, ну просто золото, а не рекрут, все тесты хорошо сдал, за исключением английского языка. Пожурили Юру офицеры – надо же, американский гражданин, а так плохо английский знает, но ничего, для рядового вполне сойдет, «упал-отжался» понимает. Зачислили. Уже Юра себе не принадлежит, утром пожалуйте с вещичками, поедем в бут-кэмп (пункт сбора призывников), а там по тренировочным лагерям на длительный бэйсик-трейнинг (американское КМБ,курс молодого бойца). Юра утром заявился, а весь «военкомат» у телевизора завис – наблюдает вполне военное шоу под названием «Применение малых картон-режущих ножей для уничтожения больших стратегических объектов» – в тот день группа арабов, вооружившись такими вот бритвочками, захватила четыре гражданских самолета с людьми на борту.

Двумя самолетами завалили Башни-Близнецы (Международный Торговый Центр в Нью-Йорке), одним самолетом протаранили Пентагон, а один самолет, тоже направлявшийся в Вашингтон на другую цель, упал недалече в Пенсильвании. Приоритетом был Белый дом, небольшой беленький домик в колониальном стиле, где квартируется Президент, ну а если бы с воздуха не разглядели бы, то вторым выбором шло здание Конгресса – большое купольное здание на вершине Капитолийского Холма; там сидят всякие депутаты, и в эту цель промахнуться трудно. Такое вот вполне стратегическое целеполагание определило дальнейшее следствие, анализ курса и записей разговоров, да звонки по мобилам самих пассажиров, приговоренных террористами к смерти. Благодаря звонкам и портативным радиоприемникам в четвертом самолете пассажиры поняли, что выбора у них нет и взбунтовались. Взяли пластмассовые ножички и вилочки из одноразовых обеденных наборов и пошли с ними против арабов и их стальных бритвочек. Навалились кучей и одержали победу. Только вот летчиков террористы сразу убили, самолет выводить из падения некому оказалось. За рубежом крайне популярна другая версия – последний самолет завалил ракетой поднятый по тревоге истребитель. Мол просто и банально – не способен американский обыватель к обычному героизму, а сбить такой самолет с военно-стратегической точки зрения вполне оправдано, пассажиры мертвы в любом случае, зачем ждать дополнительных жертв на земле. Дело хозяйское – каждый верит во что хочет.

Только на счет героизма и патриотических чувств американского гражданина не спешите. Поживите пару лет бок обок хоть с рэднеком-обывателем, хоть с рафинированным интеллигентом-мультикультуралистом. Первый носит ковбойские сапоги или дранную майку, ездит исключительно на старом грузовичке или мотоцикле «Харлей-Дэвидсон», пьет много пива «Бадвайзер» и о своем правительстве и его политике говорит исключительно матюками. Второй ездит на чем карман позволяет, но разбирается в сортах дорогих вин, периодически носит пиджак и галстук, а о политике и правительстве говорит гневными умными словами, но с тем же смыслом, что и первый. Казалось бы, ну какой еще патриотизм у таких вот граждан? Из сказок Голливуда, что ли? Нет, не из сказок.

Патриотизм и любовь к Америке у американца очень сильны, не даром у половины частных домов висят национальные флаги. Можете сделать эксперимент – перед обывателем второго типа полейте дерьмом не американскую политику (это американцы делают больше вас), а саму Америку. Посмотрите на реакцию – вы ему сделали очень больно, действительно наплевали в душу. Перед обывателем первого типа такой эксперимент делать не рекомендуется – потому что больно будет обоим, кому морально, кому физически. Пожив среди американцев, вы вдруг реально осознаете, что вся эта разномастная публика отнюдь не помешана на деньгах, и при самом крайнем индивидуализме, казалось бы полностью исключающем любое бескорыстное действие для други своя, вполне способна к самому настоящему самопожертвованию. Ради бога – никакой фанатичности, никакой тоталитарной «смело мы в бой пойдем». Помилуйте, не Северная же Корея, да и Коран здесь к счастью мало читают. Но сколько случайных прохожих топнет каждый год, пытаясь спасти незнакомого утопающего! Топнут нищие и миллионеры, черные и белые, профессора университетов и мойщики стекол… Сколько пожарников сгорает заживо, вытаскивая из огня полоумную старую бабку. А полицаи? Ангелы, что ли? Не смешите – мент, он и в Африке мент со всякими своими нехорошими ментовскими заморочками. Но частенько лезет американский мент-коп под пули, наплевав на инструкцию меняет у бандитов свой собственный организм на заложников и делает другие какие-то нементовско-хорошие поступки. Не всякий раз конечно, но встречается. Правда тут следует оговориться – в какой-то степени героизм и обычная ментовская пакостность интернациональны.

Поэтому хочется, что бы поверили – четвертый самолет разбили пассажиры. Не потому, что так «красивее», а потому, что так было. Один ФБР-овский эксперт, специалист по крэш-сайтам (crash site expertise – экспертиза мест падений самолетов), уже через час был на месте падения и облазил те самолетные обломки вдоль и поперек. Так как он с Ванькой Доу в приятелях ходил, то инфа достоверная – следов взрыва или иного боевого поражения там не было. Исправный самолет по косой в землю ткнулся. Поэтому относитесь к американскому геройству так же, как русскому или любому другому. Явление редкое и характерное в основном для экстремальных ситуаций, но вполне реальное.

Стоял Юра-2, смотрел со всеми на рушащиеся небоскребы и думал тяжелую думу: «Гады террористы-фанатики! Тыщи невинных людей конечно жалко, но еще жальче, что может быть война. Будет война, а я в солдатах.» Прав Юра оказался, после этой трагедии все спецслужбы вообще на лиц «мусульманской национальности» переключились, а новобранцы в свете новой государственной политике оказались даже очень желанными. Вот те и откосил: не хотел в родную Чечню, а поди в чужой Ирак. Ну не так страшен черт, как его малюют. С того самого дня до ближневосточных боевых действий полтора года мирной армейской жизни прошло. За это время Юра худо-бедно к Американской Армии привык, английский подучил и солдатское дело освоил. В начале думал дезертировать, да рвануть домой в Россию, а потом понял, что хрен редьки не слаще. Рукой махнул, с судьбой смирился. Видать карма у него такая – солдатом быть. Еще пофилософствовал в таком же ключе – рожденный быть повешенным не утонет. На такой вот оптимистичной ноте малюсенький винтик Юрий Гмыр в составе громадной махины Первой Пехотной дивизии пересек ирако-кувейтскую границу.

Война навалилась тяжелым изнуряющим трудом, хроническим недосыпом, грязью, потом и кровью. Порой позиции обстреливали ночами, в основном довольно бестолково. Где-то кто-то погибал, кто-то случайно, кто-то по глупости, но все потому, что война. Правда пока никто не погиб на Юркиных глазах, да и друзья пока все целы. Были ранения снайперами, подрывы на минах, арабские трупы и пленные. Но все как-то стороной, ты вроде не актер в этом театре. Ну пусть актер, и пусть это твой театр, но ты не играешь в этой пьесе. Ладно, пусть и пьса твоя, то ты не выходишь в этом действии. Этакий зритель за кулисами. То есть ты участник, но с тобой такого быть не может. Ощущения безысходности, как при обороне Сталинграда или при наступлении на Берлин ни у кого не было. Как не странно все совсем не так страшно, как в фильмах Спилберга или Бондарчука. Хотя серьезнейший стресс все же чувствовался. Это не злобность или бессонница, это не приступы гипертонии, поноса, невротического тремора или беспричинного страха. Страх есть, но причинный. Страх это война, это враги рядом, это когда чувствуешь, что освобожденное население вполне искренне мечтает тебя убить и желательно самым садистским образом. И убьет, если будет возможность, и поиздевается всласть. А ты наоборот, хочешь остаться живым, получить причитающиеся деньги кучкой, жизнь новую начать. И чтобы тебя не убили принимаешь незамысловатые такие меры – согласованно воюешь в составе своего подразделения, убивая сам. Такая вот простецкая дилемма – или ты его, или он тебя. Третьего не дано, а кто прав, кто виноват, в такой ситуации дискутировать крайне вредно. Результат таких дискуссий всегда один – он тебя. Этому в Американской Армии железно учат: хочешь домой – воюй, хочешь жить – убивай. Честный бой, это где ты победил.

Рядовой первого класса Иури Гмиа (Yury Gmyr) на своем «Страйкере» ушел на боевое патрулирование окрестностей Тикрита. Ну не один, конечно, а в составе патруля из трех боевых машин. Нарвались на засаду. Первым шел легенький «Хаммер», затем «Страйкер», а замыкала колону «Брэдли». За ночь арабы умудрились подкопаться сбоку под асфальт, да засунуть туда пяток артиллерийских снарядов с проводами. В этом месте по обе стороны дороги шли заборы, сложенные из желто-серого сырцового кирпича. Где-то была проковыряна дырка. За этой дыркой, служащей смотровой щелью и прицелом одновременно, сидел араб-партизан с большим заряженным конденсатором, «оператор» электро-проволочной детонации. Фугас сработал под «Хаммером». Взрывом с кузова выбросило пулеметчика, тот кувыркнулся в воздухе, да неудачно приземлился «рыбкой» прямо на голову. Тут и каска бесполезна – по странному повороту головы было видно, что шея сломана, и солдат мертв. Водителя вышвырнуло на обочину, «Хаммер» валялся на боку, а из его окна беспомощно выныривала окровавленная рука, видать третий солдат ранен и самому ему не вылезти.

Патруль встал. За забором что-то мелькнуло, раздалась сухая автоматная очередь. В ответ взвыла ракета, пущенная со «Страйкера», ухнула куда-то в забор, не столько кого-то убить, сколько для общего эффекта. Загрохотала пушка «Брэдли», ее снаряды рвались в сырцовой кладке, обваливая забор неровной синусоидой. В поддержку огрызнулись пулеметы, застрекотали автоматические винтовки. В ответ – тишина. Неужели один подрывник был? Солдаты вынырнули из под брони, кувыркаясь откатились с дороги, залегли. Все тихо. Эх, опасный это момент, в паре с подрывником снайпер может сидеть. Но «Хаммер» разгорается, тут уж не до раздумий. Юра вроде самый ближний… «Эй, Иури! Ну, что, давай бегом. Нырнул, вытянул, мы прикрываем.» Это лейтенант. Значит бегом. Юрий зигзагом бежит к «Хаммеру», за пару метров падает на колени и буквально въезжает под его повернутое брюхо на наколенниках. Не будь их, то ноги бы до мяса стер бы об грубый асфальт. Теперь глубокий вдох. Днище стеной скрывает его от опасного забора. Раз, два, три – резко на ноги! Надо не просто вскочить, а еще суметь вскорабкаться – машина широкая, когда лежит на боку, то дверь высоко. Дверь заклинило, хорошо, что окна большие, да без стекол. Черт, боец в бессознанке, одному не вытянуть. Юра орет на помощь, кладет винтовку и сползает внутрь машины. Кое-как подлез под раненного, положил его на плечо. Вроде жив еще. Это Макс, их сержант. Лицо в кровищи, стеклом посекло. Ну и приглушило его здорово. Тяжелый, зараза, и скользкий. В узком пространстве безжизненное тело удержать никаких сил нет. Ногти загибаются о ткань, царапают ее оставляя белые линии и кажется вот-вот вспыхнут от трения. В пальцах боль, от напряжения мышцы сводит до судорог. Наконец еще один солдат прыгнул на машину. Вдвоем вытянули сержанта, передали ребятам внизу – на крик еще народу подбежало. Теперь бегом к водителю – тоже вроде жив. Напряжение несколько спадает, офицер по рации «кричит вертушку». И тут началось.

Где же эти черти сидели! И сколько их! И как такую кучу федаинов не засекла воздушная разведка… Во истину Тикрит, вотчина Саддама, самый «федаинистый» город. Забор на противоположной стороне дороге в момент озарился всплохами десятков «Калашей». Асфальт зазвенел, из его крупной наждачки посыпались пыль и искры, выбиваемые частыми пулями. Потом с десяток раз гулко ухнуло – гранатометы, драконами выплюнув пламя, саданули длинными дымными ручищами своих ракет-гранат сразу по всей технике. Рисковые ребята, сами под перекрестный огонь засели, но дело сделали – три единицы подбито из одной засады, на тот день рекорд войны. «Страйкер», нашпигованный реактивными снарядами, взорвался первым. «Брэдли» казалось выдержала удар. Но это только казалось – винегрет из стали и алюминия, что составляет ее бочины, далеко не так прочен. Крепок для пули и осколка, но не для РПГ – и вот уже из нее валит черный дым, до взрыва счет идет на секунды.

Открылись все люки, посыпались за броню те, кто не вышел ранее. В этот момент одна реактивная граната угодила в перевернутый «Хаммер», пробив его бензобак. Машина кувыркнулась с бока на крышу и ярко вспыхнула. Юрка остался цел – перевернувшийся корпус гузно грюкнулся в сантиметрах от его морды, а горящее бензиновое облако звездой раскидало огненные протуберанцы по асфальту, зажав Юркино тело в своих клешнях-факелах, но не коснувшись его. Извиваясь как ящерица, он заскользил про меж пламенеющих стен своего «коридорчика» к обочине. В метре лежали тела водителя и сержанта Макса. Водителю, пожалуй, помощь больше не понадобится – залитый горящим бензином и от поясницы придавленный тяжеленным «Хаммером», надежды на выживание он не оставлял. А вот сержант, как и Юрий, прямого огня избежал, но лежал в опасной близи от полыхающих языков, ждующих любого колебания воздуха, чтобы обжигающе лизнуть его лицо. Все еще находясь в полном беспамятстве, Макс тихо застонал от такого жара. Юрка схватил его за ноги и что есть силы потянул к себе. За обочиной был мелкий кювет, наверное и полуметра не будет, а рядом небольшая водотводная труба из тонкого оцинкованного железа, длинною всего метра три. Юрка положил сарджа рядом с этой трубой, а сам пополз за винтовкой. Пока придорожный брустверок, пламя и дым скрывали его от федаинов, прицельного огня по нему не велось, но как только он высунулся из-за своего ненадежного укрытия, то сразу явил для них прекрасную цель. Выползти на дорогу равносильно самоубийству. Юрий откатился назад. Вначале расшвырял за забор все свои гранаты. Потом достал сержантский пистолет и сделал несколько выстрелов по сектору, видимому из своего укрытия. Пистолет в такой ситуации игрушка малой пользы, а патроны как водка – лишь заведись, кончаются быстро. Остался у Юрки один патрон. И тут за забором новая вспышка гранатомета. Опять насыпь свое дело сделала, отгородила от смерти. Граната взорвалась рядом, оглушила и присыпала, а земля казалось хлопнула по животу, содрогнувшись от близкого взрыва. Рефлекторно Юрка впустую израсходовал последний патрон, бахнув в направлении гранатометчика.

Положение до отчаяния безнадежное. Сейчас перезарядят гранатомет или перебегут вдоль забора, где его кюветик будет простреливаться, как мишень в траншейном тире. А ведь у них ручные противопехотные гранаты тоже есть. Если такую сюда швырнуть, то однозначно капут. Юрка положил бесполезный пистолет рядом с сарджем, а сам ногами вперед втиснулся в трубу. Как только уместился, теснее чем в гробу, даже руками не пошевелить – руки пришлось держать вытянутыми за головой. Но такое вот действие оказалось весьма уместным – в овражке, где он только что ползал, бухнула еще одна гранта, опять близко, даже стенку у трубы погнуло, обвалив рыхлый песчаный обрывчик у входа в это ненадежное укрытие. Юру опять приглушило, пыль и песок казалось наглухо забили его легкие, а обвалившийся грунт присыпал его руки у края трубы. Какое-то время он кашлял, потом продрав глаза, пытался выкарабкаться, но тут до него дошла простота положения – пока он сидит в трубе, то скрыт от глаз и находится в относительной безопасности, так как врядли кто из арабов заметил, как он залез в эту жестянку. В такой ситуации самое лучшее тихо лежать не рыпаясь и просто ждать. Юра перевернулся на живот и опять засунул кисти рук в кучу песка, вход полузасыпан как нельзя к стати, и эта куча давала дополнительную маскировку. В такой позе он и замер, уставившись из своей амбразуры-колодца на линию асфальта в паре метров от себя – большего разнообразия пейзажа из его норы не просматривалось.

В это время на противоположной стороне дороги события разворачивались следующим образом. Выскочив из техники, солдаты быстро сосредоточили огонь на ближайшем к ним заборе, так как и случае с Юркой, дорожный бруствер давал им естественную защиту. Так же за забор полетели гранаты, а потом командир дал приказ немедленно перебраться за него – лучше иметь одного противника по фронту, чем оставаться у простреливаемой с обеих сторон дороги. Да и насыпь здесь совсем низенькая. Сразу после взрывов схватили раненных и выскочили за забор. Там нашли всего три трупа, видимо подрывника и отвлекающую группу, на счастье основные силы федаинов засели на другой стороне. Кирпичный забор дал возможность сделать беглую перекличку. Юры нет, как нет никого из тех, кто был в «Хаммере». По мнению солдат, Гмыр погиб через минуту, как откатился с дороги на противоположную сторону – там было два взрыва, а когда прыгали через забор, то с высоты видели и труп. Сейчас это место невозможно просмотреть – загораживается техникой на дороге. Ладно, все ясно – безвозвратные потери, сержант Макс и его двое бойцов из первой машины, солдат Иури Гмиа, да водитель взорвавшегося «Страйкера». Первая помощь раненым и больше ждать нечего – в ста метрах за забором здоровый дом с толстыми стенами, куда более надежная защита. Значит до прихода подкрепления всем туда.

Короткими перебежками добрались до дома. Дом оказался пуст, наверное перед атакой порекомендовали хозяевам убраться. Разложили раненных, заняли оборону. Теперь позиция уверенно позволяла дождаться подкрепления – появления федаинов можно было ожидать только через ту же самую ограду, где минуту назад прыгали сами. Такое тактическое преимущество обороняющегося стало очевидным для федаинов – на штурм дома оне не пошли, однако солдаты из своего укрытия абсолютно не могли видеть, что твориться на дороге, и это арабы тоже поняли. Поняли и воспользовались. В таких случаях партизаны действовали крайне быстро и в основном по одной схеме – большая часть отряда моментально уходит или разбегается, а небольшая часть бежит на место боя снимать кино – бесконечный сериал под названием «Аллах Акбар», собирать трофеи, искать раненых и трупов. Времени у них всегда в обрез – с минуты на минуту появится самолет-разведчик или того хуже боевая авиация или, убежать потом будет трудно. А уж если дотянули до подхода наземного подкрепления, то шансов уцелеть может и вовсе не остаться.

Юрий лежал в своей норе и как мог вслушивался бой, пытаясь понять, что же там происходит. Близкое попадание двух гранат здорово сказалось на его слухе – на фоне головной боли и сильнейшего звона в ушах, реальность звуков стала «ватной», порой даже трудно понять, откуда доносятся взрывы. Что это? Разрывы наших гранат или арабских? Ага, сплошная пальба, скорее всего «Калаши», сухие короткие очереди «двойками», это М-16… А почему вдруг все стихло? Неужели всем конец?! Куда делся патруль? Слух потихоньку восстанавливался – вот уже слышен треск огня на горящей технике. И стон. Юрка понял, что брустверок и труба спасли не одного его – ведь всего в метре лежал Макс, и то что сержант все еще жив, сейчас стало очевидно. Эх вылезти бы, но черт, знать бы что там. Эти раздумья быстро оборвал новый звук – по дороге на малой скорости ехала машина. Явно легковушка и явно не наша. Звук то приближался, то замирал на одном месте, а вот к нему примешались негромкие крики на арабском и хлопанье дверей. Похоже, что арабы для экономиии времени подкатили на место засады на каком-то транспорте, слышалась их беготня с характерным шарканьем ног в их любимых пластмассовых шлепках на босу ногу. Картина дополнялась периодическим металлическими звуками – похоже торопятся подобрать трофеи. Наконец ровно в центре Юркиного «окошка» появилось колесо. Из-за все еще горящей дороги легковушка как могла съехала на обочину. Колесо исчезло, и потянулась красная облупленная бочина, затем заднее колесо. И тут стоп – колесо стало, аккуратно вписавшись в Юркин «видоискатель».

Дверь кажется хлопнула совсем на ухом. Потом арабская речь, смешки. Им ответом и совсем не кстати раздался очередной стон Макса. Арабы возбужденно загалдели. Глухой звук увязших в песке ног, а вот и сами ноги – белые штаны и грязные пальцы выглядывающие из дешевые заношенных сланцев. Кто-то еще шаркает по асфальту. Сколько их? Только трое? Эх, лишь бы из «Калаша» очередь по трубе не дали – эта жесть для пули как бумага. Юрка лежит, не дышит. Кто-то с грохотом прыгнул на трубу, Юркино сердце так предательски заколотилось. Кто-то защелкал сержантским пистолетом, который совсем недавно бросил Юрий. Арабы опять загалдели – очевидно они обсуждали только что прошедший бой. Похоже, что Юрку они искать не собираются – скорее всего по пустому пистолету они «догадались», что найденный раненный и есть тот боец, по которому стреляли из гранатомета, и который отстреливался из пистолета. Потом вдруг раздался громкий смех, и прямо перед Юркиным носом упором на трубу поставили автомат Калашникова с двумя длиннющими пулеметными рожками, смотанными изолентой. Подними руку из песка, и вот оно оружие. Почему-то очень захотелось сделать такое, но только на секунду – моментально вернулся парализующий страх, льдом сковывающий тело.

Затем смех стих, начались короткие споры. Затем опять смех, а потом по трубе что-то гулко застучало, как капли крупного дождя. Вдруг до Юры четко дошла картина того, что происходит снаружи – араб, стоящий над ним прямо с трубы мочится раненому сержанту на лицо. Но теперь вместо смеха раздалась ругань – ругался один, видимо старший. Ругался и поторапливал. Вот двигатель заглушили, опять шарканье ног, потом ключ зашелестел в багажнике, а вот и щелчок – багажник открыли и тот тихонько зашипел, поднимаясь. Понятно, почему ругался араб – ему не хотелось, чтобы его машина мочой воняла. Потом все опять спрыгнули в кювет. За прислоненным автоматом мелькнуло две пары ног, да еще тот, кто стоял на трубе с грохотом слез к ним. Значит точно трое. Негромко звякнули переброшенные автоматы. Слышна возня у сержанта. Похоже обыскивают второпях. Вот схватились и потащили – проплыло две пары ног и полы белых саванов, болтающаяся голова Макса, потом его провисшая задница, а замыкала процессию знакомая пара грязных ступней в сланцах. Юрка уже ничего не думал – казалось за него мысли диктовал скороговоркой какой-то внезапно проснувшийся черт. Да и не горел он геройствовать совсем, а уж любви к своему сержанту вообще никогда не испытывал. Пусть в Американской Армии дедовщины и нет, но вот «сержантщины» сколько хочешь, сколького от Макса за полтора года натерпелся. Ситуация то для Юрки складывается самым благоприятным образом – жив-здоров, ни царапины, да и кажись враги не заметили. Полежи себе полчасика, а как подойдет подкрепление, вылазь спокойно. Так вот, просто и логично, никто тебя не укорит, даже похвалят за проявленную находчивость.

В башке все пронеслось как в компьютере, за доли долей секунды. А потом его комп вдруг «завис» на одной единственной такой простой мыслишке – все арабы тянут Макса, их автоматы за спиной, а самый ближний, так вообще перед Юркиным носом. И еще машина с ключами. И еще большая вероятность, что эти трое и есть «трофейная команда», арабскую тактику уже изучили… Значит это редкий шанс! Дальше мировосприятие пошло как в пелене – мир вокруг побелел и завибрировал от навалившейся на него ярости. Как змея в броске, он что было силы дернулся вперед, а фонтанами выскочившие из песка руки крепко схватили автомат. В момент подобрал ноги и опять с грохотом распрямился, пружиной выталкивая свое тело. Далеко вылезти не удалось – в след за руками с оружием из трубы едва показалась его голова, но этого оказалось вполне достаточно. Арабы завизжали, уже поднятое ими тело Макса глухо брякнулось в багажник. Хорошо, что автомат не на предохранителе, а уж с расстояния в два метра смазать сложно. Длинная очередь пополам сложила двоих арабов, что держали Макса за руки, а вот «ссыкун» в сланцах успел отскочить невредимым и вопя что-то во всю глотку побежал прочь. Юрка бешено заработал ногами и локтями, как насекомое вываливаясь из своей куколки. Благоразумно решил не вставать во весь рост, а согнувшись раком смешными собачьими прыжками добрался до асфальтового края. Там залег, перехватил автомат как следует – прикладом в упор плеча, локоть в землю, и уже прицельно, словно на стрельбище, послал короткую очередь вслед убегающему. На белом балахоне появилась едва видимая точка, араб упал на карачки, его крик перешел в хрип, а потом в кашель. Юра выстрелил еще раз. Без привычки к «Калашу» его локоть соскочил с твердой асфальтовой ступеньки, и он промазал – пули ушли выше, даже не зацепив дорогу. Однако точка на спине убегавшего быстро превращалась в ярко-красное пятно, а через секунды забагрился и рукав его «ночнушки». Федаин еще раз кашлянул, изо рта потянулась длинная тягучая слюна вперемешку с алой кровью. Руки подогнулись, и он неуклюже ткнулся лицом в асфальт. Арабы у машины тоже были живы, ближний постанывал и закидывал руку, пытаясь толи ползти; толи снять автомат. Другой же похоже агонировал – его торс прошило несколькими пулями и одна попала в шею. Оттуда быстро разливалась лужа крови, в которой и лежалo его мелко подрагивающее тело.

Юра боязливо огляделся. Больше всего его пугал забор за спиной, если оттуда вновь явится полчище федаинов, тогда конец. Из замка открытой крышки багажника маняще торчали ключи. Потом он заметил осколки заднего фонаря, разбитого конечно же его пулей. Ему стало досадно, что он мог вот так запросто сам пристрелить Макса. Юра приподнялся. Потом встал и согнувшись шагнул к багажнику. К своему великому удивлению там он увидел своего сержанта, мокрого от крови и мочи, но с широко открытыми глазами, полными ужаса. Юркина пуля прошла через уголок задка легковушки, даже не влетев в багажник. Араб под Юркиными ногами опять застонал и пополз на руках. Чтобы не срикошетить, Юра присел на корточки и выстрелил ему в висок, стараясь держать автомат параллельно земле. По асфальту густо брызнуло содержимое черепа, араб затих, и его тело обмякло киселем. Если не считать потрескивания горящих шин и низкое гудение полыхающих соляры и бензина, то вновь наступила тишина. Юрка поднялся во весь рост и опять заглянул в багажник:

– Сардж, ты как? Сам встать сможешь? Драпать отсюда надо, пошли в салон.

– Иури, помоги… Голова сильно кружится.

Юрка открыл заднюю дверь, достал из замка ключи, затем спустил Максовы ноги из багажника. Тот с трудом встал, упираясь одной рукой о машину, другой о подставленное Юркино плечо, сделал три шатких шажка и наконец завалился на заднее сидение, прямо на Юркину винтовку, которую арабы успели подобрать с дороги. Гмыр бесцеремонно выдернул из-под него свой ствол, затем со словами «получи оружие» сунул Максу «Калаша», а сам галопом оббежал машину и нырнул вниз за двумя другими автоматами. Быстро подскочил к трупам, снял «пушки». У одного никаких патронов не было, а вот у второго он достал из черной самопальной разгрузки четыре полных рожка. Еще связку из двух 30-патронных магазинов он нашел в открытом бардачке, там же лежала тканная арабским крестиком клетчатая головная накидка-"арафатка". Автомобиль, судя по полуистертой эмблемке на руле – допотопный «Ситроен», поклокотал взвизгнувшим стартером, помигал лампочками, но завелся без проблем. Стараясь унять появившуюся в руках дрожь, Юрка тронулся, легковушка дернулась от излишне резко брошенного сцепления и едва не заглохла. От качки Макс почти сразу стал блевать прямо на себя, впрочем он был уже настолько грязным, что куда он блюет большого значения не имело.

Километра через полтора дорога уперлась в перекресток. Макс, куда ехать то? Ну давай направо, только бы подальше от населенных пунктов – появиться двум солдатам в городе, да не то что солдатам, просто белым людям, это верная смерть. Живьем сожгут. Вдалеке показалась встречная. Юрка скинул каску и нацепил «арафатку» – не ахти какая маскировка, но все же. Для верности на колени положил снятый с предохранителя автомат, а свою длинную М-16 ткнул стволом в ноги пассажирского сидения.

– Макс, а ну ложись! Держи пушку на готове – впереди арабы.

Водитель встречной подозрительно уставился на них, но не тормознул, пронесло вроде. Дальше асфальт кончился, пошла пыльная грунтовка, но впереди никого. Макс поднялся и заговорил:

– Спасибо, фелла (дружище)! Что не бросил спасибо. А я знал, что ты в трубу полез. Только очухался – смотрю ты, а потом снова взрыв. Ну я опять в отруб. Второй раз очухался, когда этот урод мне на морду ссал. Я косить решил, что в бессознанке, а то пожалуй сразу бы убили. А ты рисковый боец!

– Ладно, сардж. Потом поблагодаришь. И за арабов, и что из «Хамви» тебя тащил, и что с горящего асфальта стянул… Потом! Ты лучше скажи куда ехать то?

Где-то справа в небе закружился вертолет. Юрка остановил машину, сорвал «арафатку» и выскочил, размахивая руками. Однако вертолет даже не изменил своего полета. Да и бесполезно это – на таком расстоянии заметить бойца в «песочке» очень трудно. Кто летал, тот знает, как форма на пейзаже растворяется.

– Макс, можь вернемся. Можь на засаду уже наши пришли.

– Нет Иури. Прийти они могут только из Сарсарского лагеря или из самого Тикрита. Если первый коптер на баражирожке появился, то еще не значит, что он тебе помочь сможет – рации нет, с ним не свяжешься, а вот на разбежавшихся арабов запросто можно нарваться. Надо на блок-пост выходить. Гони пока прямо.

Дорога была с ухабами и гнать особо не получалось. Поначалу Макс постоянно блевал, точнее просто корчился, блевать ему давно уже было нечем – его организм, много раз вывернутый наизнанку, не оставил в себе даже желчи, зато в салоне изрядно воняло. Иногда мелькали тележки с осликами, иногда пешеходы. Машин на счастье не было, и все благодаря жесточайшему энергетическому кризису, разразившемуся во второй по нефтеносности стране – в войну бензина у частников практически не осталось. Начались сады и проселочные перекрестки между ними. Макс мучительно пытался вспомнить карту. У перекрестка с большой дорогой пришлось остановиться. Что это за дорога? Направо или налево? Тут уже ориентировались по солнцу – надо в Тикрит, на такой дороге точно будет блок пост, если солнце сзади, то Тикрит направо… Вроде…

Через пяток километров сады кончились, и опять потянулась иссушенная полупустыня с редкими колючими кустиками и жиденькими пучками уже успевшего высохнуть бурьяна. Людей практически нет – только кое где мелькнет фигурка у стада овец или коз. От солнца салон накалился как плита, после беготни и пережитого страшно хотелось пить. Изредка пересекали русла ручьев, ровненько засыпанных ярко-желтым мелким песочком. Одинокие глиняные кочки среди мелко-рифленного песка чем-то походили на японские сады камней. Абсолютно все даже без намека на воду. Вот те и Иракский апрель, сухой сезон в разгаре. В Юркиной разгрузке воды не было, все осталось в подбитом «Страйкере», а вот у Макса оказалась одна початая маленькая бутылочка. Сержант сунул ее через Юркино плечо. Тот сделал хороший глоток и отдал пластик обратно:

– На, пей! Только это… Понемногу, а то напрасно выблюешь.

Макс хмыкнул и залпом осушил остатки. Потом нагнулся и стал громко копаться в кусках пулеметных лент, которые арабы также собрали с дороги и накидали между сиденьями на пол. Наконец победно гикнул и достал большую зеленую бутылку. На этикетке арабской вязью что-то хитро написано, формой напоминая лимон. Газировка оказалась противно теплой и излишне сладкой, отдаленно напоминая крашенный зеленкой лимонад с избытком сахара. Жажду такое почти не утоляло.

– Слышь, Макс. А мы Тикрит не проскочили? Похоже этот проселок намного западнее идет.

– Может и проскочили. Тогда, судя по тени, нам надо еще раз на лево.

Свернуть на лево не получилось. У первого перекрестка лежали в шахматном порядке плиты, стояли «Брэдли» и «Хамви». Знак «Стоп», блокпост и спасение. Юрка стащил с головы арабский платок, а Макс снял свою каску и на вытянутой руке высунул ее окно, а потом стал что есть мочи радостно орать. Эффект получился противоположный – солдаты на блокпосту моментально прыгнули за блоки и ощетинились стволами. Унисоном крутанулись башни «Брэдлей». Видя такое дело, Юрка остановил машину, и стал медленно вылезать. Автоматы и свою винтовку он предусмотрительно оставил на сидении – показаться с оружием перед залегшим взводом пожалуй было бы несколько опрометчиво… За ним вывалился Макс. Его все еще шатало, и он, пройдя шагов десять, с матюками в адрес залегших грузно сел на землю. Наконец-то дошло, что это свои – несколько человек выскочили из укрытия и бегом помчались к ним.

Ну а потом. Потом краткие расспросы, обнимания… Потом водички вдоволь, противорвотное Максу, стерильную повязку на его запекшиеся раны. Потом опять рассказ всей истории, уже каждый по отдельности и на магнитофон. Потом нюхание стволов и подсчет патронов, на предмет из чего стреляли. Из М-16 точно не стреляли. Потом писанина, рапорта, росписи. Потом Макса забрали, а Юрку посадили на вертолет и потащили на место засады. Встреча с удивленным лейтенантом и ребятами. Ну и с военным следователем и комбатом до кучи. Пришлось потоптаться до самой темноты. Бесчисленный раз рассказать-показать, втиснуться-выскочить, измотался Юрка по трубе лазить. Наконец добрался до палатки и сразу в сон. Потом утреннее построение, траурный момент с приспущенным флагом по погибшим. Затем пламенная речь перед строем о том какой герой прайвит Гмиа. Потом опять к комбату, тот трясет руку, что-то такое говорит о «Пурпурном Сердце» за спасение командира и о «Геройской Солдатской Медали» за то, что безоружным трех врагов уничтожил, да с захватом трофейного оружия и транспортного средства (Вообще-то в Американской Армии все возможные награды пехотинца можно пересчитать по пальцам одной руки, но Soldies Medal for Heroism, этакий восьмиугольничек с орлом и лентой под Американский Флаг – один из самых почетнейших солдатских орденов; Purple Heart, фиолетовое сердечко с профилем Жоры Вашингтона тоже очень солидно, хоть и дают чаще). А потом…

А потом – суп с котом. Пришла стандартная бумажонка, о том что надо двадцать долларов заплатить. Смейтесь, не смейтесь, а после представления к награде саму медаль покупать надо. Любую. Хоть ничего не значащий значок, хоть высшую награду Америки – деньги на бочку. Пошлое крахоборство после героизма и доблестной службы. Но к наградам такого уровня не в самом Пентагоне представляют, а только с его ходатайства. Ну и немного копают при этом, конечно… Копнули так совсем слегонца и… и получается, что герой то не в Ираке служит, а доблестно учится в Американ-Ривер Колледже на техника-электрика высоковольтных установок. Тот же самый номер соушел секьюрити, даже вот какую-то степуху себе на пропитание давеча попросил. Копнули еще тщательней – в армии его двойник с совершенно другой биографией. Вначале тряхонули того, кто электрик (Юру Пинского), ну а затем и солдата (Юру Минского).

Контрразведка с Ай-Эн-Эс на ушах (INS, Immigration and Naturalization Service – Иммиграционная Службa). По закону такое лицо должно сразу очутиться в тюрьме для выяснения условий внедрения, связей с агентурной сетью, паролей, тайников и явок. Ну а если никакого шпионажа и в помине нет, то тогда по тому же закону следует такое лицо заковать в наручники и отвезти на ближайший самолет, вылетающий в его родную страну – то бишь депортировать. Но с другой стороны, лицо это по-настоящему геройствует за Америку. Плюс имеются прецеденты об индивидуальном, льготном или исключительном предоставлении вида на жительства, а то и сразу гражданства в таких случаях. В общем, всех тонкостей я не знаю. Знаю, что иммиграционный суд состоялся, «дура лекс сед лекс» (dura lex sed lex – «закон суров, но это закон», лат.). Что дура, то дура, американская юстиционная бюрократия впереди планеты всей. Но и сильно офаршматиться Америка не могла – смотрите, какой позор, мы своих героев после геройства депортируем. На суде зачитывали в Юркину пользу любые нюансы. А нюансов выше крыши! Биография честная? Честная! Почти – дата рождения не верно указана. Минск-Пинск, разберись в этой белорусской географии. Один город, наверное на транслите фонетика разная. Контракт выполнялся? Добросовестно! Как так не мог рекрутироваться? Человек изъявил желание – в ответ сказали «добро пожаловать». Сказали бы «на депортацию», может сразу бы и депортировался. А тут даже документ, удостоверяющий личность, сами дали. Пардон, но все это исключительно казенные недоработки. А насчет номера соушел секьюрити… Ну тут уж сорри, виноват, исправлюсь. Хотя там же написано Yury Gmyr, думал, что все нормально…

Короче, за неправомерное использование чужого номера социального страхования на рядового Иури Гмиа (Yury Gmyr) наложить штраф в размере 300$ (трех сотен американских денежек). Все имеющиеся документы аннулировать из-за сомнительных обстоятельств их получения. Далее поменять его иммиграционный статус с «нелегал» на «постоянный житель» (legal resident), и для законного подтверждения этого статуса выписать соответствующий документ (Green Card). За гринкарту опять же 80 баксов заплатите. Все-таки жмоты в наших судах – дали бы сразу гражданство, а то пришлось Юрке на citizenship уже самому подавать, хоть и по льготному, но все равно еще 250$. Далее – присвоить другой номер социального страхования и присвоить кличку Purple Heart Veteran, ведь «геройский пурпур» то Юрка тоже заслужил честно. С американских позиций честно, с арабских, так опять же не пойми как – ворованным оружием. И последняя хохма: по закону любой контракт, подписанный с преднамеренным подлогом, является недействительным. Вот и Юркин контракт аннулировался. Правда причитающиеся по нему деньги полностью выплатили, равно как и зачли выслугу по состоявшемуся факту. На предложение подписать новый контракт Юрка просто фыркнул – мол свое уже отгероил. Да и вообще он от армии косит. Сейчас работают в PG amp;E (Компании Пасифик Газ энд Электрик) два техника, два Юры Гмыра. Кто его знает, может даже с одним дипломом и на один сертификат устроились, ведь по таким делам опыта у них не занимать. В заключение этой главы еще раз штатовский устав напомню – честный бой, это где ты победил.

Глава 16

Песок, песок, песок. Песок и пыль. Песок на зубах, песок в ушах, песок в волосах, песок в глазах, в стволе и затворе; песок в жратве, даже в герметически упакованном сухпае. Пока открываешь – чисто, а как разорвал, то уже с песком. Пыль на оптике, на одежде, на морде, в носу. Козявки черные, палец в нос страшно засунуть. Но больше всего пыли на лобовом стекле. Там она копится до определенной критической массы, а потом ссыпается небольшими лавинками. От пыли все стали дальтониками – цвета исчезли напрочь. Впрочем частичными дальтониками – все что на земле серое, а небо, хоть белесое, но все же синее. Но это когда ветра нет. Когда ветер, то кажется, что нет ни неба, ни воздуха – одна пыль. Аэрозоль из твердовзвешенных частиц, да нет уж, в пыльную бурю по плотности скорее аэрогель. Особой любовью эта атмосферка пользуется у летунов – один вылет и полированный виндбрейкер, маленькое окошко впереди цоколя; становится мутным. А ведь это не стекло – это сверхтвердый монокристаллический сапфир! Да что там сапфир, на их скоростях песок в воздухе точит даже Ди-Эл-Эф (DLF, diamond-like films – пленки кристаллического углерода, по сути дела алмаз). Такие пленки последний писк военной мысли – их наращивают дорогим плазменным методом, создавая защитные покрытия на самолетной оптике и «глазах» умных ракет и бомб; там ведь «глаз» одновременно является макушкой конуса-обтекателя. Так вот один вылет в песчаную бурю – и «меняй очки» на летном жаргоне. Внизу не лучше – тоже все как в густом тумане. Изредка проглядывает страшное дневное светило – висит блеклый розовый диск в зените, вроде звездная эволюция в солнечной системе внезапно скомкалась до минут. Солнце выгорело, остался красный карлик. Очки не нужны, смотри открытыми глазами, пока те песком не забьются. Все силуэты смазаны, свет фар не помогает, да и вообще еле виден. Солдаты в сердцах плюются грязной слюной. Водители, отчаявшись разглядеть задок идущей впереди машины, цепляют очки ночного видения. Помогает, но не так, чтоб уж сильно. Возникает чувство, что ты не в Ираке, а на другой планете. Правда такое чувство держится не долго – реалии войны быстро отрезвляют и возвращают к простой такой экзистенции «здесь и сейчас». Потому что здесь и сейчас в этой пыли тебя могут грохнуть.

Знаменитый раут-севен, седьмой маршрут. Почему седьмой неизвестно. Наверное потому, что где-то в такой же пыли есть шестой и может быть восьмой. Вообще-то от Ум-Касра на Нассирию дорога называется «Национальное стодвеннадцатое шоссе». Хреновое и щербатое, но лучше колеи в пустыне. Ванькин конвой по этому шоссе почти не ехал, прокатились с десяток миль и опять запылили. Почему так, опять же не известно. Скорость на этих раутах-грунтовках низкая, хоть сами грунтовки относительно неплохие, видать пару недель назад после гусениц бронетехники, «Гризли» и «Боары» погребли здесь основательно, а потом все утрамбовалось бесчисленными колесами тяжеленных трейлеров. Это потому что сухо, а кабы не сушь, то колеи наверное были бы под стать противотанковым рвам. Западнее идет главная дорога Ирака, точнее две. Первая пересекает весь Ирак с севера на юг и разумеется носит имя «Первое скоростное национальное шоссе имени Саддама Хусейна». Ну это понятно, здесь все, что «первое и национальное» всегда имени Саддама Хусейна. Вторая дорога поближе, уже не скоростное шоссе, а просто «Второе национальное шоссе партии Баас». Непонятно, толи собственность партии, толи баассисты его строили… Впрочем чего это… Строили турки и итальянцы. Давно, правда. А баассисты, как и коммунисты, руководили и направляли. Вот так национально направили – крючком из самой Басры через столицу в Сирию.

Первая ночь прошла без сюрпризов. Правда две замыкающие машины чуть не блуканули. Конвой стал, а те догоняли напрямки по спутниковым координатам. Уже под утро дошли до танкового питa (tankpit, буквально «танковая яма», перевалочный лагерь или место дислокации бронетехники второго эшелона). Здесь состоялась ночевка, если так можно назвать беготню с остатком ночи. Потом конвой разбили надвое – на Кут и на Багдад. «Багдадцам» повезло – стоять сутки, а это дневка с полноценным ночным сном, «кутовцы» ушли невыспавшись сразу по утру. В «яме» скинули небольшую часть гузов, сформировали боевое охранение возвратного порожняка. Хотя на войне пути подвоза моментально трансформируются в пути эвакуации – порожняком колону от фронта в тыл можно назвать весьма условно. Конечно загрузка меньше, но все равно есть – от битой техники, до стреляных гильз.

Вторую ночь спали без комфорта, но сладко – наличие громадной силы под боком позволяло особо не беспокоится насчет обстрелов. Сказались сутки на ногах, хоть и пару раз просыпались от хлюпающего звука тентов – поднимался ветерок. Под утро одиночные хлопки перешли в непрерывное барабанное буханье, официальной побудки даже не состоялось – старшие палаток подняли личный состав «убирать паруса». И вовремя. Утро следующего дня оказалось мерзопакостным – мало того, что встали в пять, так еще и началась песчаная буря. В предрассветных сумерках запел песок, несомый порывами усиливающегося ветра. Хлопки брезента и трепетание нейлона уже не глушили его высоких звуков, берущих какофонические гаммы от гудения проводов, до нудного комариного писка.

Командиры сокрушенно качали головами – по приказу выход как на скачках, по любой погоде, а в такую бурю это гарантия, что до следующего пита в срок не дойдем. Но куда-то дойдем, значит там будет полевая ночевка с охранением собственными силами. Собственными, так собственными, опять построились и вперед. Темп движения черепаший, дистанции минимальные, постоянные радиопереклички. Куда едем один черт разберет, не видно низги, все доверие GPS, вся надежда на компьютерную карту перед носом, где стоит красная точка – ты сейчас. А может ты уже и не там – ежик в тумане, работает автопилот. Периодически из мглы выплывают заборы, битые танки, брошенные автобусы, дома с плоскими крышами, пальмы. Пальмы гнутся, но не сильно, а вот их роскошные шевелюры развиваются на ветру как волосы у мотоциклиста, иногда швыряя свои колючие жесткие трехметровые лохмы на дорогу. Почему-то в пылевую бурю любой пальмовый лист кажется иракцем, залегшим с автоматом.

Вышли на асфальт. Стали попадаться примитивные монументики в стиле культа личности позднего баассизма – бетонный или кирпичный квадрат от метр на полтора, до три на четыре, по бокам стены облицованы кафелем как в общественном туалете, в центре здоровый фэйс Саддама Хусейна. Гибрид фотографии на паспорт, автобусной остановки, иконы, киношной афиши и кладбищенской плиты. О вкусах не спорят – восток дело тонкое. Кое-где портретики изрядно подпорчены – в пулевых дырках и граффити, в недвусмысленных фаллических символах (картинках мужского детородного органа) или похабных надписях через всю морду. Ясно, что такое развлечение могли себе позволить только передовые соединения – там стреляй, не хочу. А вот сейчас солдат достают подсчетом патронов. Ване такое буквоедство и контроль совершенно не нравятся – случись заморочка, того гляди и стрелять не будут, мол патроны подотчетные. Даже Шрек устал впустую играться со своим пулеметом, достал рогатку и стреляет из нее. Ему хорошо, нарыл где-то фунтов десять (5 кг) стандартных шариковых элементов, и теперь развлекается, сыпя стальной дробью в любой объект, выскочивший из пыльной мги. Спрашиваешь, где нарыл – молчит. Дознаешь, как бомбу разобрал – улыбается. Шрек, одним словом.

Под вечер буря уже разошлась до неприличия, командир конвоя запрашивал то Багдад, то Катар. Остановку дали часов в семь. Машины странно раскидали по пустыне, однако отсутствие кучности не означало отсутствия безопасности – просто комбат-ви отделили от энси-ви (combat vehicles; NCV, non combat vehicles – боевая и небоевая техника). Получилось как у стада слонов, только наоборот. Те при опасности слонят в середину стада загоняют, а большие слоны становятся вокруг, а в конвое беззащитные слонята это самые большие тягачи, а вот даже маленький «Хаммер» уже боевая единица – его на периметр. Запросили метеорологов. Ответ обнадеживающий – буря к десяти утихнет, а к полуночи сойдет на нет. Ночью штиль, днем дождь. Как дождь?! Шутите! Нет, правда завтра дождь. Пока приказ сидеть по машинам, жрать сухпай, маскировочные сетки и тенты тянуть по мере стихания ветра. По естественным надобностям ходить только по двое и не дальше заднего колеса. Ну и ветрюганище, неужели и вправду так быстро стихнет?

Стихло быстрее, чем ожидали. Вначале возникло чувство, что сам ветер изменился, то был сухой, как из пескоструйного аппарата, что ржавчину и краску с металла сдирает, а сейчас… другой. Пусть еще не влажный, но уже не такой иссушающий. Его порывы мельчали и редели, а затем воздух стал. Тянуть тенты и сетку пришлось в темноте. Фонариками пользовались мало, больше полагаясь на ночную оптику, но иногда подсветить все же приходилось. В пучках света застывшая после бури пустыня являла собой необычное зрелище – с неба, тишайше шелестя, падали песчинки. Они не кружились подобно северным снежинкам и не косились подобно линиям дождя. Они падали по-разному. Маленькие плоские слюдяные частички кувыркались, редкие былинки планировали, а основная масса обычного песка валилась строго вниз, как просыпанный сахар. Редкими мгновениями вспыхивали белые искорки, кварц наверное. Пыль из монотонной туманной мглы разбилась на островки, которые быстро таяли оседающими столбами. Все покрылось противным на ощупь мучным слоем, как на старом чердаке, только намного толще. К полуночи прозрачность воздуха восстановилась и на черном небе высыпали звезды. В пылевую бурю на удивление теплые ночи, сейчас же ждали пустынного ночного холода. Посвежеть посвежело, но не похолодало. Точно к дождю. Скорее всего к последнему за год.

Разбиты смены и разводы, расставлены секреты и караулы, поставлены сигналки, растяжки, мины, наконец можно спать. По палаткам слышны чихи и кашель – людские легкие, несмотря на противопыльные намордники; все же наглотались за бурю всякой дряни и теперь активно-рефлекторно пытаются очиститься, отделяя сгустки грязной мокроты. Да уж, в таком климате дышите глубже и точно получите шахтерский силикоз. Муфлиха Шрек отослал спать к тягачам – там просто натянули тент между двумя трейлерами, получилось что-то вроде здоровой палатки. Водилы-тягачники спали в своих широких кабинах, остальные под тентами у машин. Ванька с Роджером наполовину залезли ногами под «Хаммер», а наполовину накрылись тентом. Спать было в общем-то удобно, имелись пенополиуритановые коврики, хоть легкие и тонкие, но достаточно мягкие и теплые. Однако чувство, что ты лежишь считай под открытым небом в чужой оккупированной стране сводило на нет походную романтику. Почему-то очень хотелось верить, что ночь опять будет без приключений – по идее партизаны должны в бурю дома сидеть, да и конвой стал в месте безлюдном… Спокойной ночи всем, кроме наблюдателей и караула. Затянутые масксетками «Хаммер» с пулеметами и открытая связная машина с гранатометом, казались совершенно одинокими, брошенными и беззащитными, хотя сейчас они стояли на своем посту как одна из единиц боевого охранения конвоя. Безоружный Ванька здесь был явно лишним, но идти спать к тягачам он не захотел.

Иван проснулся от резкого толчка в бок. Перед ним нависало лицо Шрека в очках ночного видения и в каске. В его руке была зажата рация; тревожно мигающая огоньками и истерично трещащая. Правда трещала рация тихо, на ночь командиры их засовывали в спальники и переводили на специальный «трещеточный» режим, как мобильники в кинотеатрах. За такое дело рации в шутку называли «вибраторами», по типу искусственных источников женских удовольствий. Однако сейчас трещание похоже означало весьма сомнительное удовольствие. Словно вторя радиосигналу тревоги, Шрек зашипел:

– Броник, каску и в машину. И чтоб там намертво прилип! Роджер, аларм (тревога). Полная боевая.

Ванька пулей вылетел из спальника, стал впопыхах искать ботинки. Роджеру легче, тот готовился к ночному караулу и посему решил спать обутым. Спальники скомкав закинули под сидения, швырнули на землю тент и сетку, мгновенно сняли гранатометы. Шрек поочередно выходил на связь с другими транспортными единицами, говорил шипящей скороговоркой, иногда тихим голосом срываясь на ругань. Его разговоры автоматически прерывались докладами наблюдательного поста и распоряжениями командира колонны. Одно ясно – засекли ночных «гостей». Впрочем ясно и другое – приказ никак не проявлять, что засекли.

В связной машине антенны закрутились, как сумашедшие, чего-то выискивая в небе. Может спутник, может поднятые самолеты. Маленький экран засветился, к нему прыгнул оператор, и того тотчас прикрыли плотной маскнакидкой, в пустыне «голубой огонек» с единственным сюжетом «карта ближайшей местности» видно издалека. Похоже началась активная лазерная рекогнасцировка – стоящий рядом инфракрасный телескоп автоматически качался в такт невидимому лазеру, которым подсвечивали «гостей» другие наблюдатели. На карте появились первые GPS-координаты, и оператор под накидкой гнусаво затараторил цифры, как продавец на аукционе. Однако игра «мы не в курсе» кончилась быстро – где-то метрах в трехстах-пятистах что-то грозно бухнуло, толи мина, толи растяжка. Роджер завел движок и крутанул «Хаммер». Шрек насадил на пулемет здоровый прицел-трансфокатор, работающий в инфракрасном спектре, и упорно пытался играть роль киношного инопланетного «хищника», снайперя врагов в тепловом диапазоне. Хотя его огонь снайперским назвать было сложно, «кучный, плотный, отсекающий» более подходящие прилагательные – дорвался мужик до войны. Что ему, снабженцу – он такого добра тонны везет, на утро же пополнит запасы по расчетам «убыли согласно боевой необходимости».

Примерно в полумиле (800 м) «на косяк» вышли «Брэдли» – то есть так, чтоб не попасть под «дружественный» огонь, но создать «дополнительную зону перекрестного поражения» – расстрелять «гостей» от туда, где не ждут. Пока выходили, попросили «усилить общее давление» – то есть до перегрева стволов. Шрек давление усилил и ствол перегрел быстро. Джимми полил пулеметную рубашку «Пепси-Колой» – она оказалась первой попавшейся жидкостью под рукой, шипела и пенилась на горячем метале, воняя жженым сахаром вперемешку с оружейной смазкой. Поливал по чуть-чуть, очень боялся посадить ствол. Иногда перегретый металл из-за неправильного охлаждения становится или излишне мягким, или излишне хрупким, а то и вообще меняется диаметр ствола, пусть на микроны, но меткости больше не жди – «плевок пули» вместо выстрела. Эффективность отсекания понять было трудно. Ясно было одно – арабов не много, и рассчитывали они исключительно на внезапность. Внезапности не получилось, расчет сорвался. Отходить от «ядра» и преследовать более чем на две мили (чуть более 3-х км) сочли излишним. Минут через тридцать в воздухе появились «Фалконы» а чуть позже «Вортхоги» – небо у горизонта несколько раз вспыхнуло, как при грозе, но с более красным оттенком. Все, дальше ночь как ночь за единственным исключением – без сна.

Под утро зондирующая команда вышла на позиции, где засекли партизан – нашли всего три трупа и одного тяжелораненого. Вызвали вертолет, Обычно арабы не слишком стойкий народ на допросах, а если нет пленных или других зацепок, то спасение жизни одного партизана вполне оправдано с точки зрения дальнейшего дознания. Однако когда сел вертолет, то эвакуировать было некого – араб умер за пять минут от острой кровопотери, несмотря на массивную инфузию раствора декстрана (того, что при ранениях позволяет удерживать объем циркулирующей крови, разводя ее, но сохраняя другие свойства). Наиболее значимым свидетельством ночного инцидента оказалась куча стрелянных гильз около связной машины и «Хамви» Шрека. Эффективность использования патрона по критерию «гильза-труп» около много тысяч к одному. При этом первое значение стремится к бесконечности, а второе норовит сползти к нулю. И пулеметный ствол с разводами от сгоревшей «Пепси», чисть его теперь, как кухонную плиту.

Потом было общее построение, где в максимуме присутствовало 2/3 личного состава (остальные были связаны оборонно-наблюдательными мероприятиями, да снятием мин и сигналок). Потом минута свободного времени (какого, к черту, свободного – побриться, подмыться, да еще и сухпай сожрать). Ну а затем выход – привычная тягомотина при выстраивании в походный порядок и пыль. А к полудню обещанный дождь. Тех, кто не видел ближневосточного дождя придется разочаровать – ничего особенного, та же самая грязь. Начинается правда несколько странно, такое чувство, что первые капли, не долетев до земли, высыхают где-то в воздухе. Быстро становится тепло и влажно как в теплице, а после самый обычный короткий дождь. Однако таких осадков хватает, чтобы пустыню превратить в болото. Точнее, где один песок, то совсем наоборот – он лишь плотнее становится, луж нет, а ботинок, по сухому увязавший по щиколотку, едва оставляет свой рифленый след. А вот где была пылюка или глина, то там болото. Но и эти болота как-то быстро самодренируются, лужи впитываются со скоростью вытекающей из ванной воды, подошвы, совсем недавно казавшиеся неподъемными блинами от штанги, снова приобретают девственно-складской вид, а сухие ручейные русла трансформируются в бурные потоки цвета кофе с молоком. И все это длится час-два максимум. Затем статус-кво восстанавливается, и вы опять обнаруживаете себя в весьма аридной местности, песок просыхает, и только глупые травы-эфемеры радуются – эти самоубийцы за какую-то неделю успевают вырасти сантиметров на десять, отцвести и засохнуть заживо, однако дав семена для жизни в следующем году. Впрочем не обязательно в году – достаточно следующего дождя, а весной, зимой или осенью, это уже ничего не значащие детали. Адаптация к пустыне сильнее человеческих представлений о возможностях эволюционной биологии. Травы здесь, это не только мелкие метелочки над хиреющими пучками тонких листьев, это еще и цветы. Конечно по многоцветью влажного периода ближневосточную пустыню не сравнить с февральской Аризоной, что цветет как клумба, но все равно местами красиво, правда кактусов нет. Красиво и жалко – через недельку исчезнут последние признаки жизни, опять все станет на долгие месяцы гнусно-нудным мертвым песком.

На самом пике дождя пришла еще одна неприятность – конвой проходил через очередную деревушку-три-двора, где как всегда из-за забора какой-то отчаянный шмальнул из гранатомета. Попал. Вхолостую! По идее такого чуда и везения быть не должно, но в Ираке случалось весьма часто. Счастье состояло в том, что многие гранаты были очень старыми и хранились не пойми как. Саддам их накупил у Союза еще на заре 80-х, очень кстати для Советов и очень не кстати для себя (правда взял в долг, который уже сегодняшняя Россия, по щедрости и простоте душевной, списала). СССР умудрился ему слить просроченного барахла со своих складов, так как посылать в Афган для своих такое было рискованно, а советский ВПК (военно-промышленный комплекс) работал исправно и штамповал новое в нужных количествах. Но тут Ирано-Иракская война закончилась из-за полного истощения обеих сторон и очевидной бессмысленности. Только что купленные гранаты не пригодились. При захвате Кувейта Саддам тоже эти стратегзапасы не израсходовал – там его били с воздуха, а потом одним скачком захватили, гранатометчики больше встречали танки с поднятыми руками. Ну что было в гранатометах, то трофейно ушло, а что было на складах опять осталось из-за той же невостребованности. Теперь вот восстребовалось, но совсем уж постарело. Реактивная часть оказалась живучей боевой – такие гранаты исправно вылетали, но не всегда «правильно» взрывались. А иногда не взрывались совсем. В этот раз граната, как копье, пробила стекло и воткнулась в кресло-диванчик между водительским и пассажирскими местами.

Спрыгнувшие солдаты завалились в грязь. Никакого боя не произошло – за тот забор быстро накидали ответных гранат из автоматических гранатометов, да разнесли в щепки ближайший сарай. В глубине двора стоял дом, затененный громадными деревьями, что кронами напоминают плакучие ивы, а листьями акацию. Со звоном полетели стекла, а затем оттуда с поднятыми руками выбежала кричащая женщина, явно умоляя не стрелять. Отчаянная… Тормозить колону в этом поселочке дело не самое умное, но остановили – не хотели разрывать боевое охранение, да и транспорт с неразорвавшейся гранатой двинуть было рискованно. Муфлиху дали мегафон и попросили проорать, чтобы все выходили из двора за ворота. Вышла семья – муж, высоченный араб с крестьянскими натруженными руками, детки… Шестеро, мал мала меньше. Тянут в верх ручки, в черных глазах стоит ужас. Семью заводят за тягач, обыскивают, приказывают оставаться на месте. Родители берут на руки меньших, остальные испугано жмутся к ним, хватаясь за папин балахон и мамину юбку. Солдатам становится неловко, кто-то пытается скрасить ситуацию конфетой, кто-то протянул полиэтилленовую накидку, дождь все же.

Капитан спрыгнул со связной машины и с разбегу швырнул в воздух «Рейвена». Raven буквально значит ворон – маленький самолетик на подобие тех, что делали советские пионеры. Крылья – тонкая рама, обтянутая специальной бумагой, титановый нос, трескучий движок и пропеллер сзади. А еще малюсенькие компьютер и видеокамера с цифровым передатчиком. По этой «модельке» можно дать очередь из автомата, ее летные качества не пострадают – бумага покрыта полимерной пленкой, дырки получаются маленькие, как бы самозатягивающиеся. «Рейвен» автоматически набирает заданную высоту, обычно от 30 до 100 метров, а дальше летит туда, куда смотрит его «глаз». А «глаз» смотрит туда, куда смотрит оператор – вот он склонился над экраном, затененным специальной блендой и от того похожим на ведро. У «ведра» две ручки, самолетом управлять не надо, управляется только камера, ну а если нацелить ее в одну точку, тогда самолетик начнет вокруг нее круги нарезать. Однако радиус действия для такой малютки порядочный – до десяти миль (16 км), а самое потешное, это приземление. Моделька сама возвращается по прямой к своему хозяину-экрану, но недолетая метров тридцать просто тюкается носом в землю. Хоть в песок, хоть в бетон. Крылья с треском ломаются, они свое уже отслужили, в здоровой плоской коробке полно новых хвостов и крылышек для этой одноглазой вороны.

Осмотрели дворы, никого больше нет за заборами. Пустая и околица. Можно попробовать пошманать по двору и дому. Допрос семьи ничего не дал – умоляют и уверяют, что понятия не имели, кто стрелял. У главы семейства ни руки, ни одежда порохом или оружеймым маслом не пахнут. Да и не дурак же он наконец, так глупо семьей рисковать. Гранатометчика вычислили по следам. Вот он где засел, вот пополз, вот постарался бежать на четвереньках – отпечатки рук и ног. А вот и место, где его накрыло взрывом от МК, вот брошенный гранатомет, а вот и свежая кровь. Да не кровь – кровища. Ее пятна разбиваются капельками дождя, оставляя на земле широкие розовые разводы. А вот что-то темное в самом дальнем углу двора под бричкой. Человек. Солдаты кричат, дают предупредительный выстрел по бортам тележки. Старые грубые доски дырявятся колючими занозистыми рядками. Человек лежит неподвижно. Такому верить не спешат – наиболее отчаянные умирая ложились на гранату с сорванной чекой. Переверни труп, и бабах. А еще бывало, что раненые подрывали себя ручной гранатой, когда к ним подходили солдаты. Поэтому был большой соблазн следующую очередь послать уже под повозку. Так, обе руки видно? К счастью обе и обе пустые, уже хорошо. Подошли, быстро осмотрели повозку – ни растяжки, ни гранаты под колесом. Откатили. Жив, мертв? Похоже мертв, грудь плотно лежит на земле, а под пузо подарка не засунешь – мягкое слишком, чтоб чеку удержать. Перевернули. Для установления такой причины смерти и судмедэксперт не нужен – земля кровью напитана, как из ведра полили, около ключицы рваная осколочная дыра, ясно что артерию перебило. Подключичка очень крупный сосуд, тут больше загадка, как он с таким ранением умудрился так далеко убежать.