И он так многозначительно пошевелил своими рыжими усами, что отказаться было невозможно.

Столовая была в первом этаже и обслуживалась двумя девочками лет четырнадцати из той школы, где училась Алена. Справа у стены стояли три стола, накрытые скатертями, а у левой стены на циновках стояли миски для собак. Когда Борменталь вошел в столовую, там обедал участковый Заведеев и три собаки из кооператива, которые с достоинством хлебали из мисок.

– Здравствуйте, Дмитрий Генрихович. Присаживайтесь – пригласил Заведеев.

Борменталь уселся напротив милиционера, осматриваясь по сторонам.

– А я и не знал, что здесь…

– Да, развернулся ваш песик, – с неудовольствием проговорил Заведеев. – Все бы ничего, но собаки эти…

Девочка-официантка подошла за заказом. Борменталь заказал гороховый суп с грудинкой и бифштекс.

– Собакам отдельно готовите? – вполголоса поинтересовался он.

– Нет. То же самое едят. Им нравится, – с готовностью ответила официантка.

– Еще бы! – воскликнул Заведеев. Он подождал, пока официантка отойдет и добавил: – Ничего, мы это все приведем к порядку. Столовую оставим, а псов этих… От населения жалобы. Собаки, говорят, лучше людей живут…

Официантка принесла Борменталю тарелку супа.

– … Ночлежку им строят, лучше Дома колхозника в райцентре. Разве это дело? – продолжал участковый.

– Так на их же деньги! – не выдержала официантка.

– Не имеет значения! – пристукнул Заведеев по столу. – Собака должна знать свое место!

Обедающие собаки хмуро покосились на Заведеева. Очевидно, им часто приходилось слышать эти рассуждения. Официантка принесла им второе, и собаки принялись уплетать свои бифштексы. Внезапно в дверях послышался шум. Борменталь поднял голову. На пороге столовой стоял, пошатываясь, пьяный Пандурин, обводя помещение мутноватым злобным взглядом.

– У-у, суки! – выругался он, на что собаки, оторвавшись от мисок дружно и яростно залаяли.

– Выйдите, пожалуйста! – бросилась к нему официантка.

– Я те выйду! Я тебе так выйду! Псинам продалась! – замахнулся на нее Пандурин, но ближайший к нему пес точным рассчитанным прыжком перехватил его руку зубами. Пандурин заорал, повалился на пол. Собаки окружили его, но рвать не стали, только продолжали лаять.

– Прекратить! На место! – крикнул Заведеев собакам.

Псы вернулись к мискам, поджав хвосты. Пандурин поднялся с пола и, бормоча ругательства и угрозы, удалился.

Заведеев рассчитался за обед, сухо попрощался с официанткой и почему-то с Борменталем и ушел.

Борменталь принялся за второе, пытаясь проанализировать свои ощущения. Соседство с собаками было, что ни говори, неприятно. И деловая хватка Василия, и неожиданные перемены в Дурынышах, и собачья коммерция – все это было до крайности неприятно, но объяснить себе – почему? – он не мог. Нет, не таких перемен хотелось, более гуманных, что ли. Он вспомнил известные слова о цивилизованных кооператорах. Неужто бродячие псы и есть те самые цивилизованные кооператоры? Нонсенс!

В столовую вошел Дружков, весело что-то насвистывая. Собаки подняли головы, завиляли хвостами. Василий подошел к ним, присел на корточки, обнял и несколько минут что-то нашептывал. Псы внимательно слушали, потом, как по команде, строем выбежали из зала.

– Маша, гриба нам принеси, – попросил он официантку, подсаживаясь к Борменталю.

– Ну как? Вкусно? – поинтересовался он. – Ты собакам гриба давай. Они это любят, – сказал он Маше, когда та ставила на стол графин с настоем.

– У меня к вам, Дмитрий Генрихович, дело, – сказал Василий, наливая себе стакан. – Я раньше тревожить не стал, ждал, когда сами придете, посмотрите на дело рук ваших…

– Что за дело? – насторожился Борменталь.

– Хочу вам клинику построить. Здесь, в Дурынышах. Средства у меня есть. Каждый член кооператива приносит доход сто рублей в день. Есть и валютные псы. А скоро учредим «Интерфасс» – и развернемся сильно!

– В каком направлении? – поинтересовался Борменталь.

– Датчане нам породистых псов будут поставлять по обмену. Доберманов, боксеров, догов… Это собаки, я вам скажу! Хотя наши дворняги и бродячие ничем не хуже. По экстерьеру не вышли, а масла в голове хватает… Будут в Дании стажироваться. В Интерполе, по борьбе с наркотиками. У меня и с КГБ договор подписан…

Борменталь брезгливо поморщился.

– На границу буду посылать своих ребят… У меня же с ними взаимопонимание полное, сам понимаешь… – опять перешел на «ты» Василий. – Без всякой дрессировки…

– Ну, а при чем здесь я? – начал терять терпение Борменталь.

– А при том, что мне людей не хватает. Собак навалом, а людей работящих нет! Еле-еле школьников наскребаю, они без предрассудков и еще чего-то хотят. Остальные – нет. Ты недавно в Дурынышах, а я здесь зубы сточил. Негодный народ. Даром, что потомки Полиграфа…

– Чьи потомки? – удивился Борменталь.

– Того… героя, которого профессор из собаки вывел. Швондер мне давал читать. У Полиграфа дети были, Преображенский при них опекуном состоял, вывез их в Дурыныши, вот они и расплодились. Здесь почти каждый – внук или внучатый племянник Шарикова.

– И Заведеев?

– По прямой линии. А председатель Фомушкин – по женской. Его отец был женат на дочке Шарикова. Но что-то не так в генах. Не собачьи гены… Вот я тебе как брат брату предлагаю – помоги мне. Я тебе клинику, а ты мне – народ.

– Я что-то не понимаю, куда ты клонишь, – сказал Борменталь.

– Так ведь проще простого! Будет клиника – будут операции. У меня кандидаты есть. Будешь их… по Преображенскому-Борменталю. Такие люди выйдут! Тимофей просится с командой, – кивнул Василий на пустые, оставленные собаками миски. – Полкан дворовый у Дарьи Степановны. Давно мечтает, даже завидует мне втихаря… И мне с ними легко будет работать.

– Так ты мне предлагаешь собак в людей переделывать?! – наконец дошло до Борменталя.

– Во! Понял? Сообразительный тоже. Как собака, – похвалил Дружков.

– А монополию не боишься потерять?

– Монополия – тормоз прогресса, – серьезно сказал Василий. – С точки зрения перестройки моя идея – правильная. Президент одобрит.

– Вот пускай Президент и оперирует! – заорал Борменталь, вскакивая со стула. – Бред! Это безнравственно – собак в людей поголовно!

– Не поголовно, а по желанию. Кто хочет собакой остаться – пожалуйста!

– Безнравственно все равно!

– А водку пить – нравственно? А спекулировать, в чужой карман смотреть, ждать милостыню от германцев – нравственно? – перешел в наступление Василий. – Вы новых людей, говорят, семьдесят лет делали. Наделали. Теперь мне дайте… Давай демократически вопрос ставить. Если захочешь не только собак оперировать, я не возражаю. Можно и кошек, хотя прямо скажу – не верю я в кошек. Не перестроечное животное, хитрое. А лошади – почему не попробовать?

– Василий, вы – сумасшедший, – заявил Борменталь.

– Сумасшедших собак не бывает. Это вам в любой ветеринарной лечебнице скажут.

– Все! Хватит! – завопил Борменталь, бросаясь к выходу.

Но не успел он сделать и шагу, как в зал столовой ворвался Швондер, за которым едва поспевала Марина. Вид старика был безумен. Швондер, тяжело ступая и припадая на правую ногу, кинулся вначале к раздаточному окошку, чем весьма напугал обеих девушек. На лице старика были написаны боль, ужас и крушение идеалов. Он поискал глазами в кухне, обернулся и наконец увидел Василия, сидящего за столиком.

– Полиграф! – проговорил Швондер с интонацией Тараса Бульбы, обращающегося к отступнику-сыну.

– Слушаю вас, Михал Михалыч, – отозвался Василий.

Швондер приблизился к нему, сверля взглядом.

– Правду люди говорят? – спросил он еще с какой-то надеждой.

– О чем вы? – Василий встал.

– «Мерседес» твой? Это все… твое? – жестом указал он вокруг.

– Машина моя. Остальное – собственность кооператива, – скромно отвечал Василий.

– Предаю революционной анафеме как ренегата и перерожденца! – громогласно объявил Швондер, поднимая правую руку. – Знал ведь, что не Полиграф ты, но верил… Верил, что продолжишь дело Полиграфа. А ты мразью буржуйской оказался… Продал республику. Знать тебя больше не знаю и буду требовать исключения из партии!

Произнеся эту речь, Швондер покачнулся, так что Борменталь сделал движение подхватить его, но старик справился сам и, поникнув лохматой нечесаной головой, покинул столовую.

– Неприятно получилось… – пробормотал Василий. – Кто ему донес?

– Не донес, а раскрыл ваше лицо, – выступила вперед Марина. – Нельзя двурушничать, Василий. А то с ним вы за революцию, а сами – настоящий коммерсант. Кроме денег, ничего не интересует…

Дружков вздохнул, почесал рыжий затылок.

– Странные вы – люди… Старику немного осталось, ломать его, что ли? Подпевал ему, вреда от этого нет. Да мне вообще наплевать на ваши революции, демократии… Ошейник сняли – спасибо. Дальше я сам пищу добывать должен. А вы грызитесь, – горько заключил Дружков и направился к выходу.

Уже в дверях остановился, взглянул на Борменталя трезво и холодно.

– Подумайте о моем предложении. Клиника за мои средства и за каждую операцию – десять тысяч. Долларов.

И вышел.

Заведеев подъехал к коттеджу Борменталя на желто-синем милицейском «уазике» и рысью побежал к дверям. На стук вышла Алена.

– Отец дома? – спросил участковый.

– Дома.

– Отдыхает?

– В шахматы играет с компьютером.

– С кем? – не понял Заведеев.

– С машиной. Проходите.

Участковый зашел в сени. Через минуту, вызванный дочерью, появился Борменталь в домашнем костюме.

– Приветствую, Дмитрий Генрихович, – козырнул Заведеев.

– Что-нибудь случилось? – спросил доктор.

– Председатель поселкового Совета просит вас на совещание.

– Да что стряслось? Воскресенье… – недовольно проговорил Борменталь.

– Время не терпит. По дороге расскажу.

Пока ехали в поселковый Совет, участковый рассказал Борменталю, что ситуация в деревне обострилась. Дружков со своим кооперативом взял в аренду близлежащие поля, по слухам, всучив большую взятку в райагропроме.

– На лапу дал. У них, у собак, просто, – прокомментировал Заведеев.

Мало того, Дружков приватизировал и местный магазин, в котором последний год, окромя водки раз в месяц, турецкого чая и детского питания «Бебимикс» ничего не водилось. Опять же дал на лапу в управлении торговли. В результате в магазине появилось молоко, масло, хлеб и некоторые другие продукты…

– Да, я знаю, – вспомнил Борменталь. – Жена говорила.

…Которые выдаются по талонам, причем талоны распределяет все тот же кооператив, то бишь Дружков.

– Собакам и людям – по одинаковой норме! – с негодованием сообщил Заведеев.

– Безобразие, – кивнул Борменталь.

И вообще, Василий зарвался, социальная напряженность в деревне растет, трудящиеся требуют защиты от Совета. С этой целью Фомушкин срочно сзывает совещание.

– Я лицо не административное, – возразил Борменталь.

– Вы очень нужны, – сказал участковый.

В холодном нетопленом помещении Совета, выгодно отличавшемся от офиса кооператива отсутствием всяческих удобств и загаженностью, участкового с доктором встретили Фомушкин и коллега Борменталя Самсонов. Оба были в полушубках и шапках.

Фомушкин, приземистый мужик с красным от ветра и алкоголя лицом, пожал Борменталю руку железными короткими пальцами.

– Присаживайтесь, товарищи, – указал он на ломаные стулья.

Кое-как сели. Фомушкин выложил на стол блокнот.

– Долго говорить не буду, – сказал Фомушкин. – Надо что-то предпринимать. Народ нас не поймет, если мы… Товарищ Самсонов, доложите.

Самсонов вынул из-за пазухи документ, оказавшийся письмом к главному санитарному врачу области, и зачитал его. В письме красочно описывались угроза эпидемий, многочисленные покусы населения, шумовые воздействия от лая и воя по ночам и прочие беды, свалившиеся на Дурыныши в связи с чрезвычайно высоким скоплением бродячих собак.

– Ну, положим, собак дразнят… – несмело возразил Борменталь.

– Проходу от них нет, вот и дразнят, – отрубил Фомушкин.

Заканчивалось письмо призывом принять срочные меры.