– Это не все, – сказал председатель. – Я санкционировал демонстрацию протеста населения против кооператива. Организатор – ваша жена, – показал он пальцем на Борменталя. – Дружков заявил альтернативную демонстрацию собак, я запретил. В конституции о демонстрациях собак ничего не говорится.

– Логично, – кивнул доктор Самсонов.

– Но и это еще не все, товарищи, – вкрадчиво вступил участковый. – Надо что-то делать с самим Дружковым. Псы без него – ноль, сколько их раньше было – и не мешали…

– Посадить его за нарушение паспортного режима нельзя? Он ведь все еще не прописан, – сказал председатель.

– Надолго не посадишь. Да и откупится. Денег у него больше, чем наш годовой бюджет, – сказал Заведеев.

– Чем пять бюджетов, – поправил Фомушкин.

– О чем мы говорим, друзья? – улыбнулся доктор Самсонов. – По существу, о собаке. Посадить собаку можно, но не в тюрьму – на цепь! Предлагаю именно так подходить к вопросу.

Фомушкин задумался. Видно было, что идея ему нравится, но он не видит методов ее осуществления.

– Как же так – председателя кооператива и на цепь? У него расчетный счет в банке, круглая печать…

– Если признать недееспособным… – вставил Заведеев.

– Нет-нет! У него вполне здравый ум, смекалка, вообще, очень талантливый пес, – сказал Борменталь.

– Ловлю на слове! Пес! – засмеялся Самсонов.

– Кстати, вы не выяснили, кем был тот потерпевший, помните? Три месяца назад, на шоссе? – спросил Борменталь участкового.

– Кажется, не установили личность, – сказал участковый.

– М-да. Пересилили собачьи гены… – вслух подумал Борменталь.

– Как вы сказали?

– Нет, это я так.

– Вам решать, Дмитрий Генрихович, – сказал Фомушкин. – Сумели его человеком сделать, сумейте поставить на место.

– Как это?

– Обратная операция, коллега, – жестко произнес Самсонов. – Нет такого человека – Дружков! Есть собака Дружок.

– Из собаки человека труднее сделать. А уж из человека собаку… – заискивающе начал Заведеев.

– Да? Вы пробовали? – вскинулся Борменталь.

– Доктор, советская власть просит, – примирительно сказал Фомушкин. – Пса хорошего сохраните. Неужто не жалко его по тюрьмам пускать? А мы его точно посадим. Если не за режим, то за взятки. Если не за взятки, то за подлог… Найдем, за что посадить.

– А как же все то, что он здесь успел… – растерялся доктор.

– Это не волнуйтесь. За нами не пропадет. Клуб отремонтирован, очень хорошо. Столовую общепиту передадим, магазин вернем торговле… Все спокойнее будет. О людях надо думать, не о зверях.

Борменталь забарабанил пальцами по столу. Внезапно зазвонил телефон. Фомушкин поднял трубку, минуту слушал, после чего положил ее и сказал коротко:

– Швондер скончался.

Швондера хоронили в ясный солнечный день, нестерпимо пахнущий весной, несмотря на легкий морозец. В парке больницы, между бюстами великих ученых и памятником Преображенскому, накрытому белой простыней, чернела в снегу свежая могила; похоронный оркестр оглашал окрестности звуками траурного марша.

От коттеджа Швондера к могиле по парковой аллее медленно двигалась похоронная процессия. Впереди шагали Фомушкин и Дружков с орденами Ленина и Красной Звезды на бархатных подушечках. Следом ехал открытый грузовик с гробом, за которым шествовало население Дурынышей, а позади – кооператив «Фасс» в полном составе: полторы тысячи собак.

Колонна собак растянулась метров на триста.

Процессия приблизилась к могиле, грузовик остановился, гроб переместили на подставку. Траурный митинг начался.

Однако, то ли фигура Швондера не пользовалась любовью жителей Дурынышей, то ли из-за обилия собак, но в размеренный и скорбный сценарий траурной церемонии стали вплетаться посторонние нотки. Уже во время речи Фомушкина раздался откуда-то сзади возглас: «Собаке – собачья смерть!», как раз в тот момент, когда Фомушкин перечислял заслуги Швондера перед Советской властью. Кричавшего установить не удалось. Естественно, такой выпад не прошел незамеченным среди собак, отозвавшихся лаем, на секунду заглушившим медь траурного оркестра.

И далее, во время выступления представителя ветеранов – старика в полковничьей шинели – над толпою взметнулся плакат: «КГБ – цепной пес КПСС!», возникший в том месте, где стояли Марина Борменталь и доктор Самсонов. Кооператоры отреагировали соответственно.

Едва гроб опустили в могилу и поспешно забросали землей, как в открытом кузове грузовика оказался Дружков. Он был в модной импортной куртке черного цвета, его непокрытая рыжая шевелюра горела в солнечных лучах.

– Люди! – обратился он к собравшимся. – Не надо никого осуждать. Я тут недавно одну книгу прочел. Хорошая книга. Там написано: «Не судите да не судимы будете». Один человек сказал… Простите нас все, мы добра хотим. Запущена земля, конуры обветшали, пищи мало. Грыземся. Виноватых ищем. А собака – она всегда виноватая. Собака, как никто, вину свою чует. Злобство ее – от цепи да поводка. Вот сейчас цепь сняли, и собака радуется, старается для пользы общего дела. Веселой стала собака. У вас много чего было раньше, счеты у всех свои. А у нас только начинается. Мы никого не виним. Прошу – не пинайте собаку, она вам пользу принесет. Я хочу в знак примирения и в память о Швондере воссоздать в первоначальном виде памятник человеку, которым первым вывел собаку в люди, и памятник этой собаке. Катя, давай! – Василий махнул рукой.

Катя, находящаяся у памятника, дернула за веревку, покрывало сползло с фигуры профессора, и собравшиеся увидели рядом с бронзовым Преображенским бронзовую собаку. На постаменте под старой надписью блестела золотом новая: "Полиграфу Шарикову от кооператива «Фасс».

Оркестр заиграл марш, и колонна собак торжественно двинулась мимо памятника.

Марина подошла к Дружкову.

– Василий, зачем вы это сделали? Вы хоть поинтересовались – кем был этот Полиграф?

– А кем он был?

– Сволочью, – сказала Марина.

– Жаль, конечно, – вздохнул Дружков. – Лучше бы героем. Но ведь был? Куда от него денешься? Пускай стоит, напоминает, из кого мы вышли. А дальше – наше дело.

Облава была организована по всем правилам военного искусства. В понедельник утром платформа Дурыныши была закрыта, поезда следовали мимо без остановки, благодаря чему городские проводники, прибывающие в деревню за собаками-кооператорами, не смогли попасть к конторе, где с утра дожидались выхода на работу несколько сотен собак. В десять утра на площадь перед магазином, запруженную собаками, с двух сторон въехали два огромных крытых фургона санитарной службы – мрачные черные машины с крестами по бокам. Из них высыпали люди в стеганых ватных штанах и куртках, в рукавицах и шапках. У них в руках были сети и крючья.

Началось избиение.

Псов ловили сетями, подцепляли крючьями и забрасывали живым копошащимся окровавленным и стонущим клубком в открытые двери фургонов. Озверевшие от охоты санитары с матом и угрозами носились по площади, круша крючьями направо и налево. Снег стал красен от крови. Энтузиасты из местного населения во главе с Пандуриным образовали живую цепь, не выпускавшую собак из смертельного котла.

Дружков, дотоле дозванивавшийся в город с вопросами – почему нет проводников – выскочил из офиса налегке, успев прихватить со стола первое, что подвернулось под руку, – бронзовую копию памятника Преображенскому с собакой, сделанную на заказ. За ним выбежала Катя. Размахивая увесистой статуэткой, Василий ринулся в гущу бойни, рыча от бессилия и ненависти, но был схвачен Заведеевым и двумя доброхотами. Его и Катю препроводили в поселковый Совет и там заперли под охраной до конца операции. Василий упал на пол и, царапая ногтями пол, бился об него головой, издавая нечеловеческие звуки. Катя рыдала.

– Собака – собака и есть, – изрек Пандурин, закуривая и укладывая на колени дробовик, прихваченный им из дома для пущей острастки.

Василий вдруг кинулся на него, норовя перекусить шею, но помощники Пандурина – сын его и зять – легко с ним справились, надавав тумаков, и связали свернутым в жгут транспарантом – длинной красной тряпкой с меловой надписью «Решения партии – одобряем!». Связанный Дружков, привалясь к стене, смотрел через окно, как погибают собаки.

Все было кончено в полчаса. Заваленные телами собак фургоны, тяжело развернувшись на площади, покинули деревню. Разгоряченные бойней жители разошлись. На площади остались лишь кровавые пятна и клочья шерсти.

Катю вытолкали из поселкового Совета, и она побрела в офис, где уже мародерствовали дурынышцы: растаскивали мебель, срывали со стен картины, разворовывали кухню.

Катя добралась до телефона, набрала номер и сквозь слезы проговорила:

– Доктора Борменталя, пожалуйста…

«…Финита ля комедия!» Циничный возглас российских интеллигентов со времен Лермонтова, когда сделать ничего не можешь, а каяться не привык. Но ведь виноват-то я, больше никто. Задумал создать человека естественного в неестественной обстановке. Будто забыл, что сам исхитрялся многие годы, стараясь сохранить хоть что-то в душе и не утонуть в этой мерзости. Иронией обзавелся, цинизмом, равнодушием… А тут взял доброго пса и пустил его на волю. Поверил словам: все, что не запрещено, – разрешено. Сам же разрешения ему не дал, тем более, не дали милые наши обыватели. Теперь псу каюк. Коллега Самсонов ходит гордый и изображает провидца. Выхода нет. Мы никогда не будем людьми, уже поздно. И не в правительстве дело, не в партиях, не в способе производства материальных благ. Очередной эксперимент провалился. Страна бездарных экспериментаторов. Благом для Василия будет снова сесть на цепь и ждать ежедневной похлебки.

Единственный плюс от всего – новенькая операционная. И никелированная табличка на стене: «Здесь 25 декабря 1990 года родился Василий Генрихович Дружков». Здесь родился, здесь и помрет… Это самое гуманное, что я могу для него сделать.

Но кто же сделает это для меня? Похоже, Господь лишь точит свой скальпель.

«Все остались при своих» – сказала Дарья. Неправда. Василий остался при чужих. Надо вернуть его к своим и всю жизнь искупать перед ним вину. Как он будет смотреть на меня? А Алена?.. Лучше не думать.

А я уже было размечтался вслед за ним. Как из десятиэтажной клиники будут стройными рядами выходить спасители Отечества. Прямо из-под моего скальпеля. И доллары рекой… Гнусно жить на этом свете, господа!

ЭПИЛОГ

Протокол задержания 

Мною, участковым дурынышского поселкового Совета старшим лейтенантом Заведеевым В.С. задержана по обвинению в совершении взлома поселкового Совета учащаяся дурынышской школы Борменталь А.Д., по ее показаниям, для освобождения содержащейся там собаки, подозреваемой в бешенстве. Попытка выпуска на волю бешеной собаки была пресечена жителем деревни Дурыныши Пандуриным Ф.Г., который доставил гр. Борменталь А.Д. в отделение. Бешеная собака по кличке Дружок застрелена Пандуриным Ф.Г. при попытке к бегству на автомобиле марки «Мерседес», принадлежавшем расформированному постановлением исполкома кооперативу «Фасс».

Ст. лейтенант Заведеев В.С.