- Хряпс? Хряпс!!! - лопнуло в супротивных войсках.

Государева дезертира знали все. У Дрызга его вид был приколот для опознания - с глядла и в ухо. А уж "Шиш" был самым выдающимся бронелетом армады, пока не слямзили. Промеж алых горохов уж пыркошвары навострились фугари им в долю не падали...

Понял Дрызг: дело - труба. И затрубил отход.

Лябди на луг высыпали - в хороводы с радости.

- Мля воротился! - громче всех пела Зеля.

Заприметил ее главповитух и через брехлай громово осватал:

- Эй, холера, пойдешь за меня в жены?

И видит же, наркозный, не до замужев ей!

- Гельдыпа тебе лысого! - отбрила Зеля и расхохоталась вприпляс - от дерзости, от Хряпсовой близины.

- Так алкай же, палиндром! - отвел брехлай и пальнул в голубу из плазмоля. И в люк нырнул, убивец.

Свора царева шмыгнула в облака, наискосок...

Вышли из "Шиша" архаровцы. Тырло и Фиську зацеловали, а перед Хряпсом дорожку к Зеле слезами выстелили.

И лежала она неживая, улыбая, ручки белы в росе - навраскидку...

Пал на колени Хряпс, в губки индивеющие поцеловал.

- Карать буду, мля! - рыкнул. Слезу утер - и в бронелет. Наперсники за ним.

Воротились через ночь. Зелю схоронили на трагичной памяти полянке. Деревце посадили, чтоб не скучала. Хряпс холмику поклонился напослед и канул в избу топить тьму-печаль. На расспросы Фиська невесело отмахивал:

- Одного пыркошваром не добили. Утек, мля...

Наутро, тишком-нишком, никого так и не проведав, снялись архаровцы в смутном направлении.

Лябди грешным делом порешили, что насовсем.

СЛЯП 4

А век - валил пень через колоду, - и навалял: дела в царстве катили кубарем.

Победно завершилась война с аспидом. В одночасье стали их запросто и фугари, и пыркошвары дырявить, да так успешно, что за недельку царевы войска одержали викторию и воротились домой. Генералы скребнули затылки и триумф приписали к отчетам гения мысли своей. Хоть и чуяли: дело темное сколько лет в конфузиях как в шелках хаживали. Ломать голову, однако ж, не стали.

И тут карачун прибрал Гельдыпа I.

Для многих небо с овчинку показалось, и они, вторя, околели - пред страхом неизвестности. Ведь потомства Гельдып не оставил, ежели не в счет байстрючок от фрейлины, что после впрыска отворотного имела высочайшую честь под канделябром. И понесла.

Байстрючок рос блажным, бзикастым - то падун свалит, то изо рта пена - буруном, то из ноздри на манер кистеня - сопелька...

Злы языки брехали, что дофин чудит от бабаед-травы - имелся на то пример в простолюдье. Да выбор невелик, байстрючка-то к родовому древу кое-как прищепили, нарекли Гельдыпом II и помазали на царство. Но обиделась соседняя ветка - великие князья Гаплык. Удумали переворот. Но кондуит-служба бдила справно - обошлось малой пальбой во дворце, даром только царевича напугали - в стельку обмочился. Князьев, не глядя на титлы - в кишлаг. Но с тех пор царевич, как проснется, на взвод:

- Чу! Чу! Гаплык чу! Ы-ы-а-А!..

И - в корячки.

Как престольный покой оберечь? Плохо раскрываете - поставили на вид кондуиту, ну, заплечники и наладили товар - по заговору к завтраку. Головы корнали ежедневно и пунктуально - на дворцовой площади - хоть часы сверяй. Так и пошло: "без четверти гаплык", "гаплык ноль-ноль"...

И без этого гарниру дела в царстве шли колченогим косоходом: повитухи за военный период потрудились на славу - уж который год ни единого женского ребеночка не народилось и в ближайшем обозрении не заикалось. С бабаедом пересол вышел, да и царь-папаша Указом страху в кость нагнал. Не могут бабы баб рожать, хоть тресни. Война давным-давно минула, а они все солдатиков, да солдатиков. Не дети - дураки петые, ведь иным царевым маткам по ведру бабаеда, а то и более, угораздило. Заговор налицо. И в гаплык-час на площади всех повитухов, как одного, ампутировали. Подумали, и трахбаты по тому же месту - за разбазаривание женского семяфонду.

А еще в народе завелись болезни - обычные и дурные. Ну, обычные, те ладно - больше двух не пристанет, с болюном и отвалятся, а вот дурные... Недовольством пучить начало народ-то. В провинциях крамолия дурноцветом: "Царек - умом поперек, так себе, недостругок..."

Кондуит с ног сбился. Кишлаг от переизбытка трещит.

А у Гельдыпа II, надобно справедливо отметить, ум все же был. Когда некуда девать стало, Гельдып его и высунул:

- Войну, - говорит, - чу.

Министры - ура! Застоялись, мол. Пора фугарем-то пошипарить. Веди, батькин сын! А вот с кем воевать-то? Ясно дело - с заговорщиками! За сплочение!

Обчество струхнуло. Побежало. А кто побежал, тот себя и выдал. Грянула сплочевная война.

Народ - сволочь. Верить никому нельзя, поэтому Гельдып II решил:

- Чу!

Стали чугунами армию усилять. Склепали немыслимое количество - по мужицкому образу и подобию, только покрепче, помоторнее и похолоднее. И пошли давить заговоры по околоткам. Где мужик схоронился, баб за антибабий уклон - в кишлаг. Там женки дурнели и, поскольку все песни про миленького были под запретом, мерли от неизбывной тоски. Авторитет Гельдыпа II рос еще б чуток, и сровнялся бы с батиным.

Той грозной порою сплочильный разлет заприметил полузабытую Лябду.

СЛЯП 5

Бронелет наискосок боднул лябдянскую атмосферку и, схлопотав поддых, кувыркнулся в эфир. Разлетный Пеняй припал к лукошку и ахнул. Преткновение вышло оттого, что планетная лазурь была инда в пузырь забрана и потому имела замечательные отбойные качества - как, скажем, жиром обтянутое брюхо. И действительно, в одном месте ласа сходила на нет - в лунку на манер пупка, а на опупке той стояла заимка с холостой трубой. Пеняй туда и указал.

Отбойный пузырь прозрачно стягивался и нырял под забор - в лопухи, а посреди округлого подворья стояла замшелая изба. Бронелет едва приткнулся на задворках. Сквозь пузырь лес зеленел, а забор в одном месте размыкали стоеросовые ворота, почему-то девизом вовнутрь заимки:

"Кто в Лябду лебедем - тому лады, кто либидом - тому лябдык".

Раскудрявостей этих разлет не просек, но созвучность "лябдык гаплык" отметил.

Толкнули дверь. Шасть в тишинистый сумрак. И прелюбопытное узрели.

В затхлой горнице стояли два ушата, с гроб размером, дерюгой крытые, а более - ничего. Дерюжку задрали, видят - мокнет голый мужик - не то в смальце, не то в маринаде, а рыло одето в хобот, которым он сонные ветры пускает. Тут оне за хобот его и к ответу.

- Кто таков будешь? - пытают, в пузо фугари уперев.

- Не больно-то рогом... - утер шары мужик. - Не смотрите, что комолый, супротив вас тоже кой-чего имеем...

Был это Фиська, Хряпсов кореш. Тем часом содрали дерюгу со второго ушата. Там тоже мужик, еще наваристей, в кисляке примутненном плавает и пускает бульку.

- То есть кто?

- Тырло-о-о... - зевнул Фиська и хлебнул рассолу из ушата. Тылом длани утерся. - Вы его лучше не бередьте.

Не послушались. Выволокли Тырло на просушку.

- Так... - сплюнул архаровец и, набрав воздуху, - ...! ....., ........ ...................!!! ..............! .......... .............. ..........!!!!!!!!!

Молчал Тырло всегда до поры до времени. Но когда за суверенку стебали, дипломатию отвергал напрочь. Такого наваляет!

- ... ......... трах-х-тарарах-х всех! - угомонился, наконец, Тырло.

- Я ж говорил... - развел руками Фиська и, пока гости схлебывали, перехватил:

- Добро пожаловать на Лябду! - Но, видя опасную тоску, упредил: Сперва докалякаемся - Лябда в кумпол непробивный одета, без нас вам туда ходу нет. А без докладу пущать не велено.

Хотели голышам за ласковы речи по первое число всыпать, но Пеняй, не будь дурак, смекнул и - в обходку:

- По каботажному делу мы. Негоцианты. Чем сторговаться, чем сменяться со взаимовыгодой. Пусти, служивый, мзда будет.

- А мундирчик-то царевой войски! - кивнул хмурый Тырло.

- Это для захороны, чтоб дезертир иной разбоем не взял.

- А-а-а... - протянули архаровцы. Переглянулись: "пустим?".

- Ворота вам заговорим! - пообещал Фиська.

- Мзду давай, - пошел на принцип Тырло.

- А обратно выпустите?

- А чего ж, выпустим, - и Фиська уже вполголоса довесил: - Ежль карачки выдюжат...

И пошли сплочевники под ворота. Кумпол в скобе как мыльный пузырь раскатился и впустил беспрепятственно. Но только черту миновали, а глазурь уж внатяжку - и крепка, и булатна.

Бредут царевы лазутчики и во все глаза на ус накручивают: где что произрастает, к чему тянется и чем дышит. О Лябде они по молодости лет слыхом не слыхивали, потому изумлялись.

Обочь тракта поля раскинулись злаком. А в севах чугуны, зудя, полеводят. Идут час, другой - ни души. Вдруг видят - гонит баба на цепокате. Сплошной концентрат - что лицом, что долу - щеки сытьем надуты.

- А не скажешь ли, красотка, - подбоченился Пеняй, - есть ли у вас град стольный?

- А как же, и городище, и столовая при нас, - лябдя жемчуг скалит и наголо мужиков оглядает. - Дорогой прямо, в аккурат и упретесь.

- Вижу - умом сильна, краля, - маслил дальше Пеняй. - А не скажешь ли - о царе таком, Гельдыпе II, представление складываете?

- Чего ж, складываем. И о батьке, и о сыне, штабельком...

- Очень хорошо, - ободрился Пеняй. - А верность престолу блюдете, не изменяете?

- Не с кем, милый. Блюдем, делать нечего.

- А к чему тогда, скажи, на планету чехол преткновенный одели?! вскричал Пеняй и сердешную за руку - цап!

- Да ну! - у лябди глаза навыдув. - Брешешь небось?

- Да чтоб я сдох!

- Вона, я смотрю, прель в атмосфере и в городище...

- Нук-нук-нук? - навострил уши Пеняй: - Может, и заговор супротив Гельдыпа намечен?

- Насчет заговоров не скажу, - нахмурилась лябдя, - а наговоров с три короба представлю. Соседка, к примеру, брешет, что я укроп у нее по ночам тягаю. Заговаривается... Во! Стало быть - заговор! Ну, этого добра у нас в каждом дворе по кучке. Ну, пусти, пусти, сладенький, мне на хутор пора маслобоить...

А разлетным уже грудь распирает - для медалей. Коли заговор сыщут прибавка к жалованию и приплюс к побывке, как и положено дружинникам целых три дня.

Затрусили бодрым цугом в столицу. А лябдя, переждав - цепокат в лопухи, а сама - огородами - в ту же степь.

Когда до околицы оставался гак с маковкой, из города высыпала прорва женского народу и, с гиком окружив разлетных, повела в главную престольную избу.

Посреди светлицы на лохани сидел мужик в мокрой простыне и люто клацал очами.

- От Гельдыпа, мля?

- От него... - оробели от такого кворума лазутчики. Врать не смели: Заговор искать направлены.

- Гы... - подобрел бугай. - Доброе дело, мля...

Но бровю задрал:

- Токмо смотрите... Хвори какие срамные имеете?

- Какие, извиняюсь? - не понял Пеняй.

Лябди за спиной ухнули со смеху. Мужик вздохнул.

- Ну, эта, эта... - глаза ниже опустил. - Охвостье, мля, строевое?

- Комиссию перед вылетом прошли, а что?

- Щас узнаешь, мля, - и бабам знак сделал. - В перекат их, ток не до смерти! Гоньба-а-а, мля...

И в лохань полез, мордюк хоботом зачехлив.

А лябди на служивых налетели и понесли, трепетных, на сеновал. С песнями, вприпляс...

Через недельку, истерханных и скукоженных, на пуповок выкинули и манатки вдогонку.

- Добрая терка? - крикнул под лазоревый занавес Фиська.