Вольф Владимир

Лебдянская смута

Владимир ВОЛЬФ

ЛЯБДЯНСКАЯ СМУТА

Засек(C)реченная сага

(Порнографическая былина)

СЛЯП 1

В оны дни жила себе - провисала в звездных теснинах планета Лябда. И произрастал на ней, окромя зелени и мясо-молочного скота, лябдянский люд справный, тучный, до работы, еды и промежного весьма охочий. В ситном своем житие лиха не ведали: бабы-лябди справляли харч, любили мужей и что ни год - на сносях; а мужик на Лябде плодился дебелый, может, и темный по нынешней мерке, но тем и счастливый - кумекло варило, как с чугунами обходиться, да бражничать в меру. Распашки всем хватало вдоволь, о тризнах почти позабыли - помирать резону не было.

Все б в темя, да за теменем - Гельдып, царь-всегалакт, всехват и прочим не гам. Лябда в табели царева стада числилась, но за кромешность своего отшибного отдаления жалована была покоем и минулостью. А тем часом сеча лютая шла по всему околотку. Рубились с аспидами, что из соседней галактики повадились пузо и огузок парить на царевых звездах. Как засечка с ними вышла, припомнить никто не мог - то ли Гельдып аспиденышу хвост своим бронелетом ошпарил, то ли вспесились от качеств своих гадовых, одно ясно - урон шел: аспид звезды пользовал, а коммунальных в мошну - кукиш... Как на беду, владел аспид со своим косяком особым охранным секретом - ни фугари, ни пыркошвары заморить гадов не могли, отчего царево войско имело афронт и конфузию. Война - дело и так расходное, а тут - мужичий контингент был вначале "непобедимым", опосля - "ограниченным", и чтоб не стал он вовсе "легендарным", Гельдып издал два Указа.

Первый - о Великом Выскребном Призыве.

Второй - похитрее - о невозможности в сие геройское время рожать девичий персонал.

Дотоле, пока аспид не канет, рожать только мужиков, цареву войску приплод. А лейб-повитухам наказал: чтоб злым наваром бабский семяплод как временно чуждый (от баб на войне проку-то мало) у всей рожающей половины известь.

Об этих важностях на Лябде и не слыхивали. Аспид если и тревожил, то по малой нужде, в сторонке, а с указырем заминка вышла - мачту еще с прошлого урожая строить бросили. Темный народ, так и жил вне царевой линии.

А уж когда глашатаи на Лябду припосадились, то варежку и разинули мужик-лябдяк что в крест, что накрест себя поперек шире, мускулом так и арбузит. И объявили Призыв.

Лябдянским мужам разъегорили - война, мол, Гельдып (царь ваш, кстати) зовет, а по случаю такому ликуйте и айда в метрополию, в учебку. Лябдяне, однако, манатки паковать не спешили. Кутнули с недельку-другую, глашатаев до зеленых аспидов захмелили, а опохмелившись, речили:

- Ежели чугунов скиберить, бронелет сбондарить иль кирюхи сварить, так мы завсегда. А воевать у нас охотки никакой нету, извиняйте.

Глашатаи в треск: "Да вы!", "Да кто!". Облаяли всячески да с перешибом:

- Ужо вас, лябдей лядовых, Гельдып дубиной-то приголубит!

Ладно, стерпели бы мужики...

Да обнаружилась оказия - по бражному делу один глашатай в спальницу к вдовой лябде закатился. Та и возопияла. Мужики гуртом - туда.

- Ботву прими... - попросили и за ручки из избы вывели.

Да огорчили по лбу. Приятелям - под горячку добавили. Так глашатаи с Лябды лататы дали.

Ну и еще с недельку по такому случаю отгуляли лябдяне.

Но не долго тешились. Черной тучей осел на Лябду царевый полк. Куда ж с голым пузом супротив фугарей? Пришлось картуз ломать.

Попервой каратели задали березовой каши мужикам, опосля заголили им лбы и в баржи - как распоследний скот - в учебку. Бабы и слезней, и царапом на карателя шли, только докудахтались, что всех мальчонков, вплоть до грудных, лишились. А полковник напослед сказал:

- Мужьем своим возгордитесь еще! Мы, ежели в бою их положим, то геройски, не иначе. А соплячье ваше за мятеж в ироддом сдадим, молодая гвардия вырастет. Скучать не надейтесь: с перволетки лейб-повитухи явятся, впрыск производить, с ними - трахбат донор-жуанов на терку, и тогда, мать, пошла-поехала - рожай мужиков, о девках забудь. Вы теперь солдатки, царева воспроизвода матки...

И уволок, мерзавец, всех мужиков подчистую. Постолбычили бабы, разиня рот и в небо глядючи - на выпушку газовую от бронелетов, и просекли вконец, что за жизнь-черняк у них началась.

И возопияли тогда. Уже хором.

СЛЯП 2

А пока камнеюга зимняя не началась, случился рядом лихой человек Хряпс, по полной выкладке - государев дезертир и охульник. Спешил, голова пролетная, на сворованном бронелете "Шиш" с архаровцами своими меньшими с Тырлом и Фиськой.

Всем "Шиш" был хорош, в флагманах значился, да только во время кумпаний гниды всякой от аспида набрался и замлел весь. Мля всю что ни есть дерюгу сожрала, а экипаж и вовсе уела. Решил Хряпс мле измор учинить. Морили уже с месяц, с перемириваниями, о курсе забыли, а потому и оказались в лябдянской глуши.

Вдруг визгом-плачем бронелет стегнуло, да так, что даже мля озадачилась. Хряпс зырь в лукошко просветное...

Видит: планета разбубонилась по курсу, а на ей бабы - стоймя и вповалку, и грай стоит причитальный. Молвил тогда Хряпс, чешучись:

- Это, мля, нам подходит. Мужиков, видать, сволонтерили. Эта нам, мля, передых тута будет...

Языком Хряпс был малость обделен. Да еще мля заела...

Приухабились они на Лябду и в чем мля не доела к бабьему народу вышли. Раскимарились на свежачке, стоят, чешутся и щеря кажут. А к ним уже лябди и чугуны с дрекольем - лавой - за карателя мня. Только сгонорились враз. Узрели сквозь битую млей ряднуху все достоинства Хряпса, в коих он буйно наделен был. А у Тырло и Фиськи - хочь поскромнее, но тоже гвардейского чину.

- Откудава будете, залетные? - выступила вперед Зеля - волоокая, первая по тучности и навару солдатка Лябды. Супится, а сама от Хряпса глаз отвесть не смеет.

- Дезертиры мы. На Указ наплевате, мля, ли... тьфу, ли... мля... заколдобило Хряпса, да не по тому изъяну.

Уж как ни гусарил, ни бардел в свой час, а красавы такой ни в жисть не видывал. Знай, поперек все пер, грызла щербинил, а вот влюбляться как-то не доводилось. А тут те - с первоглядки, аж дух заняло!

Выручил закоперщика Фиська, на треп охочий:

- Мы, ладушки, народ не опасный, разве ночью, да и то - на перине, да и то - ежель напугать чем... Подхарчиться б нам с месяцок, фуражу для ракетки, снемогла броневая - кипяточку просит - гниды царские на изжор берут. А мы вам благодарны будем, а укормите жирно - так дважды...

Лябди - в румяны. Кто побойчей - сдачи:

- Ежели чуть мля не забодала, какая ж в вас корысть? Работы непочатый край, кабы падеж не вышел!

- Не выйдет, - заверил Фиська, - нам Гельдып силы выпестовал!

И показал.

И действительно - у всех чугунов, что разладились, винты и схемы подсупонили, в дело пустили, а чугуны уж сами - и дома починили, и поля вспахали, и все протчее по хозяйству довершили. А дезертиры пошли удовольствия делать.

Так лябдя за лябдей - сперва соседку за аморал, а потом, глядишь, и сама - набекрень. Пыхнуло соломенное вдовство. Хряпс к Зельке припал, искусился и сгинул, а Тырло с Фиськой, что ни ночь - на новом подворье. И такие уж старательные, шебутные да веселые, что бабы за передворацию зла не держали, пусть себе (дезертир он и здесь дезертир), только от завязки береглись - надеялись, авось мужья воротятся. Поди тогда, разъясни, кто запузырил.

- Болтун ты мой хромоустый! - потешалась над Хряпсом Зеля. - Лобызарь кондовый...

И учила нежной лябдянской науке губами медовыми, телом - распахнутым как пьяная ночь и теплый ветер. Любила яро, но дале избы не пущала, боялась сглазу.

А неудельные, потому и моральные бабы в завидках злословили:

- Муж вживе уж за вымя-то потягает!

И хоть в доклад никто не целился, знали: был бы язык, а звонари сыщутся. Впрочем, Тырло с Фиськой вскорости ихнюю обиду ликвидировали.

Воодушевленный коллектив греб гниду из "Шиша", белил по самые подмышки известкой, чтоб мошкара впредь не лезла. Подумали, и красные горохи домалевали. На манер комахи-коровки, токмо наизнанку. Фуражу для растопки не пожалели, уж "Шиш"-то борта себе нагулял - и трепещет, и огнеструем в грунт бьет от нетерпячки бродяжьей.

Минула зима. Камнеюга шла на убыль.

Как-то вечером Тырло с Фиськой до Зелькиной избы доковыляли. На крыльце сидьмя, Хряпс зевал, шары чесал и тоскливую песню о миленьком, что над городищем - вразлив, слушал.

- Ну что, бугор, век вековать здесь будем? - Фиську, как самого ответного, уж ветерком шатало от перебора. - Так и схлопотать недолго. С дивизией рогоносов, не меньше, квитаться будем, ежель щас не в летку дером...

- А мои, все ж, сладогласнее твоих, Фиська... - запрокинуто слушал лябдей Тырло. - О! Пряня на извив пошла, чистый протруберан, так и жгет...

- Видал? - кивнул на закадычного Фиська. - Ему, тихоне, больше всех перепадет.

Только с завистью как-то прозвучало...

- Ой, мля, не знаю... - уронил чуб атаман. Впервые домашнего уюта вкусил, ласки жаркой, смальцо завязалось - седло об крыльцо клеет, добавки просит...

Завидел такой коленкор Фиська и картуз оземь - хляп!

- Все! Зажиганка "шишова" у меня найдется. Сам полечу. Очень приятно было познакомиться!

И вот таков - зашагал к бронелету. Тырло с Хряпсом переглянулись.

А наутро их не стало.

Возопияли, пробудившись, бабы. И пуще всех - Зеля.

СЛЯП 3

Прошел камнелетный сезон.

Как и было обещано, по перволетке грянули царевы службы: повитухи с наваром и донор-жуаны с гардеробом. Имели при себе весть страшную, кою для успеха кумпании хоронили пока в тайне. Полегла лябдянская дивизия один в один мужичок; говорят, ихние бронелеты за аспидов приняли, ну и постарались... Весть эта в полном наборе похоронок лежала в секретном сундучке, а ключик - у главного повитуха Дрызга.

По прибытии служивые впали в жор - харч атаковали так, что за ушами хрумтело и пугало окрестных собак. Донор-жуаны берегли грацию и больше гуляли, цены себе не сложив, пред лябдями - приглядывались, а потом делили в карты.

- А служить как будете: в скафандерах, иль на босу ногу? - пытали иные лябди для форсу и заметки. Все им после архаровцев в охотку шло.

- Государев махач производится согласно Уставу - натощак и расчехленно! - отвечал Каплун, старшой в трахбате.

Являли в себе донор-жуаны служебную схожесть, все один в один - плешь окатная, щупоглазые, хищноротые, у каждого над пузом телепайка медалей "За взятие", "За овладение"...

Каплун строго следил за изготовкой и, что ни утро, проводил показные маневры в полях - от коих, очертя рога, бежали коровы и прочий скотонарод, а чугуны, зло деренча, плели новые кнуты, взамен измордованных в обороне. А трахбат, навоевавшись всласть, шагал в лагерь, унося контуженных и погоняя условного противника, чтоб пустить его на провиант с хреном.

Но так и не заполонили лябдянских сердец гости непрошенные, а от расспросов уклонялись, в мимогляд все: мол, даже и не слыхивали о такой лябдянской дивизии... Как-то самоходом бабский раж и стух.

Пришло время, повитухи сбодунились и, опухлые, висломордые, принялись зелье отворотное варить - то самое, девичий знак в лоне губящее. Заливнее всех бражничал главповитух Дрызг, и все у Зели - врал: первуха, мол, сладкая, - а сам имел на хозяйку ба-альшой антирес. Даром в атаку идти Устав не позволял, только после впрыска. И вот когда в чаны самый важный порошок пришло время сыпать, дал он маху - от прозелени в бельмах спутал цвет и вместо бабаед-травы ханамуж-корня бросил. Но лишь спустя годы ошибочка вскрылась...

А лябди, тревожной хмурью полные, ходили понуром, без радости, на донор-жуанов если и смотрели, то как на чурбаки - в том больше сучок, а в том просто мля... Пропадала с каждым часом в бабах жизненная сила, непонятно отчего, но на впрыск явились без утайки, в аккурат все, согласно повесткам. Уклонизма на Лябде еще не знали. Выстроились и в змею-очередь привычно записались. По одной - в палатку, а там повитух с впрыскарем резиновым, мерзким, срамным... А кобеля-коновалы вдоль шеренги, и тросточкой в чресла:

- Тебе, гражданка, солдатика презентую, и тебе...

А лябдям хоть в петлю от беззащиты. Все архаровцев честили за дезертирство неисправимое.

Инструкция гласила: три ночи впрыск в бабе перебродит, а уж тогда все чо хошь. А бабу-уклонистку, что девку родит - силком на пол, иль на треть жизни в кишлаг, на перероды. Завидовали лябди тем, у кого доченьки еще от мужей прижиты оказались, боле женского приплоду не намечалось.

В те три дня повитух Дрызг зачастил к Зеле в особинку. Шары нальет и нашептывает:

- Я те в метрополию к себе заберу. О соломе и навозе забудешь. Одену в златохимию, залебедю как царь-дочку...

- Дочка? А царевой бабе типун резиновый не совали?

- Цыть, дура!!! - аж присел повитух. - Ляпун уйми. У нас в метрополии с этим строго. За балабол и в кишлаг...

Хоть и обрыд Зеле муж сей, но в интересе своем первухи все подливала, подливала...

- Я за тебя, стерильненький мой, пошла б, - вздохнула лукавая, - да в супружном сцепе я. Мужик мой воюет в царевом войске, тылов лишать его не могу. Скиснет, аспида пропустит, а это, витаминоз ты мой, государю огорченье. Вот я и думаю блюстися так: по-державному...

Дрызг поедом глазенапал, зубами хрустел, да не выдержал:

- Жарынь тя в кичку! Вольная ты! Ходи со мной, покажу чего...

И попер шатуном прямехонько к секретному сейфу. Потайной фонарь зажег, ключиком ковыркнул и похоронки на всех лябдевых мужиков представил.

- Был сцеп, да вышел весь, ик...

И упырем в красном свете оскалился.

Оборвалось сердечко у Зели. И от жалкости по себе и всем бабам лябдянским покатилась слеза горюча.

- Ты чего?

- От радостев... - выдохнула и пошла сама не своя.

Главповитух было за ней, да споткнулся и захрапел подле сейфа. Проснулся, когда рев изводный в городище поднялся. Глянул на раззявленный ящик и с досады об него башкой. За такое ее не сносить.

За ночь Зеля все избы обошла - а поутру бабы всем миром ревмя ревели. Донор-жуаны с перепугу чкурнули в бронелет. Даже гардероб забыли.

Дрызг по лагерю с зуботычиной - налево, направо.

- Чего в диффикацию впали? Скулит, шелупонь. А вы дело знайте: чехлы долой и поизбенно! Чтоб дым пошел!

Кобелей из бронелета вынули, построили и на городище - типуном. А навстречу чугуны, гремят своим литым косолапьем, а в клещах вилы. Ну как мужики, токмо лектрические.

- Фугари на прямую наводку! - суетил всех Дрызг. - На переплавку их, челядей недовинченных!

А чугуны у лябдей - последняя отрада по хозяйству. И чем бы все кончилось, неведомо, но грянул гром с небес.

Огневищем пырхая, спускался "Шиш".