— Канальство, — заключил Жакмор, обрывая мягкую цилиндрическую траву. Сделав несколько шагов, он оглянулся, посмотрел на кота, секунду поколебался, а потом пошел дальше.
XVII
Готовый к выходу, Жакмор слонялся по коридору. Он надел парадный костюм и чувствовал себя несколько смущенно, словно актер, вышедший на пустую сцену. Наконец появилась служанка.
— Ну сколько же можно, — посетовал Жакмор.
— Ой, извините, надо ж было принарядиться, — объяснила девушка. Она выбрала белое воскресное пикейное платье до колен, черные туфли, черную шляпу и белые шелковые перчатки. В руках — требник в старом кожаном переплете. Лицо блестит, губы неряшливо подкрашены. Объемистая грудь выпирает из корсажа, а все остальное платье, казалось, занимают одни мощные бедра.
— Идемте же, — сказал Жакмор.
Они вышли. Девушке, очевидно, было неловко, и из почтительности она старалась не дышать. Пройдя метров сто, Жакмор спросил:
— Так когда же мы займемся психоанализом?
Она покраснела и посмотрела на него снизу вверх. В этот момент они проходили мимо густой живой изгороди.
— Сейчас никак нельзя, до мессы... — прозвучал ее полный надежды голос.
Когда до психиатра дошло, как она его поняла, его рыжая бородка затрепетала, и он твердой рукой повел ее к обочине дороги. Они с трудом пробрались сквозь ежевичную изгородь, при этом Жакмор изорвал свой прекрасный костюм. Зато они оказались в безопасном укромном местечке, на полянке. Служанка осторожно сняла свою черную шляпу.
— Как бы не помялась, — сказала она. — Ой, знаете, а ведь если я лягу, у меня сзади все будет зеленое...
— Так встаньте на четвереньки, — посоветовал Жакмор.
— Да, правильно, — ответила она, будто этот способ был для нее единственно возможным.
Психиатр усердно трудился над ней, а скошенный затылок девушки то поднимался, то опускался перед его глазами. Она была плохо причесана, несколько прядей выбились и болтались на ветру. От нее крепко пахло, но Жакмор не имел женщину со своего приезда, и этот немного животный запах не вызывал у него отвращения. Из вполне понятного чувства гуманности он поостерегся, чтобы не сделать ей ребенка.
Еще и десяти минут не прошло с начала мессы, а они уже стояли у церкви. Яйцевидный неф был, очевидно, битком набит, если судить по количеству стоящих у входа машин и двуколок. Перед тем, как подняться по ступенькам, Жакмор взглянул на еще красное и немного смущенное лицо девушки.
— Так я вечером приду? — прошептала она.
— Да. И расскажешь мне историю своей жизни.
Она удивилась, пристально посмотрела на него и, убедившись, что над ней не шутят, кивнула, так и не поняв, о чем шла речь. Они вошли и смешались с очень чистенькой и плотно спрессованной толпой. Жакмора прижало к девушке, и резкий аромат животного заполнил его ноздри. Под мышками у нее виднелись темные круги от пота.
Кюре заканчивал вступительное слово и готовился взойти на кафедру. От удушающей жары у людей пересохло в горле, женщины даже стали расстегивать корсажи. Зато мужчины так и стояли в наглухо застегнутых пиджаках, не расстегнув даже поношенные воротнички. Жакмор всматривался в окружающих; на вид все они были полны энергии и мощи, с обветренными лицами, уверенные в чем-то своем. Кюре поднялся по ступенькам белой кафедры, створки которой были открыты. Странная конструкция. Жакмор вспомнил плотника, его подмастерье и вздрогнул. Когда он подумал о мальчишке, служаночий запах стал ему противен.
Кюре появился в проеме между стойками из светлого дуба, и в ту же секунду какой-то человек встал на скамейку и громким голосом потребовал тишины. Шум стих. Теперь в нефе царила тишина, полная почтительного внимания. Под сводом церкви Жакмор заметил множество светильников, поэтому теперь стало хорошо видно и голубой витраж алтаря, и беспорядочно нагроможденные фигуры, вырезанные прямо на каркасной балке.
— Мы хотим дождя, кюре! — произнес человек.
Толпа выдохнула в один голос:
— Дождя!
— Эспарцет сохнет! — продолжал человек.
— Дождя! — взревела толпа.
Совершенно оглушенный, Жакмор увидел, как кюре поднял руку в знак того, что он хочет говорить. Все стихло. Утреннее солнце сияло за голубым витражом. Было трудно дышать.
— Сограждане! — произнес кюре.
Казалось, его мощный голос доносится отовсюду, и Жакмор догадался, что такой эффект достигается с помощью усилителей. Люди стали крутить головами, ища их на стенах и потолке. Но ничего подобного не обнаружили.
— Сограждане! — продолжал кюре. — Вы просите у меня дождя, но вы его нипочем не получите. Вы явились сегодня сюда, надутые и спесивые, как индюки, знать ничего не хотите, кроме плотской жизни. Наглые попрошайки! Вы пришли требовать того, чего вовсе не заслуживаете. Так вот, дождя не будет! Плевал Господь на ваш эспарцет! Согните спину, склоните голову, усмирите душу, и я донесу до вас слово Божье! Но не рассчитывайте и на каплю воды. Тут храм Божий, а не лейка с водой!
Возмущенный шепот пролетел над толпой. Речь кюре пришлась по душе Жакмору.
— Дождя! — снова повторил человек на скамейке.
После грохочущего, как ураган, голоса кюре, это был еле слышный писк, и толпа затихла, понимая свою временную зависимость от этого человека.
— Вы заявляете, что верите в Бога, — загрохотал кюре, — потому что ходите в церковь по воскресеньям, потому что жестоко обращаетесь с себе подобными, потому что не знаете, что такое стыд, и совесть вас не мучает...
Только кюре произнес слово «стыд», как отовсюду раздались возмущенные крики, отразились эхом от стен, и все слилось в один протяжный рев. Мужчины, сжав кулаки, топали ногами; женщины, безмолвно кусая губы, бросали на кюре злобные взгляды. Жакмор немного растерялся. Затем гвалт стал утихать, и кюре заговорил снова.
— Что мне за дело до ваших полей! До вашей скотины и ваших детей! — вопил он. — Вы погрязли в мерзостях материальной жизни. Роскошь вам не знакома! А я вам предлагаю ее, я хочу подарить вам Бога... Но Бог не любит ни дождь, ни эспарцет. Бога мало заботят ваши жалкие грядки и ваши жалкие интрижки. Ведь Бог — это... Это подушечка из золотой парчи, это бриллиант, оправа которого — солнце! Это драгоценный узор, запечатленный в ткани Любви, это Отёй, Пасси, шелковые сутаны, носки с вышивкой, кольца и колье, одним словом, все лишнее, волшебное, электрические монстранцы... Нет, дождя не будет!
— Дождя! — завопил человек на скамейке. На этот раз толпа поддержала его, и словно гроза загремела под куполом церкви.
— Возвращайтесь домой, — раздался повторенный многократным эхом голос кюре, — возвращайтесь домой! Бог — это упоение излишеством, вам же доступно только необходимое. Вы потеряны для Господа.
Сосед Жакмора, размахнувшись, бросил тяжеленный камень в сторону кафедры; при этом он резко толкнул его. Но дубовые створки кафедры уже с треском захлопнулись, и камень с глухим стуком ударился о массивную деревянную стенку; а из укрытия снова послышался голос кюре.
— Нет, дождя не будет! Бог — не предмет повседневного пользования. Бог — это праздничный подарок, бесплатный дар, платиновый слиток, художественный образ, воздушное лакомство. Бог — это дополнительное. Он ни за и ни против. Это добавочная порция.
Град камней забарабанил по крыше кафедры.
— Дождя! Дождя! — монотонно скандировала толпа в едином ритме. И Жакмор, заразившись страстью, исходившей от этих людей, с удивлением обнаружил, что подпевает им.
И справа, и слева от него крестьяне топали ногами, страшный шум от множества башмаков заполнял церковь; казалось, будто солдаты маршируют по железному мосту. Под напором толпы несколько человек вынесло совсем близко к кафедре, и они стали трясти четыре огромных столба, служивших ей опорой.
— Дождя не будет, — повторил кюре из-за закрытых створок, и было ясно, что он находится в состоянии полного транса, — а может, будет. Но то будет дождь из крыл ангельских, из пушка изумрудного, из ваз алебастровых, из картин восхитительных... только не из воды! Богу наплевать на эспарцет, овес, пшеницу, рожь, ячмень, хмель, гречиху, клевер, пупочную траву и шалфей...
Только успел Жакмор удивиться эрудиции кюре, как четыре дубовые опоры одновременно подломились, и все услышали грубое ругательство кюре, усиленное громкоговорителями; падая, он здорово ударился головой.
— Ладно! Хорошо, хорошо! Будет дождь, — закричал он. — Идет дождь, дождь идет!
Толпа моментально отхлынула к выходу, тут же открылись обе створки двери. Небо вдруг потемнело, и первые капли дождя, как мокрые лягушки, запрыгали по ступенькам. Потом начался настоящий потоп, дождь яростно забарабанил по шиферной крыше. Кафедру худо-бедно поставили на место, и кюре снова открыл дубовые створки.
— Месса окончена, — сказал он лаконично.
Люди крестились, мужчины надевали кепки, женщины поднимались с мест, и наконец все встали и двинулись к выходу. Жакмор решил было зайти в ризницу, но толпа чуть не смела его, и ему пришлось некоторое время держаться за скамейку.
На ходу его толкнул столяр — Жакмор узнал его по большому рту и носу картошкой. Столяр зло улыбнулся Жакмору.
— Ну как, видал? Я же говорил, здесь знают толк в вере. И кюре тут ничего не изменит. Ведь бедняга и сам не знает, зачем он нужен, Бог. — Столяр пожал плечами. — Чего там! Пускай себе чешет языком. Никакой беды от этого нет, одно развлечение. У нас тут все очень любят мессу. С кюре или без него. Главное, мои створки продержались.
Он пошел дальше. Где была служанка, Жакмор не знал и решил больше ею не заниматься. Толпа наконец поредела, он смог пройти в ризницу. Жакмор сразу направился в дальнюю комнату и вошел туда без стука. Кюре, хромая, ходил взад-вперед, расцветая от комплиментов, которые щедро расточал ризничий. То был маленький человечек с красным и настолько невзрачным лицом, что Жакмор не смог сразу вспомнить, видел ли его, когда заходил сюда впервые.
— Потрясающе, — говорил ризничий, — вы были великолепны! Какая игра! Это ваша лучшая роль!
— Да, по-моему, их проняло, — отвечал кюре. На лбу у него красовалась огромная шишка.
— Это просто сенсация! Какое дыхание! Какое вдохновение! И какое владение словом! Право, я всегда преклонялся перед вами, а теперь преклоняюсь еще больше.
— Ну-ну... Ты преувеличиваешь, — сказал кюре. — Все прошло и впрямь удачно, но уж не настолько.
— Позвольте и мне присоединить свои комплименты, — вмешался Жакмор.
— О! Какой талант! — причитал ризничий. — Мировой класс!
— Послушайте, вы мне все-таки льстите, — сказал кюре, выпятил грудь колесом и любезно улыбнулся Жакмору.
— Садитесь же, сударь.
Жакмор сел на стул.
Ризничий продолжал, задыхаясь от восторга:
— Знаете, когда вы им сказали: «Это церковь, а не лейка», я чуть не упал в обморок. Нет, правда. Что за талант, мой дорогой кюре! Или: «Бог не любит эспарцет». Какое мастерство, а? Подумать только!
— А ведь святая правда! — согласился кюре. — Но не будем задерживать этого господина.
— Я по поводу крестин, — объяснил психиатр.
— Как же, помню, помню, — суетился разомлевший от похвал кюре. — Что ж, мы это по-быстрому. Приходите все к четырем часам. Я позвоню в колокола без двадцати четыре. Непременно по-быстрому.
— Благодарю вас, господин кюре, — сказал Жакмор, поднявшись. — Позвольте еще раз выразить вам мое восхищение. Это было... что-то запредельное.
— О, вот именно это слово, запредельное, — подхватил ризничий, — да-да, мой дорогой кюре!
Кюре был в полном восторге. Прощаясь, он сильно тряс руку Жакмора.
— Очень жаль, что вы так скоро уходите. Я бы с удовольствием пригласил вас отобедать с нами... Но боюсь злоупотребить вашим терпением... — сказал он.
— Да, я в общем тороплюсь. Спасибо, пообедаем как-нибудь в другой раз, — ответил Жакмор. — Еще раз спасибо. Я восхищаюсь вами!
И он быстро вышел из комнаты. В нефе было сумрачно и тихо.
Дождь почти перестал. Снова засветило солнышко. Горячий пар поднимался от земли.
XVIII
«Таким образом, полную порцию отхвачу, — думал Жакмор, — пару раз за день побываю в храме, а потом, может, лет десять ноги моей там не будет. Или девять с половиной».
Он сидел в холле и ждал. Сверху доносился топот сновавших туда-сюда няни, Анжеля и Клементины. Звук шагов приглушали толстое перекрытие и керамическая плитка. Но вот пронзительные крики кого-то из пачкунов свободно проникали сквозь все препятствия и наматывались на барабанные перепонки Жакмора. Небось, Ноэль или Жоэль. Ситроен не орал никогда.
На Беложо было платье для крестин из розовой тафты с большими лиловыми бантами, черные туфли и черная шляпа. Она боялась сделать лишнее движение и до всего дотрагивалась только кончиками пальцев. Однако уже умудрилась разбить три вазы.
Анжель был одет как обычно. На Клементине — черные брюки и такой же пиджак. Трое пачкунов великолепно смотрелись в атласных кружевных конвертах. Анжель спустился в гараж.
Клементина несла Жоэля и Ноэля, доверив Ситроена няне. Иногда тот взглядывал на мать, и его маленький ротик подрагивал. Он не плакал. Ситроен никогда не плакал. Время от времени Клементина с иронией поглядывала на него и, нарочно поддразнивая, целовала Жоэля или Ноэля.
Анжель подал машину к крыльцу, и все вышли из дома. Жакмор замыкал шествие. Он нес мешочки с миндалем в сахаре, монетками и шкварками, которые после церемонии будут розданы деревенским детям и животным.
Небо, как обычно, было ярко-голубым, и сад блистал всеми своими пурпурными и золотистыми оттенками.
Машина тронулась. Из-за детей Анжель ехал очень медленно. При каждом движении няни тафта громко хрустела. Платье было великолепное. Но Жакмор все-таки предпочитал другое, пикейное, которое сидело на ней в облипочку. А в этом она выглядела совершенно по-деревенски.
XIX
Тени сгущались вокруг Жакмора. Расположившись за письменным столом, он размышлял. Странная подавленности мешала ему встать и включить свет. Какой, однако, был трудный день, последний день трудной недели, и теперь Жакмор пытался вновь обрести спокойствие души. Все эти дни, полные беготни и суматохи, он почти не испытывал потребности в занятиях психоанализом, но сейчас, когда остался один и расслабился... он почувствовал, как в его душу вновь вползала тревожащая и беспощадная, как дневной свет, пустота. Пустота, лишенная каких-либо чувств. Просто на время она оказалась замаскированной чередой быстро сменявшихся картин последних дней. В полной растерянности, не испытывая никаких желаний, он ждал прихода няни. Стояла сильная жара, и от стен, покрытых лаком, приятно пахло деревом; близкое море смягчало обжигающее дыхание ветра, и его дуновения становились от этого дивно успокаивающими. С улицы доносились крики птиц и пронзительное жужжание насекомых.
Тут кто-то робко поскребся в дверь. Жакмор поднялся, чтобы открыть. Крестьяночка вошла и от сильного смущения остановилась на пороге. Жакмор заулыбался; он щелкнул выключателем и аккуратно прикрыл за ней дверь.
— Ну что? Страшно? — спросил он. И тут же упрекнул себя за вульгарность, но, мгновение спустя, нашел ей оправдание, решив, что никак не мог оскорбить существо вульгарное...
— Вот, садись сюда, на кровать, — предложил он.
— Нет, не могу, — ответила она.
— Ну-ну, — сказал Жакмор, — не надо стесняться, ложись и расслабься.
— Мне раздеться? — спросила она.
— Дело твое. Можешь раздеться, если хочешь, можешь остаться так, короче, веди себя непринужденно... Это все, что от тебя требуется.
— А вы тоже разденетесь? — спросила она, немного осмелев.
Поделиться книгой: