— Но, послушай, — возмутился Жакмор, — ты зачем сюда пришла, психоанализироваться или блудить?
Она стыдливо опустила голову, и Жакмор почувствовал легкое возбуждение, столкнувшись с подобным невежеством.
— Я ваших ученых слов не понимаю. Что вы прикажете, то и буду делать.
— Вот я и говорю тебе, делай, что тебе нравится, — настаивал на своем Жакмор.
— А мне нравится, когда точно говорят, что я должна делать, — сказала она. — В конце концов, ведь не я же здесь распоряжаюсь.
— Ну хорошо, ложись прямо так, — ответил Жакмор и вновь уселся за письменный стол. Она посмотрела на него исподтишка, и, решившись, ловким движением сбросила платье. Это было одно из ее повседневных простеньких ситцевых платьев в цветочек, в которое она успела переодеться после крестин. Жакмор внимательно разглядывал ее чуть тяжеловатую, но ладно скроенную фигуру. Грудь у ней была полная и круглая, живот еще не обезображен тяжелым трудом. Она растянулась на кровати, и Жакмор подумал, что ночью, засыпая один, он испытает волнение, почуяв запах этой женщины. Двигалась она довольно неуклюже, но это, вероятно, от застенчивости.
— Сколько тебе лет? — спросил Жакмор.
— Двадцать, — ответила она.
— Откуда родом?
— Из деревни.
— Как тебя воспитывали? Что помнишь из раннего детства?
Эта легкая болтовня, по его мнению, должна была быстрее расположить ее к нему.
— Дедушку с бабушкой помнишь?
Она на минуту задумалась.
— Вы меня для этого пригласили, — спросила она, — чтобы все обо мне выведать?
— Да, и для этого тоже, — осторожно ответил Жакмор.
— Так вот, эти вещи вас не касаются, — сказала она, поднялась и села, свесив ноги с кровати.
— Ну что, будем трахаться или нет? — спросила она. — Я для этого дела пришла, сами знаете. Говорить толком не умею, но все-таки не такая я дура, чтобы позволить вам насмехаться надо мной.
— Ладно, уходи, давай. Характерец у тебя, однако. Завтра придешь.
Она встала и пошла мимо него к двери. Очертания ее груди сразу же возбудили психиатра.
— Хорошо, так и быть, ложись на кровать, я иду к тебе,— сказал он.
Слегка задыхаясь, она быстро вернулась на место. Когда Жакмор приблизился к ней, она перевернулась на живот, подставив ему зад. Он взял ее в этом положении, как и утром за изгородью.
XX
Анжель лежал с Клементиной. Троица спала рядом в своей тройной кроватке. Снов они не видели, а лишь беспокойно посапывали. Клементина не спала, и Анжель знал это. Вот уже час они лежали без сна в полной темноте. Он чуть-чуть подвинулся, выискивая местечко попрохладнее. И задел своей ногой ногу Клементины. Она сильно вздрогнула и резким движением зажгла свет. Анжель, мигая от яркого света, оперся на локоть, чтобы видеть ее лицо.
— Что случилось? Тебе нехорошо?
Она села на кровати.
— Нет, все нормально, только я больше не могу.
— Чего не можешь?
— Не могу больше выносить твоего присутствия, не могу спать рядом с тобой. Теперь я не смогу уснуть, зная, что в любой момент ты можешь коснуться меня. Прижаться ко мне. От одного лишь ощущения волос на твоих ногах, мне кажется, я с ума сойду. Я готова закричать.
В ее голосе чувствовалось напряжение, дрожь, сдавленный крик.
— Иди спать в другое место. Пожалей меня. Оставь меня одну.
— Ты больше не любишь меня? — по-идиотски прозвучал вопрос Анжеля.
Она пристально посмотрела на него.
— Ты не понимаешь, я же говорю, что не могу дотронуться до тебя. То есть, себя заставить я бы еще смогла, но чтобы ты меня коснулся — нет, я этого не перенесу.
— Ты что, с ума сошла? — сказал Анжель.
— Нет, я не сошла с ума, просто мысль о любом физическом контакте с тобой приводит меня в ужас. Я очень люблю тебя... Поэтому мне хотелось бы видеть тебя счастливым... но только... не такой ценой. Это мне слишком дорого стоит.
— Но я ничего не хотел от тебя, — сказал Анжель, — я подвинулся и случайно дотронулся до твоей ноги. Да что с тобой, в самом деле?
— Ничего особенного, — ответила она, — теперь это мое обычное состояние. Иди спать в свою комнату. Умоляю тебя, Анжель, сжалься надо мной!
— Ты нездорова, — прошептал он и, грустно покачав головой, положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не убрала его руки. Он нежно поцеловал ее в висок и поднялся с кровати.
— Я пойду к себе, милая, не волнуйся.
— И вот еще что, — сказала она, — я... я не хочу... я не знаю, как сказать тебе это... я больше не хочу... я не думаю, чтобы мне когда-нибудь захотелось снова... Постарайся найти другую женщину. Я не ревнива.
— Ты больше не любишь меня, — растерянно произнес Анжель.
— В этом смысле — нет, — ответила она.
Анжель вышел. Клементина сидела на кровати и смотрела на вмятину, оставшуюся на самом краешке подушки от головы Анжеля. Он всегда спал на самом краю подушки. Один из малышей задвигался во сне. Она вся обратилась в слух. Но ребенок тут же утих. Дотянувшись до выключателя, Клементина погасила свет. Теперь вся кровать была только в ее распоряжении, и никогда больше ни один мужчина не будет здесь спать.
XXI
В своей комнате Жакмор тоже только что потушил свет. Где-то в дальней комнате послышался и стих скрип пружинного матраца. Это наконец улеглась няня, наполненная им до краев. Некоторое время Жакмор неподвижно лежал на спине. События последних дней вихрем проносились перед его глазами, доводя до головокружения, сердце бешено колотилось. Но постепенно он расслабился и провалился в сон; усталые веки смежились, скрыв сетчатку, иссеченную градом непривычных впечатлений.
Часть вторая
I
На вершине утеса, далеко-далеко за садом, сразу за мысом с порванными краями — его берега день и ночь выбривались прибоем — возвышался здоровенный чертов палец, напоминающий уродливый гриб. Огромный, безобразный, изрезанный ветром валун. К нему забредали лишь козы, да рядом росли папоротники. Из дома его не было видно. Его прозвали Землячок, в пару другому валуну, морячку, выраставшему прямо из воды как раз напротив. С трех сторон на Землячка еще можно забраться. А вот четвертая, северная сторона, случайному прохожему показалась бы сплошь покрытой опасными ловушками: это была непреодолимая, головокружительная каменная лестница, которую будто специально вылепил некий хитроумный зодчий.
Иногда сюда приходили тренироваться таможенники. Обтянутые хлопчатобумажными майками в белую и зеленую полоску, они целыми днями пытались втолковать своей молодой смене основы скалолазания, без чего контрабандисты станут, конечно же, истинным бедствием. Но сегодня около Землячка никого не было. Словно по заказу Клементины, которая, прилипнув к скале, медленно поднималась вверх, постоянно проверяя, прочна ли порода под руками и ногами. В предыдущие дни она уже забиралась на вершину с южной, восточной и западной сторон. Но это были детские игрушки. Сегодня же ей предстояло выложиться до конца. Ни единой зацепки, ни единого выступа под руками, только твердый и гладкий гранит Землячка. Она вплотную прижалась животом к практически вертикальному склону. Еще три метра, и будет выступ, за который можно ухватиться. С этого-то места и начнется самое трудное, поскольку верхняя часть Землячка представляла собой грозно нависающую скалу. А сейчас надо во что бы то ни стало преодолеть эти три метра. Только подошвы матерчатых туфель удерживали ее над бездной. Клементине удалось втиснуть ноги в узкую длинную трещину, которая косо шла по всему склону. В трещине скопилась земля, где пустили корни мелкие растения. Эта зеленая полоса контрастировала с серым цветом гранита, будто медаль «За заслуги в сельском хозяйстве» на лацкане пиджака учителя.
Клементина дышала медленно и глубоко. Надо проползти по стене, как муха. Три метра. Только три метра. Это всего лишь в два раза больше ее роста.
Если всмотреться повнимательнее, можно все же увидеть некоторые шероховатости, неровности. Главное, нужно смотреть с достаточно близкого расстояния; но слишком вглядываться тоже нельзя, иначе поймешь, что эти шероховатости не спасут тебя от падения. Она стала цепляться за эти неверные опоры и с первыми шагами справилась.
Сквозь тонкую шершавую ткань брюк ее колено ощущало прикосновение скалы. Теперь она стояла на тридцать сантиметров выше зеленой полосы растений.
Глубоко вздохнув, Клементина осмотрелась и поползла дальше. Через десять минут она уже стояла на выступе, отдыхая перед последним броском. Лоб ее взмок, тонкие волосы прилипли к вискам. Клементина вдыхала биологический запах своего собственного пота. Но двигаться было опасно, так как на выступе умещались только ступни. Осторожно повернув голову, Клементина увидела Морячка и кайму пены вокруг него под совершенно необычным для себя углом зрения. Солнце стояло уже высоко и поднимало облака блесток вокруг узловатых рифов побережья.
Подняв голову, она увидела вершину Землячка, похожую на корешок вертикально стоящей, на три четверти приоткрытой, да еще и наклоненной навстречу пустоте книги. Острый угол, на который ей предстояло взобраться, круто уходил ввысь.
Клементина откинула голову назад, посмотрела вверх и тихонько заурчала от удовольствия. Между ног у нее стало влажно.
II
Трое пачкунов весело скакали на четвереньках в комнате, куда их запирали перед трехчасовым кормлением. Они уже не спали целые дни напролет и поняли, как приятно бывает размять задние конечности. Жоэль и Ноэль повизгивали. Ситроен, держась с большим достоинством, медленно ползал вокруг маленького низкого столика.
Жакмор наблюдал за ними. Теперь, когда они стали все-таки больше походить на живых существ, чем на личинок, Жакмор частенько заходил к ним. Благодаря хорошему климату и неустанным заботам, дети были на редкость развиты для своего возраста. У близнецов волосы были гладкие и очень светлого, платинового оттенка. А вот у Ситроена они остались вьющимися и черными, как при рождении. Он казался на год старше своих братьев.
И конечно же, они пускали слюни. После каждой их остановки на ковре возникало мокрое пятнышко. Какое-то мгновение оно в виде прозрачной, тягучей, хрупкой струйки свисало с губ малыша и тут же падало на пол.
Жакмор следил за Ситроеном. Тот, опустив голову, уже еле-еле ползал от усталости. Наконец, обессилев, он сел. Взгляд его упал на круглый столик.
— Что же ты задумал? — спросил Жакмор.
— Га! — сказал Ситроен и потянулся к столику. Слишком далеко. Тогда он подполз к нему и, смело ухватившись за край, встал на ножки.
— Ты победил. Именно так и надо поступать, — сказал Жакмор.
— О, га! — ответил Ситроен, но перестал держаться и упал на попку. Вид у него при этом был крайне удивленный.
— Ну вот, не надо было отпускать. Это нетрудно. Представляешь, через семь лет ты пойдешь к первому причастию, через двадцать закончишь учиться, а еще через пять женишься, — сказал Жакмор.
Ситроен не очень уверенно покачал головой и снова легко встал.
— Хорошо, молодец, нужно будет предупредить сапожника и кузнеца. Знаешь, здесь довольно сурово воспитывают детей. Но, с другой стороны, лошадей же подковывают, и им от этого не становится хуже. Впрочем, как мать пожелает, так и будет.
Он потянулся. Ну и жизнь. И совершенно некого подвергнуть психоанализу. Служанка не уступала по-прежнему. На этом фронте ни малейшего продвижения.
— И к кузнецу сведу вас, ребятки, а то что-то давненько не был в деревне, — сказал Жакмор.
Ситроен продолжал вертеться вокруг столика, но теперь он не ползал, а ходил.
— Подумать только, как ты быстро учишься. Кто знает, может разовьешься быстрее намеченных мною сроков. По крайней мере, будет с кем бродить по окрестностям.
Ноэль и Жоэль закапризничали, и Жакмор взглянул на часы.
— Так и есть, время кормления пропущено. Что же вы хотите, ведь каждому иногда случается опаздывать.
Жоэль заплакал. Ноэль вторил ему. Третий брат, не двигаясь, холодно посматривал на них.
Была уже половина четвертого, когда пришла Клементина. Жакмор по-прежнему сидел в детской. Казалось, происходящее совершенно не трогало его, он будто и не слышал дикого рева близнецов. Ситроен тоже не выказывал ни малейшего беспокойства. Устроившись у Жакмора на коленях, он забавлялся его бородой.
— Наконец-то! — сказал Жакмор.
Левая штанина брюк Клементины была совсем разорвана. На скуле багровел огромный синяк.
— Я смотрю, вы неплохо развлекались, — сказал Жакмор.
— Да, ничего, — холодно ответила она, — а вы?
Уверенный тон ее голоса резко контрастировал с физическим возбуждением, которое еще трепетало во всем ее теле.
— Ну и галдеж, — спокойно заметила она минуту спустя.
— Ясное дело, они голодны. Вам известно, что дети нуждаются в вас ничуть не меньше, чем ваши любимые камни?
— Раньше прийти я не могла, — ответила она. — Так, сначала накормим самого спокойного.
Она взяла Ситроена с колен Жакмора и устроилась в кресле. Психиатр скромно отвернулся. Ему было неловко смотреть, как она кормит, из-за сеточки голубых вен, покрывавших очень белую кожу. И потом, он считал, что кормление несовместимо с истинным назначением груди.
— Знаете, а он ходит, — внезапно сказал психиатр.
Клементина вздрогнула, и сосок выпал изо рта ребенка... Тот не заплакал, а стал терпеливо ждать.
— Ходит?
Она положила ребенка на пол.
— А ну-ка!
Ситроен схватился за брюки Клементины и встал. Слегка сбитая с толку, она снова взяла его на руки. Жоэль и Ноэль, рыдая, ползли к ней на четвереньках.
Поделиться книгой: