— Ты за кроватями что ли?

— Да.

— Хорошо, забирай, они там, — он показал пальцем на мастерскую.

— Помоги мне, — сказал Анжель, и они оба скрылись за дверью.

Жакмор отогнал здоровенную муху, жужжавшую у изголовья мертвеца. Кровати были разобраны; плотник и Анжель погрузили доски в машину.

— И это забери, — столяр показал на ящик, где лежал подмастерье.

— Ладно. Ставь сюда.

Плотник поставил ящик в кузов. Отъехав от мастерской, они вскоре стали двигаться вдоль красного ручья. Анжель остановился, вышел из машины и вытащил ящик. Был он небольшой и весил немного, так что Анжель легко поднял его и понес к ручью. Там он швырнул ящик в воду. Деревянная конструкция тут же пошла ко дну, а неподвижное тело ребенка осталось плавать на поверхности. Вялое течение ручья, словно застывший воск, медленно уносило его прочь от берега.

Доски грохотали в машине в такт с выбоинами дороги.

XV

31 августа

Комната Жакмора с окнами на море находилась на втором этаже, в самом конце длинного, облицованного плиткой коридора. На фоне окна четко вырисовывались тонкие, как волосы, жесткие ветки драцены. За ее зелеными пиками голубело небо. Квадратная комната с не очень высокими потолками была полностью обшита еловыми, покрытыми лаком панелями. Пахло смолой. На потолке длинные балки, тоже лакированные, повторяли очертания слегка наклонной крыши, закрепленной по углам косыми, грубо вытесанными стойками. Из мебели в комнате стояли низкая кровать из лимонного дерева, довольно большой письменный стол, обитый красным сафьяном, кресло, гармонирующее с ним по цвету, и трехстворчатый шкаф, в зеркале которого отражалось окно. Пол, как и везде в доме, был облицован, но не квадратной, а небольшой ромбовидной пористой светло-желтой плиткой, впрочем, наполовину скрытой толстым черным шерстяным ковром. На стенах не висело ни картин, ни фотографий. За низенькой дверью находилась ванная.

Жакмор закончил приводить себя в порядок и оделся. Вместо черного костюма, традиционной формы психиатра, на нем теперь были обтягивающие брюки из мягкой кожи, шелковая пурпурная рубашка и просторный бархатный пиджак, чей коричневый цвет хорошо сочетался с цветом брюк. Он застегнул ремешки пурпурно-красных сандалий и вышел из комнаты. Жакмору снова нужно было идти в деревню договариваться с кюре о воскресной церемонии, поэтому роскоши в одежде не требовалось. В другом конце коридора он увидел Клементину, та возвращалась к себе в комнату. Сегодня она впервые встала с постели и только что гуляла по саду. Прежде чем закрыть за собой дверь, она помахала ему рукой.

Жакмор спустился вниз. Анжель еще спал. Не став дожидаться первого завтрака, Жакмор вышел в сад. Листья трясеня похрустывали на свежем утреннем ветру.

Земля была сухая, словно асбест. Как и накануне, вода в колодце бурлила в небе, прозрачном до самых костей. Не было и намека на дождь. Жакмор шел все той же дорогой в третий раз, и путь уже не казался таким длинным.

Он до сих пор не видел церкви: ее колокольня чуть-чуть выступала над соседними домами и фермами. Чтобы подойти к ней, ему пришлось долго идти вдоль красного ручья. Жакмор смотрел на тяжелую воду, немного волнуясь при мысли о том, что скрывается в ее непроницаемой глубине.

Дорога повернула, ручей тоже. Серые постройки на левом берегу скрывали то, что находилось за излучиной ручья.

Но вот еще пятьдесят метров, и перед Жакмором вдалеке возникла церковь. А на поверхности красного ручья он увидел неподвижно застывшую лодку. Весла бессильно свисали с бортов. За корпусом лодки Жакмор заметил странно бултыхающуюся в воде темную человеческую фигуру. Он подошел поближе. Это оказался мужчина, вцепившийся в борт и пытающийся влезть в лодку. Крупные живые капли красной воды стекали с него, но одежда не промокла. Вот голова показалась над бортом. Наконец, он рывком перекинул одну руку и одну ногу в лодку, а затем и все тело перевалилось через борт на дно. Теперь Жакмору удалось разглядеть лицо. То был достаточно пожилой мужчина. Впалые щеки, отсутствующий взгляд голубых глаз, ни усов, ни бороды; длинные седые волосы придавали его лицу одновременно благородное и добродушное выражение, и только около рта, когда в нем ничего не было, залегли горькие складки. В зубах он держал какой-то предмет — Жакмор не мог понять, что именно. Жакмор окликнул его:

— Вам помочь?

Человек выпрямился и с трудом уселся в лодке.

— Не слышу — отозвался он, разжав зубы, и выронив что-то изо рта. Несколько ударов весел, и он причалил. Тут Жакмор понял, что берег круто, как будто внизу какая-то расселина, уходит под воду.

— Может быть, вам нужна помощь? — повторил он.

Человек взглянул на Жакмора. На нем была холщовая рубашка и какие-то бесформенные лохмотья.

— Вы не здешний? — спросил он.

— Нет, — ответил Жакмор.

Будь вы местный, вы бы со мной так не разговаривали, — пробурчал он себе под нос.

— Ведь вы могли утонуть, — сказал Жакмор.

— Только не в этой воде. Она всегда разная: то в ней дерево сразу уходит ко дну, а то камни спокойно держатся на поверхности, но тела здесь не тонут, нет, плавают, и все тут.

— Что же с вами случилось? Вы выпали из лодки? — спросил Жакмор.

— Нет, я просто выполнял свою работу, — ответил человек. — Люди бросают в ручей всякую падаль, чтобы я вылавливал ее ртом. Такая работа.

— Но ведь можно отлично обойтись сетью, — сказал Жакмор. Ему стало как-то неспокойно, будто он говорил с человеком другой планеты. О, до чего же знакомое, хорошо знакомое ощущение!

— Нет, нужно обязательно зубами, — ответил человек, — разложившуюся мертвечину и гниль. Для того-то они и кидают все это в воду. Часто разные отбросы специально оставляют загнивать, чтобы потом бросить сюда. А я должен схватить их зубами. В том-то и интерес, чтобы гнилье лопнуло у меня на зубах, и этой дрянью мне залило все лицо.

— И хорошо вам платят за это? — осведомился Жакмор.

— Предоставляют лодку, а платят угрызениями совести и чистым золотом.

При слове «совесть» Жакмор отшатнулся, вспомнив все нанесенные ему обиды. Человек улыбнулся, заметив движение Жакмора, и сказал:

— У меня есть дом, мне приносят еду и золото. Много золота. Но я не имею права его тратить. Никто не хочет иметь со мной дела, мне ничего не продают. Да, конечно, у меня есть дом и много золота, но взамен я обязан переваривать угрызения совести всех жителей деревни. Они платят за то, чтобы я страдал вместо них, чтобы меня, а не их, мучила совесть за все зло и святотатство, совершенное ими, за все их пороки и преступления. За ярмарку стариков. За замученных животных. За подмастерьев. И за отбросы, которые они бросают в ручей. — Он на секунду замолчал.

— Но все это вам, наверное, неинтересно. Вы ведь не собираетесь остаться в наших краях? — продолжал он.

Последовало долгое молчание.

— Почему же, — сказал, наконец, Жакмор, — я, пожалуй, останусь здесь.

— Ну, тогда очень скоро вы станете как все. Начнете новую жизнь с чистой совестью, а муки грязной совести оставите мне, дав взамен много золота. И ничего купить у меня не пожелаете, нет.

— Как ваше имя? — спросил Жакмор.

— Ля Глоир, — ответил тот, — так меня зовут. Ля Глоир, вообще-то, это название лодки, а своего имени у меня нет.

— Думаю, мы еще увидимся, — сказал Жакмор.

— Нет, вы станете как они. Не захотите со мной разговаривать. Только платить, швырять мне тухлятину и свои угрызения совести.

— Но с какой стати вы этим занимаетесь? На что вам такая работа? — спросил Жакмор.

Тот пожал плечами.

— Так было всегда: раньше на моем месте был другой, — сказал он.

— Как же произошла замена? — допытывался Жакмор.

— Кто окажется совестливее меня, тот сразу меня и заменит. Так уж в этой деревне повелось, набожные они здесь очень, потому совести предоставлена полная свобода. Никаких тебе угрызений. Ну, а кто даст слабину... Кто начнет бунтовать...

— Его сажают на Ля Глоир, — закончил Жакмор. — Стало быть, вы взбунтовались.

— Да, не так-то часто это теперь случается. Может, я последний. Моя мать была нездешняя, — сказал человек. Он склонился над веслами.

— Мне пора работать, до свидания.

— Счастливо, — сказал Жакмор.

Он еще постоял на берегу, глядя, как лодка медленно скользит по переливающейся красноватой глади, и пошел дальше. До церкви, напоминающей куриное яйцо в гнезде, было уже недалеко. Подойдя к зданию, Жакмор легко преодолел семь ступенек и вошел вовнутрь. Перед разговором с кюре он хотел немного осмотреться.

XVI

Сложное переплетение балок и продольных брусьев поддерживало кровлю яйцевидного нефа, сделанную из графитового сланца. Прямо перед Жакмором находился алтарь из темного гранита со скудной церковной утварью. Справа между двух балок смутно белел высокий силуэт новенькой кафедры с открытыми ставнями.

Впервые Жакмор видел церковь, выстроенную столь хитроумным способом. Она имела форму яйца; тут не было ни каменных колонн, ни арок, поддерживающих своды, ни пересечений стрелок свода. Словом, никаких тебе выкрутас, никаких забот о завтрашнем дне. Деревянные детали, причудливо сплетаясь, вились вдоль мощных стен, образуя геодезический каркас. На некоторых из них были вырезаны разные фигурки; Жакмор заметил, что фигурки раскрашены — глаза святых, змей и демонов блестели в темноте. Внутри нефа было совершенно пусто. Из овального витража над алтарем лился густейший ультрамарин, гася все остальные цвета и затопляя алтарь синевой. Без этого витража в церкви царила бы абсолютная темень. По обе стороны алтаря стояли два подсвечника со множеством свечей. Их неверный мерцающий свет лишь чуть-чуть рассеивал мрак. Толстый слой соломы устилал пол от входа до алтаря. Жакмор осторожно двинулся вперед. Когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел за алтарем серый проем открытой двери и направился туда, решив, что там находятся ризница и квартира кюре.

Он попал в небольшую вытянутую комнату, заставленную шкафами и полную всякой всячины. В глубине виднелась еще одна дверь. Оттуда доносились чьи-то тихие голоса. Жакмор три раза стукнул костяшками пальцев по деревянной стене.

— Можно войти? — спросил он вполголоса. Разговор прервался.

— Входите! — услышал Жакмор и прошел во вторую дверь.

Здесь сидел кюре, беседуя с ризничим. Оба встали навстречу Жакмору.

— Здравствуйте, — сказал Жакмор, — вы, конечно, и есть кюре?

— Добрый день, сударь, — ответил кюре. Это был худощавый человек с глубоко посаженными черными глазами, над которыми нависали густые черные брови. Разговаривая, он складывал на животе свои сухие длинные руки. Когда он прошелся по комнате, Жакмор заметил у него легкую хромоту.

— Я хотел бы с Вами поговорить, — сказал Жакмор.

— Слушаю вас.

— Мне нужно окрестить детей. Нельзя ли назначить церемонию на воскресенье?

— Да-да, это моя обязанность. Каждому свое, — ответил кюре.

— В доме на холме родилось трое близнецов: Жоэль, Ноэль и Ситроен. Необходимо, чтобы завтра их окрестили.

— Приходите в воскресенье к мессе. Там и договоримся о времени.

— Но я никогда не хожу к мессе, — возразил Жакмор.

— Тем более, — сказал кюре, — это вас развлечет. Наконец-то среди прихожан появится кто-то, кому мои проповеди будут в новинку.

— Вообще-то я против религии, — сказал Жакмор, — но в то же время вполне допускаю, что в деревне она может оказаться небесполезной.

Кюре ухмыльнулся.

— Как бы не так! Религия это роскошь! Только эти тупые скоты хотят извлечь из нее какую-то пользу!

Он гордо выпрямился и, прихрамывая, начал возбужденно мерить комнату шагами.

— А я возражаю! — категорическим тоном заявил он. — Моя религия останется роскошью!

— Я только хотел подчеркнуть, — пояснил Жакмор, — что в деревне авторитет кюре достаточно высок. Направлять мысли этих тугодумов в нужное русло, указывать им на их ошибки, открывать им глаза на опасность земных соблазнов, словом, пытаться смягчить их дурные наклонности... Не знаю, представляете ли вы себе, что на самом деле творится в этой деревне... Я... э-э... я здесь совсем недавно, никак не претендую на роль судьи и ни в коей мере не собираюсь поразить вас своей реакцией на явления, которые вам, вероятно, кажутся в порядке вещей, ведь так давно все это существует, но... э... кюре, например, обладает правом с высоты своей кафедры заклеймить вора и обличать слишком поспешные сексуальные связи, дабы в его округе не распространялись беспорядки и сластолюбие.

— В его приходе, — поправил ризничий.

— Ну да, в приходе... На чем это я остановился? — спросил Жакмор.

— Понятия не имею, — отрезал кюре.

— Ну вот хотя бы взять эту вашу ярмарку стариков, — сказал Жакмор решившись. — Это же дикость! Кошмар!

— Вы забыли, в каком веке живете, — воскликнул кюре.— Да, ярмарка стариков, ну и что? Какое мне до нее дело, сударь? Говорите, люди страдают... Страданием на земле, знаете ли, заслуживается кусок рая на небе. Впрочем, и сами по себе страдания, безусловно, полезны, но меня гораздо больше интересует, в чьем ве́дении они находятся. Видите ли, сударь, удручает то, что они страдают не в Боге. Говорю же вам, это грубые скоты. Религия для них — средство, а не цель. Скоты, для которых нет ничего святого.

Кюре сам подогревал себя своей речью, так что под конец из глаз его стали сыпаться огненные молнии.

— Они заявляются в церковь как баре; вот, дескать, мы собственной персоной. И знаете, чего они просят у меня? Чтобы на их полях рос эспарцет! А на мир в душе им плевать! Он и так у них есть! Для того и существует Ля Глоир! Но я буду бороться до конца, я не сдамся! Эспарцет им, видишь ли, подавай! Слава Богу, у меня есть верные друзья. Их мало, но они поддерживают меня.

И он довольно ухмыльнулся.

— Вот приходите в воскресенье, сами увидите... Поймете, как можно материю победить при помощи самой же материи. Я заставлю этих скотов взглянуть на самих себя... Их инертность столкнется с еще большей инертностью. Потрясенные этим, они ощутят душевный трепет, а он приведет их к религии... к роскоши!.. К той роскоши, на которую по доброте своей Господь дал им право.

— Так как же насчет крещения? — спросил Жакмор, — в воскресенье днем?

— Я уточню час по окончании мессы, — повторил кюре..

— Ну хорошо, — сказал Жакмор, — разрешите откланяться, господин кюре. Очень мне ваша церковь понравилась. Занятное сооружение.

— Да, конечно, — с отсутствующим видом согласился кюре.

Он снова сел, а Жакмор вышел через ту же дверь, в которую вошел. Он чувствовал легкую усталость.

— Какая обуза все эти поручения Клементины, — подумал он вслух. — Хорошо бы эта троица поскорее выросла. А тут еще на мессу тащиться...

Наступал вечер.

— Тащиться на мессу! Канальство! Возмутительно!

— Канальство, — подтвердил здоровенный черный кот, сидевший на стене.

Жакмор посмотрел на него. Кот замурлыкал, и две вертикальные черточки вспыхнули в его глазах.