XII

В комнате, напоминавшей контору, грязной и маленькой, хозяина не было. Истертый почерневший еловый пол, деревянный стол черного цвета, старый календарь на стене; в углу — грязный след от печки; два стула с расползшимися соломенными сиденьями. Вот и вся обстановка. Между комнатами — дощатые перегородки. В глубь дома вела дверь, оттуда доносились шумы мастерской. Неравномерный стук складывался из двух различных серий ритмичных ударов, которые налагались, но не смешивались друг с другом. Жакмор подошел к мастерской.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил он вполголоса.

Ему никто не ответил, стук продолжался, тогда он решился войти. Свет проникал сюда с потолка. То был довольно просторный сарай, заваленный всякими досками, брусом, незаконченными, полусобранными конструкциями. Кроме того, виднелись три или четыре верстака, ленточная пила и фрезерный станок, чугунное основание которого, казалось, треснуло. Некоторые инструменты были укреплены прямо на стенах. Справа от двери высилась куча опилок и стружки. Сильно пахло столярным клеем. И действительно, в другом конце сарая, напротив двери, выходившей в сад, на небольшой плитке, топившейся древесным углем, грелось липкое ведро с клеем. С прогнувшейся балки свисала всякая всячина: старые лезвия от пилы, испорченные столярные инструменты, круглый напильник, винтовой зажим, словом, всякий хлам. Слева от входной двери на огромных деревянных опорах лежал гигантский дубовый ствол. Худенький подмастерье, сидя на нем верхом и изо всех сил размахивая топором, пытался вытесать прямоугольную балку. Одет он был в какие-то лохмотья, его тощие ручки с трудом вновь и вновь поднимали топор. Неподалеку хозяин прибивал кожаную обивку к бортику странной конструкции из белого дуба, напоминающей цилиндр, внутри которого мастер и стоял во весь рост. Конструкция была снабжена целой системой массивных ставень, в данный момент открытых. Шарниры, скрепляющие их, тихонько поскрипывали при каждом ударе молотка.

Мужчина вколачивал гвозди, ребенок тесал дерево. Ни тот, ни другой не взглянул на Жакмора, и тот стоял на пороге, не зная, что делать. В конце концов он решился заговорить.

— Добрый день! — сказал Жакмор довольно громко.

Хозяин перестал стучать и поднял голову. Физиономия у него оказалась противная: большой рот с отвисшей нижней губой, нос картошкой, зато руки сильные, узловатые, поросшие густой рыжей шерстью.

— Чего надо? — спросил он.

— Мне нужны детские кроватки. Две штуки. Двухместная и одинарная, только ее сделайте побольше. Там, в доме на холме, родилось трое детей.

— Сделаю одну, трехместную, одно место по ходу движения и два против.

— И одну кроватку побольше... — повторил Жакмор.

— Одну побольше... Ладно, посмотрим, — ответил столяр. — Вам как, делать вручную или на машине?

Жакмор посмотрел на подмастерье, который продолжал механически махать топором: жалкий автомат, обреченный выполнять эту бессрочную каторжную работу.

— Вручную дешевле, — сказал столяр. — Машины, они ведь в копеечку обходятся, а таких вот засранцев полным полно.

— Однако, строго тут с ними обходятся, — заметил Жакмор.

— Так вручную или на машине? — повторил столяр.

— Пожалуй, на машине.

— Ну да, как же иначе, — проворчал тот, — чтоб станок вконец износился...

— Завтра все должно быть готово, — сказал Жакмор. Вслед за этим, решив задобрить столяра, он сделал вид, что интересуется его работой.

— А что это вы такое мастерите? — спросил он.

— Кафедру, — ответил столяр, — для церкви.

Вид у него был гордый и в то же время смущенный. Говоря, он так и брызгал во все стороны слюной.

— Кафедру? — удивился Жакмор. Чтобы получше рассмотреть, он подошел ближе. Действительно, это была кафедра. С крышкой. Странная конструкция, таких Жакмор еще не видел.

— Я никогда не был в деревне, — объяснил он. — Знаете, в городах их делают как-то иначе, поэтому мне интересно посмотреть.

— В городах перестали верить в Бога, — сказал столяр и бросил на Жакмора злобный взгляд. В этот момент несчастный юнец уронил топор и шмякнулся носом прямо в ствол дуба, над которым трудился. Внезапно наступившая тишина поразила Жакмора. Он повернулся и подошел к мальчику. Столяр куда-то отлучился и принес старую консервную банку с водой. Он резким движением выплеснул ее парню на шею. Тот продолжал лежать. Тогда плотник снова сходил за водой. На этот раз ребенок глубоко вздохнул, и Жакмор, негодуя, хотел было ему помочь, но мальчик встал сам. И опять заходили вверх-вниз грязные слабенькие ручонки.

— Как грубо вы с ним обращаетесь! Он же еще совсем ребенок! Неужели не стыдно! — воскликнул Жакмор.

Удар в подбородок заставил его покачнуться, но он удержался на ногах, сделав несколько неверных шагов назад. Он осторожно ощупал челюсть: все цело, борода несколько смягчила удар. Столяр продолжал прерванную работу, как будто ничего особенного не произошло. Потом вдруг остановился.

— Приходи в воскресенье, посмотришь, все будет готово. Получится красивая кафедра, — сказал столяр и с ласковой гордостью провел рукой по гладкому белому дубу. Дерево, казалось, затрепетало от его прикосновения.

— Завтра твои кровати будут готовы, придешь за ними к пяти, — добавил он.

— Хорошо, — ответил Жакмор.

Стук молотков возобновился, запах клея усилился. Жакмор в последний раз взглянул на подмастерье, пожал плечами и вышел на совершенно пустую и тихую улицу. Он шел по дороге к дому. Когда он проходил мимо, шторы в окнах легонько вздрагивали. Весело напевая, на улицу вышла маленькая девочка. Она несла огромный, с нее ростом, эмалированный кувшин. На обратном пути ей, поди, петь не захочется.

XIII

30 августа

Анжель и Жакмор сидели в прохладном большом холле. Служанка сновала туда-сюда, готовила напитки. Она поставила перед ними поднос со стаканами и кувшином. Окна и дверь были открыты в сад. В комнату то и дело залетала какая-нибудь мошка и в тишине раздавалось ее жужжание. Все вокруг отдыхало.

Жакмор начал первым:

— Кроватки будут готовы сегодня к пяти часам.

— Тогда они уже готовы, — сказал Анжель, — ведь речь шла, несомненно, о пяти часах утра.

— Вы так думаете? Тогда, конечно, готовы, — ответил Жакмор. Они молча выпили. После некоторых колебаний Жакмор решился нарушить молчание:

— Мне не хотелось бы говорить о том, что для вас, разумеется, отнюдь не ново, да и наверняка неприятно, но то, что я вчера увидел в деревне, меня просто потрясло. Странные у вас тут люди.

— Вы так думаете? — спросил Анжель. Говорил он сдержанно-любезно, но в его тоне слышался эдакий ленивый интерес. Жакмор, почувствовав это, решил поскорее закругляться.

— Да, я так думаю. Но, мне кажется, я смогу понять их образ мыслей, когда поближе с ними познакомлюсь. В общем-то, окажись я в каком угодно месте, везде найдется повод для удивления. Я ведь человек свежий, свежее не бывает.

— Наверное, — рассеянно отозвался Анжель.

Птица стрелой пронеслась мимо окна. Жакмор проводил ее взглядом.

— Вы, конечно, не захотите, чтобы я вас подверг психоанализу? — спросил он, резко меняя тему разговора.

— Нет, конечно, — ответил Анжель, — и потом, я никакого интереса для вас не представляю. Я сам заинтересованное лицо, а это дело другое.

— И чем же вы заинтересованы? — спросил Жакмор, делая отчаянные усилия, чтобы поддерживать разговор.

— Всем и ничем. Жизнью. Я люблю жить.

— Везет же вам, — пробормотал Жакмор. Он залпом допил свой стакан. — Отличное вино. Можно еще?

— Конечно, конечно, не стесняйтесь, пожалуйста, будьте как дома, — сказал Анжель.

Вновь воцарилась тишина.

— Пойду проведаю вашу жену, ей, должно быть, скучно одной, — проговорил Жакмор, вставая.

— Да, да, разумеется. Потом заходите за мной. За кроватками поедем вместе на машине.

— Я скоро вернусь, — ответил Жакмор, вышел из комнаты и направился к лестнице.

Он тихонько постучал в дверь Клементины и услышал в ответ «Войдите!». В кровати Клементины лежала сама Клементина и трое младенцев. Один у левого бока и двое у правого.

— Это я, — сказал Жакмор. — Зашел узнать, не нужно ли вам чего-нибудь?

— Нет, ничего. Кроватки скоро будут готовы?

— Думаю, уже готовы, — ответил Жакмор.

— Какие они? — спросила Клементина.

— Гм... Мне кажется, он решил их сделать не совсем так, как вы просили; одну, трехместную, два места вдоль и одно поперек...

— А вторую, побольше?

— Я ему говорил, но... — осторожно ответил Жакмор, не вдаваясь в подробности.

Немного подумав, Клементина спросила:

— Вы хорошо устроились?

— Все отлично, — заверил Жакмор.

— Значит, вы ни в чем не нуждаетесь?

— Совершенно ни в чем.

В это время один из пачкунов беспокойно задвигался, было видно, что ему не по себе. Потом в его животе заворчало, будто что-то скатилось вниз, и обезьянья мордочка разгладилась.

Клементина нежно заулыбалась и похлопала его по животику.

— Ничего, ничего, слегка кольнуло моего птенчика, — сказала она. Тут и второй захныкал. Клементина взглянула на часы.

— Пора кормить.

— Ухожу, ухожу, — прошептал Жакмор и тихонько вышел.

Клементина схватила младенца на руки и стала рассматривать. Это был Ноэль. Его рот растянулся до ушей, но он не плакал, а как-то дрожаще поскрипывал. Она быстро положила его и освободила грудь, потом снова взяла и поднесла к соску. Тот учащенно, чуть не задыхаясь, задышал. Тогда она быстрым движением отодвинула его от груди. Струйка молока брызнула, и, не попав в рот, скатилась по упругой коже. Ноэль, придя в неистовство от этого, заорал. Клементина вновь поднесла его к груди, и он, еще продолжая попискивать, стал жадно пить. Она опять отняла у него сосок.

Ребенок заревел как резаный. Клементине стало интересно. Четыре раза она повторила этот эксперимент. Личико Ноэля побагровело от гнева, сделалось почти синим. И вдруг он стал по-настоящему задыхаться. Широко открыв рот, он зашелся в беззвучном крике, и только крупные слезы текли по его потемневшим от гнева щекам. Мгновенно дикий страх овладел Клементиной, она затрясла ребенка, приговаривая:

— Ну-ну, Ноэль...

Обезумев от ужаса, Клементина хотела звать на помощь. Но приступ внезапно прошел, и Ноэль закричал с новой силой. Клементина тут же дала ему грудь. Ее руки дрожали. Сразу успокоившись, младенец с жадностью засосал. Клементина провела рукой по мокрому лбу. Больше она так делать не станет. Через несколько минут, наконец-то насытившись, Ноэль выпустил сосок. Он сглотнул еще раз; потом немного срыгнул и тотчас уснул, и во сне продолжая горестно вздыхать.

Взяв на руки своего последыша, Клементина заметила, что он смотрит на нее. С вьющимися волосами и широко открытыми глазами, этот ребенок вызывал глубокое, неспокойное чувство, будто перед ней было чуждое маленькое божество. Он улыбался странной заговорщической улыбкой. Младенец сосал свою порцию, но время от времени переставал глотать и пристально смотрел на Клементину, не выпуская сосок изо рта.

Закончив кормление, она положила его слева от себя и повернулась к нему спиной. Еле слышное дыхание раздавалось в комнате.

Еще не совсем успокоившись, она вытянулась на кровати и задремала. От тройного комплекта пеленок шел кисловатый запах пота. Клементине приснился плохой сон.

XIV

Анжель вывел машину из гаража и ждал Жакмора. Тот никак не мог оторваться от открывшегося ему изумительного вида: темно-синее море, небо в сияющей дымке, деревья и цветы сада, и дом, такой белый и несокрушимый посреди этой вакханалии красок.

Жакмор сорвал маленький желтый цветочек и уселся рядом с Анжелем. Машина была старая, прочная, с длинным, как пирога, кузовом, не очень-то удобная, зато надежная. Распахнутый зад кузова, закрепленный двумя цепочками, обеспечивал с избытком приток свежего воздуха. Чудесный ветерок обдувал их со всех сторон.

— Нет, какой край, а?! Какие цветы! Какая красота! Какое все! — восклицал Жакмор.

— Да, — ответил Анжель и прибавил газу.

Машина оставляла за собой облако пыли, оседавшее на губчатую траву, к которой Жакмор уже привык. Стоявшая на обочине коза просигналила им рогами. Анжель остановился.

— Залезай, — сказал он.

Коза прыгнула в машину и устроилась сзади, в кузове.

— Они все обожают ездить автостопом, — объяснил Анжель, — а поскольку нет никакого смысла портить отношения с крестьянами...

Он не договорил.

— Ясно, — сказал Жакмор.

Чуть позже они посадили к себе свинью. При въезде в деревню оба животных сошли и направились каждый на свою ферму.

— Когда они ведут себя хорошо, им разрешают погулять, а если начинают буянить, то их наказывают, бьют и запирают в хлеву. А то и шкуру с них долой.

— Ах вот как, — растерянно произнес Жакмор.

Машина затормозила у столярной мастерской. Они вышли.

Теперь в конторе стоял длинный деревянный ящик. В нем покоился подмастерье, вытесывавший вчера дубовую балку. Лицо его было изможденным и бледным, тело едва прикрывал старый мешок.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул Анжель, постучав по столу.

Вошел столяр. Из мастерской доносился знакомый стук. Видно, работал другой подмастерье. Плотник вытер нос рукавом и спросил: