Тут в палату вошла Пигалица с обедом и забрала у Гранта книжку, и ему ничего не оставалось, как, ковыряя вилкой запеканку по-пастушьи, размышлять о внешности человека, место которому на скамье подсудимых. О преданном и терпеливом младшем брате, превратившемся в монстра.

Когда Пигалица вернулась, чтобы забрать посуду, он сказал:

— Знаете, Ричард Третий в свое время пользовался большой популярностью. Прежде чем взошел на трон, конечно.

Но Пигалица с недоверием взглянула на портрет:

— А мне так кажется, что он ждал своего часа, как змея в траве. Ловчил и выжидал.

«Чего же он выжидал? — недоумевал Грант, слыша, как стучат по коридору ее каблучки. — Откуда ему было знать, что его брат Эдуард так внезапно скончается, не дожив до сорока. Не мог он предвидеть и того (даже зная его с детства), что предательство Георга лишит его детей права наследовать престол. Какой смысл ему было „выжидать“, если впереди ничего не светило. Добродетельная красавица с золотыми кудрями оказалась превосходной супругой королю, если не считать ее неумеренной любви к родственникам, принесшей большое потомство, в том числе двух мальчиков. Все это потомство, а также Георг со своими двумя детьми стояли между Ричардом и троном. Какой был интерес ему, по горло занятому делами управления Севером да еще кампанией против Шотландии (успешной, причем), „ловчить и выжидать“? Что должно было изменить его в корне за такое короткое время?»

Грант взял в руки «Розу из Рейби», любопытствуя, нет ли у мисс Пейн-Эллис каких-либо намеков на то, почему произошла такая неприятная метаморфоза с младшим сыном Сесили Невилль. Но лукавая авторша обошла этот вопрос молчанием. Она не хотела никого огорчать. Если придерживаться логики, то оказалось бы, что история эта кончается трагедией, а порок остался ненаказанным. Посему она завершила ее на мажорной ноте, описывая в последней главе выход в свет юной Елизаветы, старшей из детей Эдуарда. Это избавило ее от необходимости упоминать о трагической смерти маленьких братьев Елизаветы, о поражении Ричарда и его гибели на поле боя.

Книжка заканчивалась сценой королевского бала, на котором раскрасневшаяся и счастливая Елизавета, очаровательная в своем белом платье, впервые надев жемчуга, танцует не жалея туфелек, как сказочная принцесса. Ричард в сопровождении Анны и сына прибыл из Миддлхэма специально для этого случая. Ни Георга, ни его жены Изабеллы среди гостей не было. Изабелла умерла в родах много лет назад, забытая всеми и не оплаканная Георгом, умершим тоже в одиночестве. Вся жизнь Георга представляла собой цепь самых неожиданных, безумных поступков, что давало его родным право восклицать: «Какой кошмар! Даже Георг не мог до такого додуматься». Тем не менее Георг не переставал удивлять даже их. Предела его выходкам, кажется, не было.

Его падение, по-видимому, началось еще со времен его первой измены вкупе с тестем Уориком, объявившим Георга наследником полоумного бедняги Генриха VI, которого Уорик посадил на трон в пику своему кузену Эдуарду. Однако надежды Уорика увидеть свою дочь королевой, а также виды Георга на престол пошли прахом. Однажды ночью Ричард прибыл к Ланкастерам для переговоров с Георгом. Сознание собственной значительности отравило дальнейшее существование природного сладкоежки. С тех пор вся семья только и делала, что пыталась удержать Георга от всевозможных эскапад и расхлебывала последствия его очередной выходки. Когда умерла Изабелла, он вообразил, что ее отравила одна из камеристок, а другая якобы отравила его новорожденного сына. Эдуард счел, что дело заслуживает судебного разбирательства, и подписал распоряжение, но к этому времени Георг успел, заручившись скорым приговором нижестоящего суда, повесить обеих. Взбешенный Эдуард наказал его, предав суду по обвинению в измене двух его приближенных. Но Георг, вместо того чтобы понять эту меру как предупреждение, стал уверять, что казнь камеристок была судебной ошибкой, и с видом оскорбленного величия распространял повсюду эту историю.

Затем он пожелал жениться на богатейшей невесте Европы — юной Марии Бургундской, падчерице своей сестры Маргарет. Добросердечная Маргарет была не прочь, чтобы ее брат воцарился в Бургундии, но Эдуард решил, что Максимилиан Австрийский составит ей лучшую партию, и Георг был посрамлен.

Когда бургундская интрига лопнула, вся семья надеялась, что он наконец угомонится. Как ни говори, а Георгу принадлежала половина всех владений Невиллей и ему не было нужды жениться вторично ради состояния или для продолжения рода. Но Георг вознамерился жениться на сестре короля Шотландии Якова III.

В конце концов его мания величия достигла такой степени, что он стал вести тайные переговоры с представителями иностранных дворов, пренебрегая парламентским биллем, согласно которому он мог претендовать на престол только после Генриха VI. Тогда был созван новый парламент, который оказался куда менее снисходительным. Последовавшее за этим слушание вошло в историю главным образом благодаря бурной перепалке, вспыхнувшей между братьями Эдуардом и Георгом, но после постановления парламента о лишении последнего престолонаследия и имущественных прав все застопорилось. Одно дело лишить Георга прав на наследование, другое — казнить его. Время шло, а исполнение приговора затягивалось, и палата общин послала напоминание. А на следующий день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, скончался в Тауэре.

«Утоп в винной бочке», — говорили лондонцы. Так приговор, вынесенный пьянице лондонским простонародьем, обессмертил ничтожного Георга.

Итак, Георг отсутствует на балу в Вестминстере, а мисс Пейн-Эллис в заключительной главе представляет свою героиню Сесиль Невилль в роли бабушки многочисленных внуков. Пусть Георг умер опозоренным и вместе с ним похоронены старые дружеские связи, но после него остался сын, молодой Уорик, красивый и статный парень, а Маргарет в свои десять лет уже обещала стать красавицей, как все женщины из рода Невиллей. Пусть Эдмунд погиб на поле брани в семнадцать лет, на пороге жизни, но словно в противовес этой несправедливости выросло и окрепло ее хрупкое дитя, которого она и не чаяла поднять, а теперь и у Ричарда растет смена. В свои двадцать с небольшим он все еще казался тщедушным, готовым переломиться надвое, но на самом деле он был крепок, как вересковый корень. Может быть, и его сынок станет таким же несгибаемым, как отец. Что касается Эдуарда, белокурого гиганта Эдуарда, то излишняя полнота, может быть, его и не украшает, а его добродушие граничит с леностью, но зато его два маленьких сына и пять дочек унаследовали сильные стороны характера и привлекательную внешность предков с обеих сторон.

Как любая бабушка, Сесиль имеет право гордиться внуками, но как королева-мать она обязана видеть в них залог будущего. Английская корона надолго останется в надежных руках Йорков.

Если бы кому-нибудь из присутствующих на этом балу удалось заглянуть в будущее через магический кристалл и сказать Сесили, что через четыре года прервется не только линия Йорков, но и вся династия Плантагенетов исчезнет без следа, она подумала бы, что перед ней сумасшедший или предатель.

Мисс Пейн-Эллис не скрывала, что на балу в Вестминстере было больше всего гостей из клана Вудвиллей.

«Она обвела взглядом зал и подумала, что предпочла бы, чтобы жена ее сына Елизавета была менее привязана к своей родне или чтобы эта родня не была столь многочисленной. Немногие надеялись, что брак с Елизаветой Вудвилль окажется столь удачным. Женой она была превосходной. Но ее окружение вызывало опасение. Воспитание обоих мальчиков наверняка перейдет в руки ее старшего брата Риверса, который, хотя и чересчур самонадеян и любит покрасоваться, как все нувориши, однако вполне культурный человек, чтобы доверить ему воспитание детей, пока они учатся в Ладлоу. Остальные — четыре брата, семь сестер да еще два сына от ее первого брака вот-вот переполнят ярмарку женихов и невест.

От внимательного взгляда Сесили не ускользнули ни стайки детей, играющих в жмурки, ни толпа взрослых вокруг стола с едой. Тут были и Анна Вудвилль (замужем за наследником графа Эссекса), и Элеонора Вудвилль, жена наследника графа Кента. Маргарет Вудвилль, жена наследника графа Арундела, и сестра Екатерина (замужем за герцогом Букингемским). Тут были Жакетта, выданная за лорда Стрэнджа, Мэри, жена наследника лорда Герберта. Здесь и Джон Вудвилль, женатый (ко всеобщему стыду) на вдове графа Норфолка, которая годится ему в бабушки. Приток свежей крови в старинный род — хорошее дело, такое бывало и раньше, но хорошо ли, когда этот приток так внезапен и обилен и поступает только из одного источника. Политический организм страны переживает в это время нечто вроде лихорадки. Инородное тело приживается с трудом. Обо всем этом можно было только сожалеть. Со временем новая кровь придаст силы организму, и все успокоятся. Эдуард при всем своем прекраснодушии — трезвый и расчетливый политик. Он долго еще будет крепко держать руль, как делал это предыдущие двадцать лет. Никто еще не управлял Англией деспотичней его, но зато и не было правителя более умелого, чем этот утонченный любитель развлечений и женщин. Со временем все образуется.

Королева-мать уже поднялась было с кресла, чтобы присоединиться к общей беседе (не дай Бог, кто-то подумает, что она чего-то не одобряет или кого-то сторонится), как вдруг ее внучка Елизавета, со смехом вырвавшаяся из толпы сверстников, отдуваясь от бега, хлопнулась на сиденье рядом с ней.

— Я уже не маленькая, чтобы играть в эти игры, — проговорила она, переводя дыхание. — Так и платье порвать можно. Тебе нравится мое платье, бабушка? Еле выпросила у папы. Пытался убедить меня, что мое палевое атласное еще вполне сойдет. То самое, что я надевала еще к приезду тети Маргарет из Бургундии. Нет ничего хуже отца, который замечает, кто во что одет. У него слишком хорошая память. А ты слышала, что дофин Франции отказался от сватовства? Отец ужасно переживает, а я так счастлива. Даже поставила десять свечек святой Екатерине. Все свои сбережения потратила. Не хочу уезжать из Англии. Бабушка, сделай так, чтобы я никогда-никогда не уезжала из Англии!

Сесиль, улыбаясь, пообещала, что сделает все, что от нее зависит.

— Старая гадалка Энкарет говорит, что я стану королевой. Но раз принцы не сватаются ко мне, как же я могу стать королевой? — помолчав, понизила голос: — Быть, говорит, тебе королевой Англии. Опять, наверное, хлебнула лишнего».

Со стороны мисс Пейн-Эллис было нечестно и нехудожественно намекать на то, что Елизавету ждет судьба жены Генриха VII, не поведав о том, какие неблаговидные события этому предшествовали. Если она считала, что читателю и так известно, что Елизавета станет женой первого короля из династии Тюдоров, то она должна была понимать, что ему известно и об убийстве ее маленьких братьев. Итак, напоминание о преступлении легкой тенью задело праздник, которым писательница решила завершить свой роман.

7

И все-таки она потрудилась не зря. Когда-нибудь Грант еще вернется к этой книге и прочитает те места, которые пока намеренно пропустил.

Грант выключил лампу на ночном столике и уже стал было засыпать, как вдруг его внутренний голос явственно произнес: «Но ведь Томас Мор — это Генрих VIII». Сон как рукой сняло. Грант снова включил свет.

Смысл этой фразы состоял, конечно, не в том, что Томас Мор и Генрих VIII — одно и то же лицо, а в том, что Томас Мор относится к эпохе правления Генриха VIII, если пользоваться общепринятой схемой.

Грант лежал, глядя на светлое пятно от лампы на потолке, и рассуждал сам с собой. Если Томас Мор был канцлером при дворе Генриха VIII, значит, он пережил двух королей — Генриха VII и Ричарда III. Что-то тут было не так. Он снова открыл «Историю Ричарда III». Прежде он не счел нужным читать предисловие, в котором была приведена краткая биография Мора. Но сейчас ему захотелось узнать, каким образом Мору удалось быть одновременно биографом Ричарда III и канцлером Генриха VIII. Сколько лет было Мору, когда Ричард сел на трон? Оказалось, пять лет!

Ему было пять, когда в Тауэре разразилась драма в Тайном совете, и всего восемь, когда Ричард погиб при Босворте.

Значит, его история написана на основании слухов. Слухи — это то самое слово, которое следователь ненавидит больше всего на свете. Особенно в свидетельских показаниях. Его так и передернуло от отвращения. Он отшвырнул от себя книгу, забыв, что это библиотечная собственность, данная ему на две недели.

Мор никак не мог знать Ричарда III. Он стал взрослым человеком уже при Тюдорах. И эта книга считается настольной книгой историков! Из нее черпал сведения Холиншед, Шекспир пользовался ею как первоисточником. И хотя Мор был убежденным человеком, верить ему можно не больше, чем рассказу бывалого охотника. «Святая правда», записанная со слов третьего лица! Рассказ Мора, при всей его мудрости и достойной восхищения честности, нельзя считать свидетельством очевидца. Грант был слишком опытен, чтобы поверить одному человеку, пересказывающему слова другого человека о том, что, помнится, кто-то видел или что-то слышал.

Его возмущению не было предела.

Прежде всего следует добыть хронику недолгого правления Ричарда III. Томас Мор может отправляться в библиотеку хоть завтра. Конечно, Томас Мор — великий мыслитель и мученик, но ему, Алену Гранту, этого мало. Он лично знавал таких мыслителей, готовых поверить всякой бессмыслице, от которой покраснеет даже закоренелый преступник. Он знал таких знатоков эволюции человеческого духа, которых ничего не стоило обвести вокруг пальца любому мошеннику только потому, что он «полагался на собственные суждения», а не на сведения полиции. Так что для него, Алена Гранта, Мор уже не существовал. Завтра он все начнет сызнова.

Он заснул, так и не остыв от возмущения, а проснувшись, все еще продолжал кипятиться.

Как только крупная фигура Амазонки возникла в дверях, Грант набросился на нее:

— Оказывается, ваш Томас Мор ничего не знал о Ричарде Третьем.

От неожиданности она вздрогнула, испуганная не столько этой новостью, сколько свирепым видом пациента. Казалось, еще одно необдуманное слово Гранта, и она расплачется.

— То есть как это «не знал»? — запротестовала она. — Он ведь жил в то время.

— Ему было всего восемь лет, когда Ричард умер, — неумолимо продолжал Грант. — Он знал обо всем только по рассказам других. Как я или вы, например. Никакого основания для священного трепета перед «Историей Ричарда III» Томаса Мора нет. Все это сказки и сплошное надувательство.

— Вы, наверное, плохо себя чувствуете? Может быть, у вас повысилась температура? — Амазонка сделала озабоченное лицо.

— Температуру не мерил, а вот давление явно скакнуло вверх.

— Вот беда-то, — заохала Амазонка, приняв его слова за чистую монету. — А ведь дело шло на поправку. Сестра Ингэм очень расстроится. Она все не могла нарадоваться.

Для Гранта было неожиданностью узнать, что Пигалица могла радоваться по такому поводу, но это нисколько его не успокоило. Теперь он сделает все, чтобы температура действительно повысилась, лишь бы насолить Пигалице.

Только утренний визит Марты отвлек его от попытки еще раз испытать силу разума над материей. Марта, видимо, пеклась о поддержании его духа так же сильно, как Пигалица — о его физическом выздоровлении. Ее порадовало, что время, потраченное ею и Джеймсом в гравюрном отделе, не пропало даром.

— Значит, ты остановился на Перкине Уорбеке?[12]

— При чем тут Уорбек? Скажи, зачем ты принесла мне портрет Ричарда Третьего? Разве с ним связана какая-то тайна?

— Нет, просто мы прихватили его заодно с Уорбеком. Нет-нет, стой-ка… Вспомнила. Это Джеймс нашел его и сказал: «Вот это для него находка! Самый известный в истории убийца, а смахивает на святого».

— Святого? — воскликнул Грант, но тут же замолчал, подыскивая нужное слово. — Совестливого, — проговорил он наконец.

— Что ты сказал?

— Так, ничего. Просто вспомнил свое первое впечатление о нем. А ты тоже считаешь, что он похож на святого?

Марта взглянула на фотографию, прислоненную к стопке книг.

— Мне не видно, свет мешает, — сказала она и взяла в руки, чтобы разглядеть вблизи.

В этот момент у Гранта мелькнула мысль, что и для Марты, как и для сержанта Вильямса, изучение внешности человека — дело профессиональное. Изгиб бровей, линия губ ей говорят столь же много, как и Вильямсу. Да и сама она, готовясь к роли, думает прежде всего о том, какое лицо у ее героини.

— Сестра Ингэм считает Ричарда скучным. Сестра Даррол не может на него смотреть без ужаса. Доктор подозревает, что он жертва полиомиелита. Сержант Вильямс убежден, что он вылитый судья. А старшая сестра уверяет, что он человек, терзаемый муками совести.

Марта продолжала молча изучать портрет. Потом вдруг сказала: «Вот странно! На первый взгляд кажется, что это злобный и подозрительный человек. К тому же самодур. Потом это впечатление пропадает и до тебя доходит, что выражение лица у него спокойное. Совершенно спокойное и доброе лицо. Возможно, Джеймс это и имел в виду, когда сказал, что он „смахивает на святого“».

— Нет, нет. Не думаю. Наверное, он имел в виду его готовность к покаянию.

— Что бы там ни было, я считаю, что это интересное лицо. Не просто случайная комбинация из органов зрения, дыхания, приема пищи. Чудесное лицо. Кое-где подправить — и вылитый Лоренцо Великолепный.

— А вдруг это и есть Лоренцо? Что, если мы ведем речь вовсе не о том человеке?

— Ну нет. Как ты мог это подумать?

— Очень просто: лицо не соответствует историческим фактам. К тому же за это время картины столько раз меняли место.

— Ну, разумеется, такое случалось не раз. Но этот — уж точно Ричард. Его предполагаемый оригинал висит в Виндзорском замке. Так Джеймс сказал. Он включен в опись имущества, сделанную еще при жизни Генриха Восьмого, так что он провисел там около четырехсот лет. Копии находятся в Хэтфилде и Элбери.

— Пусть будет Ричард, — смирился Грант, — я просто ничего не понимаю в лицах. У тебя нет знакомых в Б. М.?

— В Британском музее? — переспросила Марта (ее мысли были все еще заняты портретом). — Что-то не припомню. Я была там всего один раз, чтобы посмотреть на египетские ювелирные украшения, когда я играла Клеопатру с Джефри. Кстати, ты видел Джефри в роли Антония? Это был благороднейший из Антониев. Мне там становится как-то не по себе. Среди этих накопленных веками богатств чувствуешь себя как под звездным куполом — маленькой и ничтожной. А что тебе понадобилось в Б. М.?

— Мне нужны кое-какие исторические материалы времен Ричарда Третьего. Первоисточники.

— Ты хочешь сказать, что преподобный Томас Мор тебя не устраивает?

— Преподобный сэр Томас не более чем старый сплетник, — отозвался Грант не без злобы. Уж очень невзлюбил он всеми обожаемого Мора.

— Подумать только! А в библиотеке все говорили о нем с таким глубоким почтением. Житие Ричарда Третьего от св. Томаса, вы только подумайте!

— Никакое не житие, — резко оборвал ее Грант. — Он жил при Тюдорах и пересказывал с чьих-то слов то, что происходило в Англии времен Плантагенетов, когда ему самому было пять лет.

— Всего пять лет?

— Конечно.

— Бог ты мой! Какой уж там первоисточник.

— Ну можно ли верить его басням? К тому же он из неприятельского лагеря. Если он служил Тюдорам, то его сведения о Ричарде Третьем заведомо должны быть полны предрассудков.

— Пожалуй, ты прав. А что ты хочешь узнать о Ричарде, если за ним нет никакой тайны?

— Хочется знать, что он собой представлял. Для меня это пока остается глубочайшей тайной. Что заставило его так внезапно перемениться? До смерти брата он вел себя, можно сказать, идеально. Был так ему предан.

— Наверное, искушение достичь верховной власти слишком велико.

— До совершеннолетия принца он оставался регентом. Протектором Англии. Учитывая его прежний образ жизни, казалось, этого для него было достаточно. Чем плохо быть опекуном сыновей брата и управлять Англией?

— Допустим, старший был несносным мальчишкой, и ему вздумалось «вздрючить» его. Мы всегда считаем, что жертвы должны быть абсолютно ни в чем не виновны. Вроде Иосифа Прекрасного. На самом деле по нему наверняка давно тюрьма плакала. Молодой Эдуард в конце концов мог и сам просить, чтобы его устранили.

— Их было двое, — напомнил Грант.

— Ах, да! Конечно, тут нет оправдания. Какое варварство! Бедные кудрявые барашки! Кстати, о кудрявых барашках…

— Ну, ну!

— Просто к слову пришлось. Кое-что вспомнила.

— Что именно?

— Нет, не скажу, чтобы не сорвалось. Я побежала.

— Сумела-таки обворожить Мадлен Марч и уговорить ее написать для тебя пьесу?

— Договор еще не подписан, но мне кажется, она уже клюнула. До свидания, дорогой. Скоро забегу к тебе.

Она вышла из палаты и заторопилась, наткнувшись на пылающую Амазонку, а Грант напрочь забыл о барашках, пока на следующий вечер один из них не оказался прямо перед его носом. Барашек был в роговых очках, которые не разрушали образ, а, наоборот, подчеркивали его. Перед этим Грант блаженно дремал, чего с ним давно уже не случалось. Старшая сестра была права: история — отличное средство, заставляющее видеть вещи в их истинном свете.

Стук в дверь был еле слышен, и Грант решил, что ему померещилось, ведь обычно в больницах не стесняются стучать в дверь. Но он, помимо воли, сказал вдруг: «Войдите!» Дверь открылась и впустила существо, в котором Грант не мог не узнать того самого барашка, о котором говорила Марта. Он не сумел удержаться от громкого смеха.

Молодой человек смутился и, неуверенно улыбаясь, поправил очки длинным указательным пальцем. Осторожно кашлянув, произнес:

— Мистер Грант? Я — Каррадин, Брент Каррадин. Надеюсь, я вас не разбудил?

— Нет, нет, мистер Каррадин. Рад видеть вас.

— Меня прислала к вам Марта, то есть мисс Холлард. Я, кажется, мог бы вам чем-то быть полезен?

— Она вам все рассказала? Прошу вас, садитесь. Стул там, в коридоре. Несите его сюда.

Это был высокий парень с копной кудрявых светлых волос над высоким, открытым лбом. На нем было широченное твидовое пальто без пояса, падающее свободными складками, какие носят американцы. Да и без того было ясно, что он американец. Он приволок стул, уселся на него, и складки пальто облили его плечи наподобие королевской мантии. Парень смотрел на Гранта добрыми карими глазами, обаяние которых не могла скрыть даже толстая роговая оправа очков.

— Марта сказала мне, что вам надо помочь что-то разыскать.

— А вы что, в этих делах собаку съели?

— Я, собственно, занимаюсь здесь, в Лондоне, розысками в исторических архивах. Зная, что по утрам я работаю в Британском музее, она сообщила мне, что у вас могут возникнуть кое-какие вопросы, касающиеся этой области. Я рад, мистер Грант, помочь вам, чем могу.

— Очень любезно с вашей стороны. Я искренне тронут. А над чем вы работаете? То есть какая у вас тема?

— Крестьянское восстание.

— О, время Ричарда Второго.

— Именно.

— Вам хотелось бы знать, какова была социальная обстановка?

По лицу молодого человека промелькнула загадочная улыбка, и он сказал:

— Нет, мне хотелось бы подольше задержаться в Англии.

— А разве нельзя жить в Англии, не занимаясь научной работой?