Все трое Ланкастеров были неистовыми фанатиками, что резко контрастировало с либерализмом двора, угасшим со смертью Ричарда II. Политика Ричарда, основанная на принципе «живи и дай жить другим», сменилась чуть ли не за одну ночь гонениями на еретиков. Почти столетие продолжали гореть на кострах еретики. Неудивительно, что в сердцах простых людей тлел и разгорался другой огонь — огонь недовольства. Он запылал вовсю, когда на арене появился герцог Йоркский. Это был умный, здравомыслящий, влиятельный политик, одаренная натура, принц королевской крови и наследник Ричарда II по прямой линии. Возможно, люди и не способствовали тому, чтобы Йорк сместил на троне этого дуралея Генриха, но они наверняка хотели, чтобы он взял в руки власть и навел порядок в стране.

Йорк попытался это сделать, но наградой ему была смерть на поле боя, а члены его семьи большую часть своей жизни провели в изгнании или за монастырскими стенами, скрытые от посторонних глаз. Однако когда волнения улеглись, на троне оказался его сын, сражавшийся с ним бок о бок, и страна утихомирилась под властью этого высокого светловолосого красавца, большого женолюба, но в высшей степени проницательного политика.

Вот почти все, что Грант смог вынести из истории войны Алой и Белой Розы.

Он оторвал взгляд от книги и увидел, что посреди палаты стоит старшая сестра.

— Я постучала в дверь, — сказала она, — но вы слишком увлеклись чтением.

Вид у нее был подтянутый, недоступный. Она по-своему элегантна, вроде Марты. Руки в белых накрахмаленных манжетах непринужденно сложены на узкой талии, концы белоснежного чепца свободно падают на плечи, что придавало лицу выражение неистребимого достоинства. Серебряный значок об окончании медицинской школы служил ее единственным украшением. «Есть ли на свете фигура более величественная, чем старшая сестра превосходной клиники», — подумал Грант.

— Я тут занялся историей, — сказал он, — и не заметил, как летит время.

— Прекрасное занятие. Заставляет видеть вещи в их истинном свете. — Переводя взгляд на портрет, она спросила: — Вы за Йорков или за Ланкастеров?

— Так вы догадались, чей это портрет?

— Еще бы! Когда я была практиканткой, я много времени проводила в Национальной галерее. У меня не было денег и я легко уставала, а там было так тепло, так тихо и можно было сидеть и отдыхать сколько угодно. — Она улыбнулась уголком рта, мысленно нисходя с высоты своего нынешнего положения к той молоденькой, усталой, серьезной девочке, какой она когда-то была. — Я люблю Портретную галерею еще и потому, что там обретаешь ту же широту мысли, что и при изучении истории. Видишь вблизи все эти великие исторические фигуры, сделавшие так много в свое время. От них остались только их имена и портреты. Я тогда вволю насмотрелась на них. — Она снова перевела взгляд на Ричарда. — Несчастнейшее создание.

— Мой хирург уверяет, что он — жертва полиомиелита.

— Полиомиелита? Все может быть. Я никогда об этом раньше не задумывалась. Для меня он прежде всего человек, испытавший много горя. Такого страдальческого лица я больше никогда не видела, а я повидала на своем веку многое.

— Значит, вы считаете, что портрет был написан уже после убийства?

— О да. Это очевидно. Он не из тех, кто ничего не принимает близко к сердцу. Человек такого масштаба! Должно быть, он осознал всю… гнусность этого преступления.

— Вам не кажется, что он производит впечатление человека, которому невыносима сама мысль, как жить дальше?

— Как вы верно это сказали! Да. Он похож на того, кто страстно стремится чем-то обладать, но потом понимает, что цена, которую он заплатит за это, слишком велика.

— Так, значит, вы не считаете его законченным негодяем?

— Нет, нет! Конечно нет. Негодяи не страдают, а его лицо полно невыносимой боли.

Они еще некоторое время молча смотрели на портрет.

— Вы знаете, это все похоже на свершившееся возмездие. Потеря единственного сына. Смерть жены. Мир, который его окружал, разрушился так скоро. Должно быть, он воспринимал это как Божью кару.

— Смерть жены ему была небезразлична?

— Она приходилась ему двоюродной сестрой, и они знали друг друга с детства. Любил он ее или нет, но она, должно быть, была ему другом. Для человека, сидящего на троне, иметь друга — редкостная удача. Теперь я пойду. Должна же я знать, что делается в моей клинике. Я даже не спросила у вас того, что полагается первым делом спросить: как ваше самочувствие. Но если у вас нашлись силы интересоваться человеком, жившим пять веков тому назад, — это значит, вы идете на поправку.

С того момента, как он впервые взглянул на нее, она не изменила своей позы. Она улыбнулась ему своей слабой, сдержанной улыбкой и, держа руки все так же на уровне пряжки форменного пояса, направилась к двери. Вся ее фигура выражала непреходящую уверенность, как если бы она была монахиней. Или королевой.

4

Сержант Вильямс объявился только после обеда. Он пыхтел, неся в руках два тяжеленных тома.

— Надо было оставить их внизу, в приемной, — упрекнул его Грант. — Стоило ли из-за них снова подниматься по лестнице!

— Я должен все объяснить лично. Успел забежать только в один магазин, самый большой. Это лучшая «История Англии» из всех, что у них имеется. Лучше, говорят, не бывает. — Он выложил на столик внушительного вида том в серо-зеленом твердом переплете, давая понять, что не несет за него никакой ответственности. — Специальной истории, только про Ричарда Третьего, у них нет. То есть нет его биографии. Но они мне дали вот что. — И он положил на столик что-то яркое и веселое, с гербом на суперобложке, на которой красовалось: «Роза из Рейби».

— А это что такое?

— Наверное, его мамаша. Я имею в виду упомянутую Розу. Ну, я побегу: ровно через пять минут я должен быть в Скотланд-Ярде, и чуть я опоздаю, шеф сдерет с меня шкуру. Извините, коли что не так. Я забегу, как только окажусь поблизости, и, если эти никуда не годятся, попробую достать что-нибудь другое.

Но Грант был доволен и поблагодарил за книги. Торопливый топот ног сержанта Вильямса, сбегавшего вниз по лестнице, еще был слышен, а он уже вцепился в «лучшую в мире „Историю Англии“». Это была так называемая систематизированная история — объективная, оживляемая выразительными иллюстрациями. Миниатюра из Псалтыря Латтрэла украшала главу о сельском хозяйстве XIV века, а к истории Великого лондонского пожара[7] прилагалась карта Лондона того времени. Короли и королевы упоминались между прочим. «Систематизированная история» Тэннера была озабочена только общественным прогрессом и политической эволюцией: черной смертью,[8] изобретением книгопечатания и использованием пороха, созданием торговых гильдий и так далее. Однако жестокая необходимость все же вынуждала мистера Тэннера то и дело упоминать того или иного короля или его родственников. Одна из таких необходимостей возникла в разделе, посвященном изобретению книгопечатания.

Некто по имени Кэкстон из Кента, бывший подмастерье гильдии суконщиков, обосновался в Брюгге, имея в кармане двадцать мерков, полученных им по завещанию своего бывшего хозяина, ставшего лорд-мэром Лондона. Однажды в осеннюю дождливую пору застигнутые отливом у берегов Нидерландов двое молодых людей, бежавших из Англии, были спасены и доставлены на сушу. Этот удачливый купец, уроженец Кента, приютил их и ссудил деньгами. Беглецами были Эдуард IV и его брат Ричард. Когда же фортуна распорядилась восстановить Эдуарда на английском престоле, вернулся в Англию и Кэкстон. И первые печатные английские книги были изданы им для короля Эдуарда IV.

Грант полистал книгу, не переставая размышлять о том, как скучны, однако, исторические труды, не населенные людьми. Читатели газет знают, что бедствия всего человечества не обязательно оборачиваются бедой для отдельного человека. При известии о жуткой катастрофе у него могут поползти мурашки по спине, но вряд ли он будет потрясен до глубины души. Тысячи людей, погибшие в наводнении в Китае, — это новость. Гибель одного-единственного ребенка, утонувшего в пруду, — это трагедия. Поэтому прогресс английской нации в изложении Тэннера не вызывает бурных эмоций, но всякий раз, когда Тэннеру приходится коснуться конкретной личности, немедленно просыпается и читательский интерес. Например, вот он цитирует куски из переписки семейства Пастонов.[9] Пастоны имели обыкновение сообщать друг другу новости вперемежку с просьбами прислать им салатного масла или написать о том, как продвигается учеба Клемента в Кембридже. Из их рассказов о всяком житье-бытье вдруг выясняется, что два маленьких мальчика по имени Георг и Ричард, прибывшие из Йорка, живут в лондонском доме Пастонов, где их ежедневно навещает брат Эдуард.

«Воистину, — подумал вдруг Грант, отложив в сторону книгу и глядя в не существующий теперь для него потолок, — воистину, ни одному из королей на английском престоле не пришлось испытать на себе столько передряг, уготованных простому смертному, сколько их испытали Эдуард IV и его брат Ричард. Ну, может быть, после них только Карл II. И то, Карл даже в бедности и в изгнании всегда оставался сыном короля, личностью особой. А два мальчика, жившие в пастоновском доме, были всего-навсего младшими детьми из семьи Йорков. Никакой особой важности они не представляли, а в те времена, когда Пастоны переписывались между собой, у них не было ни домашнего очага, ни, возможно, и будущего».

Грант полез в учебник, принадлежащий Амазонке, чтобы выяснить, с какой целью Эдуард находился в то время в Лондоне. Оказалось, он набирал себе войско. «Лондон всегда с сочувствием относился к дому Йорков, и народ с воодушевлением стекался под знамена молодого Эдуарда», — было написано в учебнике.

И вот Эдуард, восемнадцатилетний юноша, кумир столицы, накануне своих первых боевых побед находит время, чтобы ежедневно навещать младших братьев.

«Может быть, — подумал Грант, — тогда и зародилась необычная преданность Ричарда старшему брату?» Эту преданность, которой он не изменял всю свою жизнь, учебники истории не только не отрицали, но, наоборот, подчеркивали, дабы придать весомость своим конечным выводам: «До самой смерти брата Ричард во всех жизненных перипетиях оставался его верным и преданным наперсником, но соблазн овладеть короной оказался выше его». Книга для чтения по истории выразилась попроще: «Он был всегда хорошим братом Эдуарду, но как только понял, что может занять трон, жадность ожесточила его сердце».

Грант скосил глаза на портрет и подумал, что это уже слишком. Что-что, но только не жадность ожесточила Ричарда до такой степени, что он пошел на убийство. Скорее всего, книга имела в виду не жадность, а жажду… Жажду власти? Что ж, вполне вероятно. Но ведь Ричард и так обладал всей полнотой власти, какая только может присниться простому смертному. Он был братом короля, богатым человеком. Неужели одна ступенька вверх стоит того, чтобы из-за нее решиться на убийство малых детей своего брата?

Все это было в высшей степени непонятно. Грант так и сяк прикидывал в уме все детали этого дела, как вдруг в палате появилась миссис Тинкер с чистой пижамой для него и своим ежедневным обзором газетных заголовков.

Если на первой странице не было никаких сенсаций, миссис Тинкер дальше третьего заголовка не шла. Но если в газете фигурировало убийство, то она прочитывала ее с большим интересом, да еще по дороге домой покупала вечернюю газету.

Сегодня она с увлечением комментировала недавний случай в Йоркшире с отравлением мышьяком и последующей эксгумацией трупа, как вдруг внимание ее привлекла нетронутая вчерашняя газета, лежащая у изголовья Гранта рядом со стопкой книг.

— Вам нездоровится, мистер Грант? — спросила она с тревогой.

— Напротив, я чувствую себя превосходно. С чего вы это взяли?

— Вы даже не развернули свою газету. Вот так же все начиналось у моей сестры. Ее перестало интересовать, что пишут в газетах.

— Не волнуйтесь, Тинк, я иду на поправку. Даже настроение улучшилось. Я забыл о газете потому, что читаю всякие книжки по истории. Когда-нибудь слышали про юных принцев — пленников Тауэра?

— Кто ж о них не слышал!

— А помните, чем это все кончилось?

— Конечно помню. Он задушил их подушкой.

— Кто он?

— Их душегуб-дядюшка. Ричард Третий. Но с вашим здоровьем не следовало бы думать о таких вещах. Почитайте лучше о чем-нибудь приятном, веселом.

— Вы очень спешите домой, Тинк? Не могли бы вы сделать мне одолжение и зайти на Сент-Мартинз-лейн?[10]

— Ну разумеется. Куда мне спешить? Наверное, хотите, чтобы я передала что-то мисс Холлард? Но она же будет в театре не раньше шести?

— А вы оставьте ей записку. Она получит ее, как только придет.

Грант взял блокнот и написал: «Ради всего святого, достаньте для меня „Историю Ричарда III“ Томаса Мора». Он вырвал страницу, сложил ее и надписал сверху: «Марте Холлард».

— Отдайте это старику Сэкстону, который дежурит у артистического подъезда.

— Хорошо, передам, если смогу пробиться через очередь в кассу. — Она аккуратно спрятала записку в свой якобы кожаный ридикюль с облезлыми уголками, без которого, как и без ее шляпы, представить миссис Тинкер было бы немыслимо.

Ежегодно Грант преподносил ей очередную сумку как рождественский подарок, причем каждая представляла собой произведение искусства, образец английского кожевенного ремесла. Даже Марта Холлард не отказалась бы щегольнуть такой вещицей на своих обедах «У Блага». Однако после рождества эти сумки куда-то исчезали, но, поскольку миссис Тинкер считала, что ходить в ломбард еще более позорно, чем попасть в тюрьму, то Грант не допускал и тени подозрения, что она предпочитает деньги всяким другим подаркам. Прячет, наверное, где-нибудь в дальнем ящике комода, заботливо завернутыми в ту же тонкую оберточную бумагу. Возможно, время от времени достает их, чтобы похвастаться перед кем-нибудь или просто полюбоваться самой, а может быть, просто мысль о том, что они лежат в целости и сохранности, придает ей уверенность в будущем, как других тешит мысль о деньгах, отложенных «на похороны». В следующий раз на рождество Грант непременно откроет ее старенькую, потрепанную сумку, вмещающую столько разного добра, и положит некую сумму в отделение для денег. Она, конечно, разбазарит их на всякую мелочь, так что в конечном счете сама будет недоумевать, куда они могли подеваться. Но кто знает, может быть, бисер маленьких радостей, рассыпанных по серым будням нашей жизни, приносит куда больше удовлетворения, чем обладание несметной коллекцией сокровищ, скрытой от чужого взгляда.

Она удалилась под скрип корсета и башмаков, и Грант сделал новую попытку усовершенствовать свои знания в области эволюции человеческого общества в изложении Тэннера. Это потребовало усилий, и немалых. Ни природой, ни профессией он не был приучен смотреть на человечество как на абстрактное целое. Конкретная личность, живой характер — это было его дело. Грант скользил взглядом по абзацам, полным сухой статистики, а воображение рисовало ему прячущегося в дубовой листве короля, метлу, привязанную к верхушке мачты, шотландского горца, ухватившегося за стремя мчащегося всадника. Правда, ему было приятно узнать из сочинения мистера Тэннера, что англичанин XV века пил воду только в наказание. Судя по всему, английский простолюдин времен Ричарда III вызывал зависть в Европе. Тэннер цитирует из одного французского источника того времени:

«Король Франции запрещает употреблять в пищу соль, если она не куплена у него по той цене, которую он сам установил. Солдаты его армии забирают у населения все, что им нужно, не платя ни гроша, да еще и издеваются над ним, если оно проявляет недовольство.

Виноделы обязаны отдавать королю четвертую часть своего урожая. Городам приходится ежегодно выплачивать огромные суммы на содержание войска. Крестьяне живут в великой нужде, задавленные тяжким трудом. Они не имеют шерстяного платья. Вся их одежда состоит из безрукавки из грубой холстины и коротких, до колен, штанов. Чулок они не носят. Женщины ходят босыми. Простой народ не ест мяса, только свиное сало из супа. Благородные живут не намного лучше. Арестованные подвергаются допросу без свидетелей, а после нередко бесследно исчезают.

В Англии все иначе. Никто не имеет права входить в частный дом без разрешения на то хозяина. Король не может вводить налоги, изменять законы или издавать новые. Англичане пьют воду только в наказание. На обед у них рыба и мясо. Одеты в добротную шерстяную одежду и пользуются отличной домашней утварью. Судить англичанина можно только открытым судом».

Что ж, той Англией, с мыслью о которой Грант засыпал прошлой ночью, можно было гордиться.

Он перелистывал раздел, посвященный XV веку, надеясь увидеть хоть одно живое слово современников, которое высветило бы из тьмы прошлого какой-нибудь яркий эпизод. Но тщетно — тэннеровское писание до конца оставалось удручающе безликим. Благодаря ему можно было узнать, что единственный парламент, созванный Ричардом III, был самым либеральным и прогрессивным из всех известных парламентов, а преступления короля никак не вязались с его явным стремлением дать народу благоденствие. На этом сведения о Ричарде III кончались. Кроме Пастонов, стойко выдержавших испытания временем, автор «Систематизированной истории» не уделил внимания никому.

Книга соскользнула с груди, и рука Гранта, пошарив по одеялу, наткнулась на «Розу из Рейби».

5

«Роза из Рейби» относилась к разряду беллетристики и была хороша уже тем, что ее было легче держать в руках, чем «Систематизированную историю». Более того, это был вполне сносный исторический роман, типичный винегрет из исторических фактов и диалогов. Ивлин Пейн-Эллис, было ли это ее настоящее имя или нет, снабдила свою книгу портретами персонажей, их генеалогическим древом и пользовалась нормальной лексикой. Никаких там «чу!», «глядь!» и тому подобное. Это была честная попытка изложить подлинные события. Здесь они были куда более красноречивы, чем в истории Тэннера. Куда более красноречивы.

Грант отлично понимал, что лучший способ узнать человека, если о нем ничего неизвестно, — это получить сведения о его матери.

Поэтому, пока Марта добывает для него канонизированный труд праведного Томаса Мора о жизни Ричарда, его устроит биография герцогини Йоркской Сесили Невилль.

Изучив генеалогическое древо Йорков, он убедился в том, что если судьба обоих братьев — Эдуарда и Ричарда, познавших и на троне тяготы обыкновенных смертных, была уникальной, то в равной степени уникальным было и их английское происхождение. Достаточно было посмотреть на их предков: Невилли, Фитцаланы, Перси, Холланды, Мортимер, Одли, не говоря уж о Плантагенетах. Королева Елизавета гордилась тем, что она чистокровная англичанка, если англичанами считать и валлийцев. Если все коронованные особы Англии, начиная с Вильгельма Завоевателя и кончая Фермером Джорджем,[11] были сплошь полукровками — полуфранцузы, полуиспанцы, полудатчане, полуголландцы, полупортугальцы, то Эдуард IV и Ричард III имели на редкость безукоризненную английскую родословную. Оба были королевской крови, как с материнской, так и с отцовской стороны. Дедом Сесили Невилль был Джон Гонт, родоначальник Ланкастерского дома, третий сын Эдуарда III. Трое из пяти сыновей Эдуарда III были предками обоих герцогов Йоркских.

«Любого из рода Невиллей, — писала мисс Пейн, — встречали как важную персону, поскольку это была семья богатых землевладельцев. Любого из рода Невиллей можно было заведомо считать красавцем, поскольку все они были хороши собой. Любой из Невиллей был человеком особенным — все они выделялись своими душевными качествами и темпераментом. В Сесили Невилль все эти качества были счастливо слиты воедино. Ее называли первой Розой Севера задолго до того, как Северу пришлось выбирать между Белой и Алой Розами».

Мисс Пейн-Эллис утверждала, что брак Сесили с Ричардом Плантагенетом, герцогом Йоркским, был заключен по любви. Грант отнесся к этому с сомнением и даже фыркнул. В XV веке ежегодное рождение ребенка у супругов не говорило ни о чем другом, кроме как о плодовитости родителей. Многочисленное потомство, которое Сесиль принесла мужу, указывало на долголетие их супружества. Однако в те времена, когда женщине отводилась единственная роль — хранительницы очага, тот факт, что Сесиль Невилль сопровождала мужа во всех его поездках, давал основание предположить, что они находили общество друг друга на редкость приятным. О том, насколько часты и постоянны были их путешествия, свидетельствуют места, где появились на свет их дети. Анна, ее первая дочь, родилась в Фотерингэе, их родовом поместье в Нортгемптоншире. Умерший во младенчестве Генрих — в Хэтфилде, Эдуард — в Руане, где герцог воевал. Эдмунд и Елизавета тоже родились в Руане. Маргарет — в Фотерингэе. Джон, умерший молодым, — в Нисе, в Уэльсе. Георг — в Дублине (не этим ли объясняется почти ирландское упрямство Георга?). Ричард тоже родился в Фотерингэе.

Итак, Сесиль Невилль не сидела в замке в Нортгемптоншире в вечном ожидании своего повелителя. Она повсюду следовала за ним, и это говорило в пользу доводов мисс Пейн-Эллис. Словом, брак этот действительно был удачным. Вот откуда у Эдуарда такая привязанность к семье: ведь он ежедневно навещал своих маленьких братьев в доме Пастонов. Да, Йорки еще до испытаний, постигших их, были сплоченной семьей.

Эта мысль пришла к Гранту, когда он, перелистывая книгу, наткнулся на письмо старших сыновей Ричарда — Эдмунда и Эдуарда. Мальчики жили и учились в замке Ладлоу и однажды в конце пасхальной недели отправили с гонцом письмо к отцу, и котором горько жаловались на своего воспитателя, бранили его и просили Ричарда выслушать гонца Уильяма Смита, которому они поведали подробности жестокого обращения с ними. В этом сигнале бедствия, с формальной точки зрения безупречном, звучали нотки благодарности за присылку платья и огорчения, что молитвенник все еще не получен.

Дотошная мисс Пейн-Эллис пояснила, что письмо относится к коллекции рукописей Коттона, и это вселило в Гранта надежду отыскать и другие фактические сведения, без которых полицейский как без рук.

Но он нашел следующую семейную сцену:

«Ранним утром герцогиня стояла на ступеньках своего дома, освещенная нежарким, рассеянным светом лондонского декабрьского солнца, провожая мужа, брата и сына. Дирк с племянниками вывели на мощеный двор лошадей, вспугнув стайку голубей и воробьев. Она увидела, как муж вскочил в седло — как всегда спокойно и основательно, — и подумала, что, несмотря на его бравый вид, можно решить, что он собрался ехать в Фотерингэй полюбоваться на новорожденных ягнят, а не отправляется воевать. Ее брат Солсбери, как все темпераментные Невилли, не скрывал нетерпения.

Она улыбалась, но в глубине души было горько. Тревожно за Эдмунда. Семнадцатилетний Эдмунд, легкоранимый юноша, почти мальчик, не знавший, что такое война, был возбужден и горд сознанием того, что его ждет первое в жизни сражение. Она не смела сказать мужу: „Береги Эдмунда“. Муж не понял бы ее, а Эдмунд, услышав эти слова, пришел бы в ярость: Эдуард всего на год старше, а уже командует армией на границе с Уэльсом, и ему пора в бой.

Она оглянулась на младших детей, выбежавших на крыльцо вслед за нею. Их было трое: Маргарет и Георг, упитанные и светловолосые, а за ними, отступая на шаг, как всегда, малыш Ричард. Его темные волосы и брови делали его похожим на чужака и в своей семье. У четырнадцатилетней растрепы Маргарет глаза на мокром месте, а Георг в досаде и обиде, что ему всего одиннадцать и он не принимает участия в сборах. На худеньком личике Ричарда не отражалось ничего, но мать-то знала, что внутренне он дрожит, как струна.

Зацокали копыта скользящих по мощеному двору лошадей, зазвенели доспехи, и три всадника выехали за ворота, где их ждали слуги. Дети на крыльце запрыгали, закричали и замахали руками.

Сесиль, не раз в своей жизни провожавшая мужчин на войну, вернулась в дом, чувствуя незнакомую прежде тяжесть в груди. Она не могла отделаться от вопроса, мучившего ее: „Кто из них не вернется?“

При всем своем воображении она не могла допустить ужасной мысли, что не вернутся все трое. Что она видит их в последний раз. Что меньше чем через год голова ее мужа, увенчанная бумажной короной, будет выставлена на позор над Микльгейтскими воротами Йорка, а головы брата и сына — над двумя другими».

Конечно, это был художественный вымысел, но портрет Ричарда, темноволосого малыша, казавшегося чужаком в своей семье, заставил Гранта задуматься. Он забыл о Сесили Невилль и стал искать в тексте, нет ли еще каких-нибудь упоминаний о Ричарде. Но мисс Пейн-Эллис не очень-то занимал поскребыш Ричард. Ее увлекала эффектная фигура первенца Эдуарда. Вместе с кузеном Уориком, сыном Солсбери, он одержал победу в битве при Тоутоне и, хотя память о зверстве Ланкастеров была еще жива, проявил к ним милосердие, столь типичное для него в будущем.

Его короновали в Вестминстерском аббатстве, а двум его маленьким братьям, вернувшимся из ссылки в Утрехте, были даны титулы герцога Кларенса и герцога Глостера. Эдуард торжественно похоронил отца и брата Эдмунда в приходской церкви в Фотерингэе. Ричард, которому исполнилось тринадцать, сопровождал траурную процессию на всем пути от Йоркшира. Всего шесть лет прошло с тех пор, когда он с матерью, сестрой и братом стоял на ступенях лондонского дворца Бейнард Касл, провожая их на войну.

Следующий раз Ричард появится на страницах книги лишь спустя несколько лет после коронования Эдуарда. В то время он вместе с двоюродными братьями Невиллями проводил годы ученья в Миддлхэме, в графстве Йоркшир.

«Когда Ричард пересек Венслидейлские болота, открытые солнцу и ветрам, и въехал во двор замка, его охватило беспокойство. Стража у подъездных ворот галдела и, завидев его, затихла. В полном молчании он пересек двор, где в этот час дня обычно царило оживление. Близилось время ужина, и все обитатели Миддлхэма уже должны были вернуться в замок, оставив свои занятия, как сейчас вернулся с соколиной охоты он к вечернему столу. Тишина и пустота вокруг были необычными. Он соскочил с коня и повел его в конюшню, но передать поводья было некому. Когда он расседлывал лошадь, заметил в соседнем стойле незнакомого ему загнанного гнедого жеребца.

Ричард вытер потную спину своего коня, накрыл его попоной и принес свежего сена и воды, все еще раздумывая над появлением незнакомого жеребца и непонятной тишиной во дворе замка. Переступив порог дома, он различил голоса, доносившиеся из глубины главного зала. Подумал, не узнать ли, в чем дело, прежде чем отправиться на свою половину. Пока он размышлял, с верхней площадки лестницы послышался легкий шепот. Он поднял голову и увидел троюродную сестру Анну, которая перегнулась через перила, свесив вниз толстые, как канаты, белокурые косы.

— Ричард, — зашептала она чуть слышно. — Ты уже знаешь?

Он приблизился к ней, а она схватила его за руку и потащила наверх в их классную комнату в башне.

— В чем дело? — спрашивал он, пытаясь удержаться на месте. — Что случилось, чего ты не можешь рассказать мне здесь?

Она втащила его в классную и захлопнула за собой дверь.

— Эдуард!

— Что случилось? Он заболел?

— Нет! Попал в историю.

— Уф, — облегченно выдохнул Ричард. Истории Эдуарда были делом обычным. — Что на этот раз? Новая любовница?

— Гораздо хуже! Хуже не бывает. Он женился!

— Женился? — Это звучало так нелепо, что Ричард был спокоен. — Не может быть.

— Может. Мы узнали об этом час назад.

— Он никак не мог жениться, — запротестовал Ричард. — Женитьба короля — дело долгое. Нужны контракты, соглашения. Кажется, и парламент должен вынести решение. Почему ты думаешь, что он женился?

— Дело не в том, что я думаю, — Анна теряла терпение от трезвых рассуждений Ричарда. — Послушай, о чем они там спорят в большом зале.

— Анна, неужели ты подслушивала?

— О, не притворяйся паинькой. Не надо было особенно напрягаться, их и с того берега слышно. Он женился на леди Грей!

— Леди Грей? Из Гроуби?

— Да.

— Не может этого быть. У нее двое детей, и она стара для него.

— Она на пять лет старше Эдуарда и очень красивая, сама слышала.

— Когда это случилось?

— Пять месяцев назад. Они обвенчались тайно в Нортгемптоншире.

— А я-то думал, что он женится на сестре французского короля.

— Но ведь мой отец, — сказала Анна, — тоже так думал.

— Да, да, он сейчас, должно быть, чувствует большую неловкость после всех переговоров, которые вел.

— Гонец из Лондона рассказал, что он просто вне себя. Дело даже не в том, что его одурачили. У нее, кажется, целая армия родственников, и он ненавидит их всех до единого.

— Он, наверное, обезумел… — В глазах Ричарда, боготворившего Эдуарда, все, что бы тот ни делал, было разумным. Но эта нелепая выходка могла быть только следствием безумия. — Мама не вынесет этого, — сказал он и подумал о том, как мужественно вела себя мать, когда убили отца и Эдмунда, а Ланкастерское войско подошло почти к воротам Лондона. Она не плакала, не замкнулась в себе. Она распоряжалась, собирая его и Георга в Утрехт так, будто просто отправляла детей на ученье. Могло ведь случиться, что они никогда не увидятся, но она спокойно и без слез следила за тем, чтобы их одели потеплее, ведь им предстояло зимой пересечь Ла-Манш.

Перенесет ли она еще один удар? Какая убийственная глупость, поразительное недомыслие!

— Бедная тетя Сесиль, — голос Анны был печален. — Как мог Эдуард так жестоко обойтись со всеми? Чудовищно.

Но Ричарду Эдуард все еще казался непогрешимым. Поступить таким образом он мог, если заболел или если его околдовали. Пусть Эдуард по-прежнему рассчитывает на него, С годами его безграничная преданность брату стала более осмысленной».

Далее речь пошла о перипетиях, пережитых Сесилью Невилль, и о ее попытках примирить Эдуарда — счастливого, но терзаемого муками совести — и своего племянника Уорика, взбешенного сверх всякой меры. Следовало также подробное описание добродетелей златокудрой красавицы, добившейся успеха там, где терпели неудачу ее более кроткие предшественницы, и ее коронования в Редингском аббатстве. К трону ее пришлось вести Уорику, которому было не по нутру видеть целый сонм Вудвиллей, не желающих пропустить момент, когда их сестру Елизавету нарекут королевой Англии.

В следующий раз Ричард появляется, когда он отплывает из Линна без гроша в кармане на голландском корабле, оказавшемся под рукой в нужный момент. Вместе с ним его брат Эдуард, друг лорд Гастингс и несколько их сторонников. У них нет ничего, кроме одежды, и после короткой перебранки капитан корабля соглашается принять отороченный мехом плащ Эдуарда вместо платы за проезд.

Уорик в какой-то момент решает, что он больше не в состоянии выносить Вудвиллей. Он помог Эдуарду взойти на трон, с таким же успехом он может и ссадить его. Для достижения этой цели к его услугам целый выводок братьев Невиллей и, как ни странно, брат короля Георг. Последний решил, что половина всех земель Монтегю, Невиллей и Бичемов в качестве приданого за дочерью Уорика Изабеллой стоит предательства. Через одиннадцать дней Уорик — ко всеобщему изумлению — становится хозяином Англии, а Эдуарду и Ричарду тем временем приходится месить октябрьскую грязь от Алкмаара до Гааги.

С этого момента Ричард уходит на задний план. Влачит жалкое существование в Брюгге. Гостит у Маргарет в Бургундии — той самой Маргарет, которая стояла с ним и Георгом на ступеньках Бейнард Касл и плакала, провожая отца. Маргарет стала теперь герцогиней Бургундской. Добрая душа, огорченная и раздосадованная поведением Георга, она собирала средства для поддержки двух других, более достойных братьев. Но даже мисс Пейн-Эллис, поглощенная судьбой великолепного Эдуарда, не смогла не упомянуть, что снаряжение кораблей, нанятых на средства Маргарет, пало на плечи Ричарда. А ему в ту пору не было еще и восемнадцати. И когда Эдуард с жалкой горсткой сторонников снова оказался на английской земле лицом к лицу с армией Георга, не кто иной, как Ричард, отправился в лагерь брата и уговорил его ради Маргарет заключить с ним союз и вместе пойти на Лондон.

Грант подумал, что это не было таким уж трудным делом. Георга можно было склонить к чему угодно.

6

Не успел Грант дочитать «Розу из Рейби», поддавшись соблазну художественного вымысла, как на следующее утро, часов в одиннадцать, прибыл пакет от Марты с более серьезным чтением — «Историей Ричарда III» сэра Томаса Мора.

К книге была приложена записка. На отличной бумаге размашистым почерком было написано:

«Сожалею, что не успела забежать к тебе сама. Занята безумно. Томаса Мора нет ни в одном книжном магазине. Пришлось обратиться в библиотеку. Почему мы так редко пользуемся библиотеками? Это предубеждение против засаленных страниц. Надеюсь, это не отобьет у тебя охоту к чтению. Можно держать две недели. Звучит как приговор, да? Вероятно, интерес к горбуну означает, что ты спрятал свои колючки. До скорого.

Марта».

Книга и впрямь выглядела опрятной, хотя далеко не новой. Но ни шрифт, ни расположение текста не были такими аппетитными, как у «Розы». Тем не менее Грант с жаром принялся за нее. Тут все касалось только Ричарда III, так сказать, сведения из первых рук.

Он опомнился только через час, испытывая некоторое недоумение и неловкость. Не содержание и не факты изумили его. Он не ожидал от сэра Томаса такого стиля:

«Он плохо спал по ночам, долго лежал с открытыми глазами, думал об одном и том же, порой впадая в забытье. Так и беспокойное сердце его то бешено стучало, то замирало, когда перед ним вставали кошмарные картины его ужасных деяний».

Это было еще полбеды. Когда Грант прочел, что об этом Мору поведали под строжайшим секретом дворцовые слуги, его так и передернуло. Потянуло вдруг кухонными сплетнями. Подобный рассказ, услышанный из злорадных уст, невольно настраивает на сочувствие к несчастной жертве ночных кошмаров. Убийца начинает казаться благороднее того, кто пишет о нем.

Что-то тут было неладно. Такое ощущение Грант испытывал не раз при допросе свидетеля, без запинки излагающего версию, полную сомнительных подробностей. Вот что вызывало недоумение. Действительно, можно ли сомневаться в подлинности воспоминаний Томаса Мора, на протяжении четырех столетий славившегося своей правдивостью?

Образ Ричарда в записках Мора вполне совпадал с представлением о нем старшей сестры больницы. Человек крайне нервный, способный совершить злодеяние и испытывать невыносимые страдания. Он не знал покоя, не чувствовал себя в безопасности. Глаза его постоянно бегали, тело тайно защищала броня, рука всегда лежала на рукояти кинжала. Его внешний вид и манеры выдавали в нем человека, всегда готового к ответному удару.

И, разумеется, не обошлось без драматической или, лучше сказать, истеричной сцены, которую Грант помнил, как всякий другой, еще со школьной скамьи. Заседание Тайного совета в Тауэре, на которой Ричард заявил о своем праве на трон. С вызовом спрашивает он у Гастингса, какая судьба ждет человека, замышлявшего убийство лорда-протектора. Бросает абсурдные обвинения жене Эдуарда и его любовнице Джейн Шор в том, что они напустили на него порчу, из-за чего у него высохла рука. В бешенстве ударом кулака он разбивает в щепки стол, и по условному знаку в зал врываются вооруженные люди Ричарда и хватают лорда Гастингса, лорда Стенли и епископа Илийского Джона Мортона. Волокут Гастингса во двор и отрубают ему голову, не позволив исповедаться.

Таков портрет человека, который дает волю ярости, страху и мести, а затем раскаивается в совершенном.

Но, оказывается, он способен и на обдуманные поступки. По его наущению некий доктор Шей, брат лорд-мэра Лондона, сказал с амвона следующие слова: «Не пустить корней побочным росткам». Этим доктор Шей намекал на то, что Эдуард и Георг прижиты герцогиней Йоркской от неизвестного отца и что Ричард единственный законный наследник герцога и герцогини Йоркской.

Утверждение было по сути столь нелепым, что это место Грант перечитал несколько раз. Но ошибки не было. Ричард публично, корысти ради опозорил собственную мать. Так написано у Томаса Мора, а уж ему лучше знать. Кому-кому, а Томасу Мору, лорд-канцлеру Англии, доподлинно известно, каким источникам следует доверять.

Мать Ричарда, как сказано у Мора, горько сетовала на сына, запятнавшего ее честь. «Что ж, ее можно понять», — подумал Грант.

Что же касается доктора Шея, то его замучила совесть. Зачах прямо на глазах.

«Не иначе, удар хватил, — заключил Грант. — Стоит ли удивляться? Нагло солгать перед всем честным народом. Такое даром не проходит».

История маленьких принцев — пленников Тауэра у Томаса Мора была изложена так же, как и в школьном учебнике, с той разницей, что она содержала более мелкие подробности. Ричард намекнул констеблю Тауэра Роберту Блэкенбери, что неплохо было бы покончить с принцами, но тот не захотел в этом участвовать. Ричард не предпринимал никаких шагов, пока, совершая свою коронационную поездку по Англии, не доехал до Уорика, и только тогда послал в Лондон Тиррела, который имел разрешение получить ключи Тауэра на одну ночь. В эту ночь два головореза — конюх Дайтон и смотритель тюрьмы Форрест и задушили мальчиков.