— Все не так просто. Мне требуется алиби. Отец хочет, чтобы я вошел в дело, которым занята наша семья. Оптовая торговля мебелью. Заказы почтой, по каталогу. Поймите меня правильно, мистер Грант, наша мебель очень хорошего качества. Это вечные вещи. Но мебельные гарнитуры меня не интересуют.

— Значит, если не считать экспедиций на полюс, Британский музей, по вашему мнению, самое надежное убежище.

— Теплое, во всяком случае. И я серьезно увлечен историей. Это был мой основной предмет в университете. Но, честно говоря, я приехал сюда вслед за Атлантой Шерголд. Если вы видели пьесу Марты, то есть мисс Холлард, то помните глупенькую блондинку? Это и есть Атланта. То есть, я хотел сказать, она только играет глупенькую. На самом деле она далеко не глупенькая.

— Не сомневаюсь. Наоборот, очень одаренная девушка.

— Так вы ее видели?

— Кто же в Лондоне не видел ее!

— Вы правы. Спектакль очень популярен. Мы с ней, то есть с Атлантой, думали, что расстаемся всего на какие-то несколько недель. И вот пьеса не сходит с афиши, и мне ничего не оставалось делать, как искать предлог, чтобы уехать в Англию.

— А разве сама Атланта — не достаточный предлог?

— Для моего отца — нет. Вся семья смотрит на нее свысока, а об отце и говорить нечего. Если в разговоре ему все же приходится упоминать о ней, он называет ее «эта твоя актриса». Видите ли, мой отец — Каррадин Третий, а отец Атланты — самое большее Шерголд Первый. Всего лишь владелец бакалейной лавочки на Мейн-стрит. На таких мир держится, скажу я вам. Атланта, конечно, немногого добилась у нас в Штатах. Как актриса, я имею в виду. Это ее первый настоящий успех. Естественно, она не станет сейчас стремиться домой и прерывать контракт. Не уверен, удастся ли мне вообще уговорить ее когда-нибудь вернуться назад. Дескать, американцы не оценили ее таланта.

— Итак, вы решили уйти в науку?

— Это единственное, что я могу делать в Лондоне. Понимаете? Я и в колледже этим занимался. Так что работать в Британском музее мне одно удовольствие. Мне хорошо, и отец доволен, что я занят делом.

— Да-a, с таким замечательным алиби мне, признаться, не приходилось еще сталкиваться. А почему все-таки Крестьянское восстание?

— Уж очень время интересное. И я хотел угодить отцу.

— Неужели его интересует проблема социальных реформ?

— Он просто терпеть не может королей.

— Каррадин Третий?

— Забавно, правда? Не исключаю, что в одном из своих банковских сейфов он хранит корону, время от времени берет ее, завертывает в бумагу и несется в мужской туалет Центрального вокзала, чтобы полюбоваться на себя в зеркало. Я, верно, утомил вас, мистер Грант, все о себе да о себе. Я же пришел сюда не за этим. Я пришел, чтобы…

— Да что вы! Вы для меня как манна небесная. Сидите спокойно, если не спешите.

— Я никогда никуда не спешу, — ответствовал молодой человек, устраиваясь поудобнее на стуле и вытягивая ноги. Тумбочка около кровати покачнулась, и портрет Ричарда, прислоненный к стопке книг, свалился на пол.

— Извините, ради Бога. Вот растяпа! Никак не привыкну к своим длинным ногам. — Он подобрал с пола фотографию, рукавом пиджака смахнул с нее пыль и стал внимательно ее изучать.

— «Riсardus III. Ang. Rex», — прочел он вслух.

— Вы первый кто заметил надпись на картине, — сказал Грант.

— Я и сам с трудом прочел. Это я впервые вижу человека, который держит портрет короля вместо картинок с красивыми девушками.

— Да, красивым его не назовешь.

— Как вам сказать, — не сразу ответил Брент. — Лицо как лицо. Похож на одного моего университетского преподавателя. У него был больной желудок, поэтому многое в жизни его раздражало, а вообще он добрейшее существо. Так это Ричард вас интересует?

— Он самый. Да я немногого хочу от вас. Просто надо узнать, кто из его современников о нем писал.

— Ну, это совсем нетрудно. Время Ричарда очень близко к периоду, которым я занимаюсь. Собственно говоря, записки биографа Ричарда Второго — Кэтберта Олифанта охватывают обе династии. Вы читали Олифанта?

Грант ответил, что ничего, кроме школьных учебников и Томаса Мора, он не читал.

— Мора? Лорд-канцлера Генриха VIII?

— Его.

— Какие-то новые доводы?

— Чистейшей воды пропаганда, — воскликнул Грант, обрадовавшись, что нашел, наконец, точное слово. — Это не записки государственного мужа, а партийная листовка. Так пишут газетчики. Причем газетчики, не брезгающие кухонными сплетнями. Что-нибудь о Ричарде Третьем вы знаете?

— Помню только, что он придушил своих племянников да сулил кому-то полцарства за коня. Что у него были подручные по прозвищу Крыса и Кот.

— Как вы сказали?

— Ну, помните стишок: «Кот, и Крыса, и Пес правят втроем, держат Англию под Кабаном».

— Помню, помню. А что это означает?

— Не имею понятия. Я плохо знаком с этим периодом. А почему вас так заинтересовал Ричард Третий?

— Марта посоветовала мне заняться решением какой-нибудь исторической загадки теоретически, поскольку мне не скоро удастся заниматься этим на практике. Зная о моей любви угадывать характеры людей по лицам, она принесла кучу портретов интересных типов. То есть людей, за которыми кроются какие-то тайны. Ричард попал в их число чисто случайно, но оказалось, что его судьба самая загадочная.

— Почему вы так решили?

— У этого человека, совершившего самое отвратительное преступление в истории, лицо мудрого судьи или мудрого государственного мужа. Судя по всему, он и впрямь был мудр. Управлял Севером Англии — и превосходно. Был хорошим полководцем и хорошим солдатом. О его личной жизни неизвестно ничего дурного. А вот брат его был величайшим бабником из всех английских монархов, если не считать Карла Второго.

— Эдуард Четвертый. Как же, знаю. Богатырская фигура, красавец. Ричард, должно быть, страдал от того, что обижен природой, и детей его хотел извести.

До этого Грант не успел додуматься.

— Вы полагаете, что Ричард скрывал свою ненависть к брату?

— Почему скрывал?

— Потому, что его самые отъявленные хулители признают за ним преданность брату. Они были неразлучны с тех пор, как Ричарду исполнилось двенадцать или тринадцать. Третий же брат не был в дружбе ни с кем. Я говорю о Георге.

— Это который Георг?

— Герцог Кларенс.

— Ах тот, что утоп в бочке с вином?

— Тот самый. Так вот, Эдуард и Ричард были неразлучны, хотя между ними было десять лет разницы. Именно при такой разнице частенько возникает культ старшего брата.

— Будь я на месте этого горбуна, — задумчиво проговорил Каррадин, — я бы наверняка возненавидел брата, которому досталось все — и мои женщины, и мое место под солнцем.

— Пожалуй, — согласился Грант после некоторой паузы, — лучшего объяснения не придумаешь.

— Это могло внешне никак не проявляться. Может быть, даже было чисто подсознательно. Могло вспыхнуть в нем в одночасье, когда он почувствовал близкую возможность овладеть троном. Вдруг ему ударило в голову: «Это мой шанс! Всю жизнь на побегушках, вечно на шаг сзади — и никакой тебе благодарности. Пришло время расплаты. Здесь-то я с тобой и посчитаюсь».

Грант подметил, что, как ни странно, Каррадин воображает Ричарда точно так же, как мисс Пейн-Эллис. На шаг сзади других. Писательница тоже увидела его стоящим вместе со светловолосыми, крупными детьми — Маргарет и Георгом — на ступеньках Бейнард Касл, когда они глядели вслед своему отцу. На шаг сзади, «как всегда».

— И все же ваша мысль, что Ричард мог быть вполне приличным человеком до преступления, любопытна, — сказал Каррадин, характерным жестом длинного пальца поправляя дужку очков. — Так гораздо правдоподобнее. Шекспир, знаете ли, сделал из него карикатуру. Ничего человеческого. Буду рад, мистер Грант, помочь всем, что в моих силах. Заодно отдохну немного от крестьян.

— Меняете Джона Болла и Уота Тайлера на Кота и Крысу?[13]

— Угу.

— Ну что ж, очень мило с вашей стороны. Хорошо бы вам удалось что-нибудь выудить. Но сейчас мне бы хотелось получить хронику событий, почитать, что пишут обо всем этом историки того времени, но не те, которые жили в другую эпоху и которым было по пять лет, когда все эти басни сочинялись.

— Надо посмотреть, кто из историков писал об этом. Фабиан, кажется. Или он писал о Генрихе Седьмом? Словом, выясню. А вы тем временем перелистайте Олифанта. Он, насколько мне известно, самый большой знаток этого периода.

Грант сказал, что непременно это сделает.

— Завтра я по пути заброшу его вам. Можно оставить внизу, в приемной? И как только разузнаю насчет историков, тут же буду у вас. Идет?

Грант был в восторге.

Каррадин вдруг заробел, сразу став похожим на пушистого ягненка, о котором Грант и думать забыл, стоило им заговорить о Ричарде. Он пожелал Гранту спокойной ночи тихим и ласковым голосом, в два шага пересек палату и выскочил за дверь, подгоняемый, как парусами, развевающимися полами своего пальто.

8

— Ну-с, — первое, что сказала Марта, неожиданно возникнув перед Грантом, — как ты нашел моего пушистого ягненочка?

— Не знаю, как и благодарить тебя за него. Где ты такого откопала?

— Далеко ходить не пришлось. Он практически живет в театре. «Корыто в открытом море» он видел, наверное, сто раз. Если он не в уборной Атланты, значит, сидит в первом ряду. Скорей бы они поженились, тогда мы хоть отдохнем от него. Знаешь, они даже не живут вместе. Идиллия чистой воды. — И стала рассказывать о них уже без всяких «актерских» интонаций: — Когда они вместе, на них так приятно смотреть. Похожи не на влюбленных, а на близнецов. Полное доверие друг к другу. Они как бы слиты воедино, настолько одна половинка не может существовать без другой. И никаких ссор, даже не замечала, чтобы они когда-нибудь спорили. Одно слово — идиллия. Это тебе Брент принес? — она с подозрением ткнула пальцем в пухлый фолиант Олифанта.

— Да, он оставил его внизу.

— Выглядит неудобоваримым.

— Согласен, не вызывает особого желания приступать. Но отлично переваривается, уверяю тебя. История для историков. Вся старина до мельчайших подробностей.

— Б-р-р!

— Зато теперь я знаю, откуда достопочтенный сэр Томас Мор добыл свои сведения о Ричарде.

— Правда? Откуда же?

— От некоего Джона Мортона.

— Первый раз слышу.

— Я тоже, но виной тому наше невежество.

— Кто же он?

— Архиепископ Кентерберийский при Генрихе Седьмом. Злейший враг Ричарда.

Если бы Марта умела свистеть, она бы непременно это сделала.

— И это называется «из первых рук»?!

— Да, из первых рук. Все пошло оттуда. Из этого источника — работы Холиншеда. Им же пользовался Шекспир, создавая своего Ричарда.

— Значит, до сих пор жива версия человека, который ненавидел Ричарда? Подумать только! Зачем было Томасу Мору писать со слов Мортона?

— В любом случае это была бы тюдоровская версия. Но он писал со слов Мортона еще и потому, что в детстве жил в его доме. Конечно, Мортон был в курсе всех событий, как тут не записать со слов очевидца, которого слышал своими ушами.

Марта снова ткнула пальцем в Олифанта:

— И что же, этот ваш скучный, пухлый историк признает, что это небеспристрастная версия?

— Намекает. Честно говоря, он сам запутался, говоря о Ричарде. То пишет, что Ричард был прекрасным правителем и полководцем с безупречной репутацией, степенный и скромный в быту, любимый народом в отличие от выскочек Вудвиллей (родственников королевы), и на той же странице заявляет, что он «не останавливался ни перед чем и был готов на любое кровопролитие, лишь бы добраться до трона». На одной странице он нехотя признается: «Есть основания считать, что Ричард не был бессовестным человеком». И ниже повторяет слова Мора о том, что мысль о своих преступлениях не давала ему спать по ночам. Ну и так далее в том же духе.

— А если ваш скучный, пухлый Олифант просто предпочитает всем розам алые?

— Не думаю. Вряд ли он сознательно на стороне Ланкастеров. Хотя, если подумать, он действительно терпимо относится к узурпации трона Генрихом Седьмым. Не помню, чтобы он хоть раз намекнул на то, что у Генриха не было ни малейшего основания претендовать на престол.

— А кто ему тогда помог? Генриху.

— Последние из Ланкастеров и выскочки Вудвилли при поддержке всей страны, возмущенной убийством детей. Очевидно, для этой роли сгодился бы любой, в чьих жилах нашлась хотя бы капля ланкастерской крови. Генрих и сам был достаточно хитер, поставив на карту сначала «завоевание», а затем свое ланкастерское происхождение. Его предком по линии матери был Эдуард Третий.

— О Генрихе Седьмом я помню только, что он был чудовищно богат и чудовищно скуп. Помнишь чудный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари ремесленника не за его искусство, а за то, что тот сэкономил ему деньги.

— «Заржавленным мечом из-за занавески…» Немногие женщины так хорошо помнят Киплинга.

— О, ты меня еще плохо знаешь. А ты все так же далек от разгадки Ричарда?

— Все так же. Как Кэтберт Олифант, полностью зашел в тупик. Между нами, впрочем, есть разница: я осознаю, что сижу в тупике, а вот он, пожалуй, ни сном ни духом.

— Ты часто видишься с моим ягненком?

— После его первого визита три дня назад — ни разу. Я уж начинаю сомневаться, не пожалел ли он о своем обещании.

— О, нет. Уверена, что нет. Его девиз — верность.

— Как у Ричарда?

— Так точно. Его девиз — Loyauté me lie. Верность меня связывает.

Послышался осторожный стук в дверь, и Брент Каррадин, задрапированный в свое пальто, явился собственной персоной.

— Я, кажется, некстати. Я нечаянно, мисс Холлард. Статуя Свободы, которая мне попалась навстречу, сказала, что у вас никого нет, мистер Грант.