…По глади канала под нами нелепыми рывками ковыляла номерная прогулочная лодка.

Старательно и на редкость неумело копал веслами воду мужчина средних лет. Был он до изумления нелеп в этой лодке, с галстуком на сторону, с животом, вывалившимся от напряжения из пиджака, со шляпой, съехавшей на глаза. На измученном его лице застыла обалделая целеустремленность. Раз одно весло плашмя, другое — на глубину по самую уключину, два — все наоборот. Рывок влево, рывок вправо. Один на всей реке, один посреди стихии: р-раз-два, р-раз-два… Откуда он тут взялся, откуда приплыл, куда плывет? А на корме, рядом со спасательными шарами, прочно и тяжко стоит огромный черный портфель, и солнечный зайчик пляшет на блестящем его замке. Странное зрелище… Словно двигался себе человек к какому-то солидному и привычному труду, и запало ему нежданно-негаданно в голову — бросить все и немедленно, сейчас же, кататься на лодке.

Долго еще слышались, затихая у нас за спиной, мокрые шлепки и пыхтение, и князь, который вновь замолчал, вероятно, как и я, думал об этом гребце.

— Какой странный человек, не правда ли? — уже у моста задумчиво произнес Мансуров. — Как вообще все странно нынче…

— Да, — согласился я, — странно…

Мансуров говорил, не глядя на меня. Остановившись, он смотрел на дворец, высившийся по ту сторону канала. Он смотрел неотрывно, он вытянулся в струну, и косточки его пальцев, вцепившихся в парапет, побелели от напряжения, как давеча у меня.

— Мой дом, Кирилл! Бывший мой дом! — хрипло проговорил он. — Смотрите же!

Тысячу раз видел я этот дворец, нынешний Дом культуры работников Гортранспорта. Тысячу раз проходил я мимо, и торопясь, и неспешно. Бывал я тут и на лекциях, и на танцах в его знаменитом танцзале. Когда-то из своего первого фотоаппарата я даже сфотографировал этот дворец, вернее, парадный подъезд его — огромную, высоченную дубовую дверь, колонны по обе ее стороны, мощные и воздушные одновременно. Сфотографировал я отдельно герб над дверью: щит со вздыбленными львами, гривастыми и когтистыми, со шлемами, пушками и еще с чем-то из гербового набора. Вот она — корона.

— Княжеская корона, — продолжил мою мысль Мансуров. — Так ее изображали в русской геральдике: шапка с горностаевой опушкой (в цвете это темно-малиновый бархат) и тремя золотыми дугами, усеянными жемчугом. Над короной, извольте видеть, держава — вот этот шар с крестом… Мой герб, Кирилл! Мой дом! Дом князей Мансуровых! Сколько раз вспоминал я его на чужбине, в нищенских комнатенках городских окраин! Сколько раз видел я это гнездо мое, отцов моих гнездо, давясь черствым куском и отчаянием! Э-эх! — князь замотал головой. — Ничего, теперь все пойдет по-иному. Не так ли, милейший?

Он надменно повел подбородком в мою сторону и прищурился. Ого! Я прищурился тоже:

— А это будем посмотреть, бачка Мансур.

Как оно еще обернется…

Крылья его костистого носа затрепетали и побелели, рот свела жесткая судорога. Мгновение князь глядел на меня с бешенством, сдерживаясь с величайшим трудом. Потом он расхохотался облегченно….

— Что это я? — развел он руками. — Что это я? Ну, дом, ну, гнездо наследное, — делов-то… И правда, ничего ведь еще не кончено. Что я без вас, Кирилл Иванович? Извините великодушно бачку Мансура! А ведь нашли, что сказать, — усмехнулся он. — За такое вот именно словосочетание дед мой дрался с бароном Кенигсвальдом и пристрелил его, между прочим. Да… князь чуть помолчал. — Так вот, значит, дом, — рассеянно продолжил он. — …Воздвигнут сей дворец над мирною волной… — процитировал он нараспев стих какого-то древнего пиита. — Над мирною волной, — повторил он, смакуя. — Там еще рифмуются «фасад» и «сад»… Ах, что фасад! Видели ли вы дворец со стороны сада? Вот где действительно — сказка! Поспешим, а?

Со стороны сада я этого дворца не видел.

Сад выходил на Офицерскую и был отгорожен от улицы старинной решетчатой оградой, на воротах которой всегда висел замок. В саду, как я знал, помещались какие-то художественно-реставрационные мастерские, и доступ посторонним в него был закрыт. Художники-реставраторы пользовались, должно быть, каким-то другим входом, скорее всего — с канала, через дворец.

С Офицерской, через ограду, видны были могучие старинные вязы, переплетшие ветви в столетнем родстве, древние тополи, плечом к плечу уходившие в глубину сада. Сквозь почти непроницаемую зелень едва виднелись в глубине белые свечи колонн, угадывалась полукруглая колоннада.

Как-то мы долго стояли с Волховой перед этой решеткой, коротая время до начала сеанса, и она призналась мне тогда, что с детства не любит этот сад и боится его почему-то.

А я смеялся над ней и уговаривал ее перемахнуть через решетку, благо она в джинсах.

Ну что ж, сегодня я побываю в этом саду.

Четвертая колонна балюстрады слева, если стоять спиной к каналу, четвертая, коли не перепутал Мансуров…

— Быстрее, молодой человек, быстрее, ради бога, — с заметной нервозностью в голосе торопил князь. — Через гардеробную налево, Там дверца, если мне не изменяет память, шесть ступенек по спирали — и мы в саду! Скорее, Кирилл!

…У парадного подъезда дворца топталась молодежь, в основном девушки — они собрались на танцы. От сигарет до туфель — все по моде, каждая деталь, каждый узел сборки.

— Попсовый дед, — кивнула в нашу сторону длинноногая девица с прелестным и чистым лицом и менестрелевской цепью на груди.

— Дедуля-то попсовый, внучек вот подкачал, — подхватила подруга и что-то зашептала девице на ухо. Та фыркнула и захохотала.

— Поздравляю, — поклонился я князю, — поздравляю, ваше попсовое сиятельство!

— А что? — неожиданно для меня взбодрился Мансуров. — Что уж есть, того не отнимешь!

От дверей он повернулся к той, с цепью:

— Est-ce qui j'e vous plais, mademoiselle?[2] — спросил он громко и четко.

— Oh oui, infiniment![3] — ответила девица.

Подруга посмотрела на нее с изумлением.

Было от чего изумиться. По-каковски это они?

Говорили они по-французски. Я, спасибо школе и вузу, понял кое-что.

— Будьте здесь через час! Никуда отсюда! — проговорил князь.

— Через час! Боже, как это долго! — простонала девица.

— Через час! — голос Мансурова прозвучал, как хлопок хлыста.

Он взял меня за локоть и подтолкнул к двери. Я оглянулся. Девушка медленно проводила ладонью по лицу, точно убирая невидимую паутину, а сзади застыла ее подруга.

— Направо. Теперь налево, — негромко распоряжался князь сзади. — Еще раз налево. Гардероб…

— Куда? Эй! — запоздало поднялась со стула гардеробщица. — Туда нельзя!

— Можно! — коротко бросил ей Мансуров. — Мы без польт!

В темном тупичке коридора князь опередил меня и безошибочно нащупал дверную ручку, тускло сверкнувшую бронзой, когда дверь отворилась в лестничную полутьму. Молча мы спустились по винтовой лестнице: князь впереди, я за ним. Потом мы очутились во дворе.

У стены дворца удивительным полукружьем высились колонны, легкие, полные тихого, плавного движения. Казалось, будто они плывут, непрерывно и незаметно возникая из дворцовой стены, и, описав невесомый полукруг, исчезают. Двор был выстлан квадратами каменных плит, на их стыках буйно зеленела трава. В тишине двора слышался шум деревьев, подступивших к колоннаде, и чуть доносился гул трамвая откуда-то с Офицерской.

Странный горловой звук заставил меня оглянуться на князя. Лицо его было искажено плачем. Мансуров глядел на корявый, морщинистый вяз, одна из ветвей которого, просунувшись внутрь двора, росла параллельно земле.

— Здесь висели мои качели, Кирилл, хрипло проговорил Мансуров, качели…

Я промолчал.

— Четвертая колонна слева, — продолжал он, задыхаясь, — четвертая слева, у самого основания… Вон та!

Мы сделали несколько шагов, и князь вдруг остановился.

— Кто это там? — толкнул он меня в бок испуганно, указывая в глубь двора. — Откуда тут человек?

На цоколе последней колонны, спиною к нам, съежилась одинокая человеческая фигура, почти невидимая в сгустившихся сумерках.

— А впрочем, никто и ничто мне уже не помешает, — вслух подумал князь.

Мы подошли к четвертой колонне. Князь присел перед ней на корточки. Костяшкой пальца он не спеша, очень внимательно стал обстукивать квадрат цоколя, постепенно опускаясь все ниже и ниже.

— Есть! — прошептал он вдруг, хотя сам я не уловил разницы в его стуках. — Ниша здесь.

Князь поднялся с корточек.

— Знаете, Кирюша, в самом деле, угостите-ка папироской. Руки трясутся, право, совестно. Но ведь — столько лет ожидания, сомнений, надежд…

Я достал из кармана пачку (ту самую), и он прямо из пачки ухватил зубами папиросу.

— И уж огоньку, не откажите, — он кивнул на свои трясущиеся руки.

Я чиркнул спичку и поднес ему в горсти.

— А может, и повезет вам сейчас, — сквозь зубы, сцепившие папиросу, пошутил князь, может, затянусь сейчас и — адью!

Он затянулся и не исчез. Он мучительно закашлялся, выронив папиросу и схватившись рукою за грудь.

— Ох, будь оно неладно, это зелье! — прохрипел он. Откашлявшись, он вновь стал предельно собран. — Ну, все…

Князь вынул из внутреннего кармана пиджака какой-то напоминающий консервный нож инструмент с полированной черной рукояткой и блестящим лезвием. Несколькими короткими и точными ударами сбив штукатурку цоколя, он обнажил квадратное отверстие, откуда пахнуло чем-то сладковато-затхлым.

Мансуров запустил в отверстие руку почти по локоть, повернул ко мне голову, глянул снизу вверх. Кадык на его шее плясал и дергался, как поплавок при поклевке.

— Клюет? — спросил я его.

Вместо ответа князь потянул руку назад.

Осыпая штукатуркой манжет сорочки, он осторожно извлек из дыры горбатый заплесневевший сундучок. Сундучок этот и формой, и размерами более всего напоминал игрушечную швейную машину — такую я видел у Дашки.

— Клюнуло, Кирилл, клюнуло! — торжествующе крикнул князь. — Смотрите же!

Я отвернулся.

Фигура на противоположном конце двора пошевелилась, начала приподниматься, все еще спиной к нам. И такое знакомое почудилось мне в этой фигуре, что сердце перестукнуло невпопад и заныло.

— Смотрите! Да смотрите же сюда! — шипел сидящий на корточках князь, резко дергая меня за брючину. — Видите?

У моих ног неправдоподобной сияющей грудой лежали вываленные из сундучка драгоценности: браслеты, кулоны, броши, перстни, цепи, ожерелья, и снова — браслеты, перстни, кулоны… Все это мерцало, искрилось, блестело и плавилось. Все это, казалось, дышало и шевелилось-как эта вот желтая, в кровавых рубиновых каплях, змея, медленно стекающая с вершины кучи. Тут же на боку валялся и сундучок с изувеченным замком.

— Вы видите? Теперь-то вы видите? Убедились теперь? — исступленно говорил поднявшийся в рост князь, круша каблуком подкатившийся ему под ноги браслет, расплющивая его, выбрызгивая из него фиолетовые каменья.

— Убедились, Сурин? Смотрите! Трогайте, да трогайте же, разрешаю! Да одного этого хватило бы мне на самую роскошную жизнь, ибо этому нет цены! Но мне не нужно ничего! — крикнул он, переведя дыхание. — Только перстень! Перстень!

Мансуров рухнул на колени, яростно расшвыривая драгоценную груду.

— Так! — кричал он. — Вот так! Готовьтесь, Сурин! Вы готовы? — Он поднялся бледный, как привидение, и поднес к моим глазам янтарь. Дужку перстня он зажал скрюченными пальцами. — Ваш черед, циллон! — сказал он. — Ну же! А это еще кто? Кто вы? Кто вас звал сюда? — захрипел он вдруг с яростью, глядя на кого-то за моей спиной.

— Кирка, — тихо позвал меня Люськин голос.

В один прыжок я был рядом с ней. Я обнял ее и прижал к себе.

— Я все понимаю, — шептала она мне в сердце, как тогда, во сне, но эта была теперешняя, взрослая Волхова. — Я все понимаю. Я больше не отдам тебя никому. Ни прошлому, ни будущему, ни снам, ни чуду-никому. Я люблю тебя, Кирка, я умру без тебя! Кто он тебе, этот старик? Чего он от тебя хочет?

— Что он должен сделать? — почти спокойно переспросил князь. Носком туфли он отбросил остатки драгоценной кучи, лежащей на его пути, подошел к нам. — Взгляните на его лоб, мадам, — сказал он.

Волхова глянула мельком и улыбнулась:

— А-а!..

— Сейчас ваш Кирилл — к тому же и мой Кирилл, смею вас уверить, — освободит звездолет своих соотечественников, вот этот звездолет, мадам, — Мансуров затряс перстнем. — Сейчас он сделает то, что за три тысячи лет до него не удалось сделать его землякам, его предкам. Он — циллон, мадам. Он освободит корабль, и то, что было в вашем Кирилле от его предков, исчезнет вместе со звездолетом! И когда стартует этот звездолет, пламенем его дюз, в которых сгорает милл, в этом всепоглощающем пламени, преобразующем материю в пространство, я буду отброшен в межвременье, в вечность!

…Самое страшное, что говорил он все это спокойно и уверенно, ни на йоту не повышая голоса. Кричали его слова, их смысл.

— А стартовое излучение, Отблеск Синего Скорпиона, даст мне способность жить в любом мире, какой бы я себе ни вообразил. И в этом мире, конечно же, будет и этот дворец, и этот город, и та дурочка у входа, и вы, мадам! Все в нем будет покорно мне, ибо воображать буду я!

— Ничего этого не будет, — тоже спокойно ответила князю Волхова, — не будет потому, что этого не захочу я.

— Ах, не будет? — иронически протянул Мансуров. — Ну-ка, янтарь ко лбу, Кирилл Иванович! Ну же! УПХАРИ АЛИИАНА РАВА!

Волхова посмотрела на меня с любопытством.

— Ничего не будет, Кирка, ничегошеньки с тобой не случится. Я же сказала, я же знаю…

Я посмотрел на янтарь в ладони и прижался к нему лбом.

…Точно гигантский комар зазвенел вдруг тонко, нестерпимо, убийственно. И это длилось долю мгновения, в которую я даже не успел упасть. А в следующий миг словно стальной стержень прошил меня от макушки до подошв, пригвоздив к земле. И в эти доли мгновения, в остановившемся времени, я видел, как, меняясь, оплывая, разваливаясь на куски, исчезают в струе фантастически яркого пламени и дворец, и колоннада, и небо со вспыхнувшими на нем облаками.

Волхова стояла рядом со мной в самом центре этого пламени. Она улыбалась, глядя на меня, запрокинув голову. Она стояла в пламени, как в солнечном луче, и это пламя вдруг бессильно упало к ее ногам, сделалось ослепительной точкой и исчезло.

— Ну вот, — сказала она, — только-то и всего… Как же мы выберемся-то отсюда, горе мое?

Я огляделся. Мы стояли у решетки сада, отделяющей его от Офицерской.

— Затащил-таки! Хорошо еще, что я в брюках. А если увидит кто: в садике с девицей в такую рань? Давай перелезать скорее. Да очнись ты!

Она взяла мое лицо в ладони и близко заглянула в глаза.

— Забудь, — сказала она. — Все будет теперь хорошо. Ну, помоги же! Волхова, взяла меня за руку.

Мы перелезли через ограду, спрыгнули на тротуар.

— А знаешь, — улыбнулась она, — знаешь, что действительно тебе нужно сделать, чтобы быть счастливым со мной? Завтра же ты переедешь к нам с Дашкой, понял? — Она взглянула на часы: — Половина восьмого, господи! Ты-то в отпуске, а мне на дежурство. Побегу я, Кирка. Поцелуй-ка меня, ну!

Я обнял ее.

— Кончается сон, милый, — сказала она, закрыв глаза. — Сейчас мы вынырнем в явь. Но теперь-то мы ничего не забудем — ни ты, ни я. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день…» Ну вот — почти уже и явь. Пусти же меня, Кирк?!

— …ветром, ветром… — недовольно бубнил над моим ухом надоедный чей-то бас. — Ветер-то был разве ночью? Я ж с двух часов у моста рыбачил, что ж, по-твоему, — я б ветра не упомнил?