— Здравствуйте, Раиса Васильевна! — крикнула ей Люська и помахала рукой.

Вахтерша рассеянно глянула на нее, и обе руки ее замерли, а рот приоткрылся.

— Ты, девонька, не сестра ли Люды Волховой? — спросила она.

— Да что вы, тетя Рая? — изумилась Люська. — Вы что ж — не узнали меня? Ай-ай, тетечка Раечка! — пропела она укоризненно.

— Так ты ж, Людмила, давеча еще наверх прошла. «Работницу» вот мне оставила, — подняла журнал вахтерша.

Волхова недоуменно глянула на меня.

— Да никак это не ты? — все сильнее сомневалась тетя Рая. — И моложе, и с косой… Или — парик это? — обрадовалась она возможному объяснению.

— Далась вам всем моя коса, — с досадой сказала Волхова. — Да я это, я!

— Этого-то я знаю, — кивнула вахтерша в мою сторону, — был как-то с Людмилой… С тобой то есть, что ли? Ox! — Вахтерша опять натолкнулась на непонятное. — Да я еще сегодня спрашивала… Тебя, что ли? — испуг был во взгляде тети Раи. — Спрашивала, что ж, мол, этого твоего сегодня нет. А ты мне еще ответила: все, мол, тетя Рая, не придет он больше сюда. Говорила, а?

— Говорила, говорила, тетя Рая, — торопливо закивала Люська.

— Ну вот, — облегченно сказала та, — я ж помню, не склеротик какой, слава тебе господи! С Албазовой вы и шли, финал же у вас.

— С Динкой?

— Ну да, с ней.

— Скажите, пожалуйста, — Волхова иронически скривила губы, — и эта в финал пробилась, надо же… Пошли, Кирка!

Торопясь и заметно нервничая, она стала подниматься по лестнице. Она вся жила предстоящим боем, и во взгляде, с которым оборачивалась она ко мне, поднимающемуся следом, было что-то отрешенное, меня не касающееся. Мы поднимались, и гул становился все сильнее — ни с чем не сравнимый гул людей, ожидающих спортивного зрелища.

И вдруг все звуки умерли. И в этой мгновенно обрушившейся тишине Волхова вскрикнула и, отпрянув, прижалась ко мне.

На площадке второго этажа, там, где белела закрытая дверь в раздевалку, стояла и смотрела на нас женщина в голубом спортивном костюме и со спортивной сумкой, из которой торчали рукоятки рапир. Вернее, смотрела она не на нас — по мне она лишь мельком скользнула взглядом — она смотрела на Люську. Потому что женщина эта тоже была Люськой. Той Люськой, с которой я расстался в прошлую пятницу.

На секунду она закрыла лицо руками, втиснув пальцы в волосы, потом отняла руки от лица и вплотную подступила к Люське. Они смотрели друг на друга. Это было странно, невероятно странно и неестественно… Словно каждая из них, подойдя к зеркалу и отразившись там, изменила в отражении и облик свой, и одежду. И в то же время каждая из них, конечно, знала с уверенностью, что в зеркале — она. И движения их, и жесты стали вдруг одинаковыми. У обеих беспомощно дрогнули губы.

— Ты? — и рука коснулась руки. — Бедная моя…

«…Бедная моя, — молча говорила Люська Люське, — бедная моя, маленькая моя, глупая, счастливая, с косой… Ничего же не сбудется, ничего. И любовь твоя станет мукой твоей. Ничего не сбудется, малыш… Посмотри на меня — счастлива ли я?»

«…Бедная, — молча говорила Волхова Волхове, — бедная моя Люсенька. Неужели же ты несчастна, такая красивая, взрослая? Неужели ты его разлюбила? Смотри на меня — видишь, я вся переполнена любовью. Я просто умру, если у меня отнимут ее. Но кто же сможет это сделать и зачем?..»

Так говорили они, молча глядя друг на друга. И вдруг зеркало разбилось.

— А ты помолодел, Кирилл, — сказала Люська, все еще глядя на Волхову. — Ты сейчас такой, как в тот первый год, когда я в тебя влюбилась. Помнишь? Ты помолодел, а я все та же. Ты любишь меня сейчас. Кирка? — она улыбнулась глазами Волхове.

— Он любит меня, — сказала Волхова и перебросила косу.

— Ответь, Кирка, — повторила Людмила, — говори!

— Люблю и буду любить, пока живу, — ответил я.

Они улыбнулись: Волхова радостно и Люська невесело.

— Я — это только я, слышишь? — сказала мне Волхова.

— Дурочка, — ласково сказала ей Люська, — ты — это я. И мое прошлое твое будущее. А вот он действительно — только он, и он знает свое будущее. Он всегда его знал и всегда делал непоправимое, правда, Кирилл?

— Будущее… — повторила Волхова. — Что ты там со мной сделала? Ничего я не хочу здесь, слышишь? И никому я его не отдам, она взяла меня за руку, и никогда не сделаю того, что сделала ты. Понятно тебе?

— У меня скоро бой, скоро бой, — дважды с тоской повторила Люська. — С Албазовой…

— Это у меня скоро бой с Албазовой, — сказала Волхова, вскинув голову.

— А что, если бы мы сошлись с тобой на дорожке, — спросила ее Люська, — сейчас?

— Давай! — немедленно согласилась Волхова.

— Глупая, — мучительно улыбнулась Людмила, — даже в этом ты не хочешь мне уступить.

— Не хочу. Я не верю тебе. Я не верю в такую судьбу. Я не знаю тебя! Что нас с тобой связывает? Что?!

— Что нас с тобой связывает? — повторила ее вопрос Людмила. Не отрывая взгляда от Волховы, она медленно раскрыла карманчик сумки. Не посмотрев, безошибочно вынула тот самый фотоснимок. Я хорошо знал его, потому что печатал снимки с Люськой, и такой же стоял у меня на книжной полке. Это была фотография Дарьи. В каком-то саду, она сидела на полотенце в платочке и трусиках — курносая, лукавая, держа в руках огромную кружку.

— Вот.

— Моя дочь? — побледнев, спросила Люську Волхова.

— Моя Дашка, — кивнула Людмила.

Замолчав, они застыли друг против друга, вновь отразившись на миг в том невероятном зеркале, а потом шагнули навстречу друг другу за разделявшую их грань. И тогда их не стало.

Я открыл глаза. Все-таки это был сон, только сон! Лишь во сне смог бы я заплакать. Смог, и это было как награда, как дар, которого я ждал все последние дни, весь сегодняшний день. Заплакать бы… И — не мог. Заплакать бы, как в младенчестве, когда изливалось со слезами, уплывало, уносилось любое мое горе, любая обида. Какая грубая подмена в душе: каменеть, а не плакать, мертветь, а не жить.

Глаза мои были мокры — и значит, это был только сон.

Теперь же наступила явь. И сразу вспомнилось нынешнее и заныло под ним вчерашнее, точно под панцирем гипса недавний перелом.

Негромко потрескивали дождинки на карнизе, словно слабые помехи в радиоприемнике.

Тянуло сыростью.

Я поднялся и вышел на кухню.

— Встали? Сами? Ну, как ваше самочувствие? — спросила Ирина Кондратьевна.

— Нормально.

— Ну и отлично! А вам опять… — начала она. Я понял, о чем она хочет сказать. Я шагнул к телефону. «Сейчас зазвонит», — уверенно подумал я. Телефон зазвонил. Я снял трубку.

— Да!

Молчала трубка. Ни дыхания, ни хихиканья.

Кончились шуточки…

— Ждите же, — сказал я, — выхожу! — и опустил трубку на рычаг.

Вот так. Вернувшись в комнату, я снял смятые брюки и надел новые от костюма, который заставила меня купить Людмила. Из старых брюк я выгреб горсть мелочи, подкинул на ладони. Вот двугривенный, вот и пятак.

А вот на полу — бумажка с моими каракулями, с пересказом первого сна. Да-да, все точно. Так я и запомнил.

Я скомкал бумажку. Присел на диван. Подумав, я взял подвернувшийся лист бумаги и написал так: «Ирина Кондратьевна, дорогая! Извините меня за обман и будьте счастливы!» Потом я пошел на кухню.

— Ирина Кондратьевна, — сказал я, — совсем, балда, забыл: тут утром вам звонила Татьяна Петровна, очень просила зайти. Что-то у нее с печенью. Она просила, если можете, часиков в девять.

— С печенью! — всполошилась Ирина. — Опять! Вот несчастье-то!

Татьяна Петровна была старинной и самой близкой ее подругой. И конечно же, помчится к ней моя Ирина Кондратьевна в далекий новостроечный район города, и телефона у подруги нет.

— Да как она до автомата-то добрела, бедная! А я, значит, опоздала?

— Она сказала, — успокоил я старуху, — пусть, мол, в любое время, неважно. Как сможете. И чтоб ничего с собой не тащили.

Старушка убежала в ванную — мыться и переодеваться.

…Прощайте, Ирина Кондратьевна, будьте счастливы, живите сто лет! А главное — уходите скорее из дому подальше, на всякий случай. Простите, что обманул вас, но это, наверное, единственное, что подвластно мне сегодня, что не подвластно Мансурову. Прощайте, Ирина Кондратьевна…

Я вышел на лестницу и толкнул за собой дверь. Куце лязгнул за спиной замок. Теперь — вниз.

…Он стоял на площадке последнего пролета и смотрел на меня снизу вверх внимательно и серьезно.

На лестничном развороте, за марш до Мансурова, я сунул правую руку в карман, нащупал папиросную пачку. Как с пистолетом в кармане, как с пальцем на предохранителе, спускался я к нему.

— Что у вас там? — негромко спросил Мансуров.

— Закуривайте, Карбиол Филиппович!

Рука с пачкой вылетела из кармана, уткнулась ему в грудь. В сжатом кулаке левой руки, в другом кармане, плавились, жгли ладонь монеты.

— Закуривайте, Карбиол Филиппович!

— Я не курю, — сказал он совсем тихо и отступил, ибо я продолжал надвигаться на него.

И тогда с величайшим облегчением, освобождаясь от последнего страха, словно гранату под ноги обоим нам, швырнул я эти монеты, и, как при взрыве, отшатнулся Мансуров. Монеты грянули о бетон, взметнулись вверх, снова упали, запрыгали по ступенькам и сгинули в подвальном пролете. Потом была тишина, и в этой тишине невесело засмеялся князь.

— Что, Кирилл, видимо, и вам явилось это? А? Ну конечно же! Пророчества, понятые неверно. Папиросная пачка и монеты, чтобы покончить со мною, так, что ли? Монеты и папиросы? — допытывался он, заглядывая мне в лицо. — А в каком виде предстало вам это?

Огромное колесо, напоминающее срез гигантского апельсина? И оно медленно вращалось, и лучи его трепетали, как щупальца, и слегка подгибались по ходу вращения, да?

Я молчал, бессильно и бездумно прислонясь спиной к перилам. Потом оттолкнулся от них и стал спускаться.

— Впрочем, разумеется, не это предстало вам, — задумчиво говорил Мансуров, спускаясь следом. — Конечно, не это. Каждому свое. Знаете, Кирилл Иванович, как называли это древние? Мертвый Палач. Как точно, не правда ли? Именно палач, и именно мертвый. Пророчество, которое обречен запомнить неверно и знаешь об этом, — это ли не палачество? И я наглотался этого в свое время, Кирилл Иванович, ох наглотался! Как я вас понимаю! — Он зашел вперед, заглянул мне в глаза, остановясь у самой двери. Во взгляде его были грусть и сочувствие. — Ведь и вы были в тех, мне отпущенных пророчествах, говорил он, держась за дверную ручку, — не могло там вас не быть! А запомнился мне, представьте, некий горбун, владелец коллекции марок, человек, никогда не расстающийся с часами фирмы «Павел Буре». И где я только не искал этих горбунов, со сколькими только не имел я дела! А подразумевались-то вы, Кирилл Сурин, потомок циллонов. А все прочие пророчества касательно моей судьбы?.. Мертвый Палач, будь он проклят!

— Кто же он? — спросил я князя. — Что это, по-вашему?

У Мансурова дернулся угол рта:

— Ваш «он» и мой «он» — это разное. Древние считали, что это суть человеческой сущности: вашей, моей, Иванова… Это-нервы ваших нервов, душа вашей души. Это ваш настрой, что ли, тональность вашего настроя, если уподобить вас прибору, антенны которого направлены в мир. Слишком грубый настрой, — грустно улыбнулся князь, — слишком грубый, Кирилл… Как ему правильно воспроизвести истину? Невозможно это. А истина транслируется, говоря временным языком, непрерывно транслируется. Истина для каждого. И вот она обретает образ, всплывает на телеэкране вашей души, трансформируясь, приобретая чудовищные контуры Мертвого Палача. Для вашей души — вашего, для моей — моего. Откуда летит-транслируется истина, я не ведаю. Ну, представьте себе хотя бы некий, не для людей замысленный маяк Вселенной, ну хоть в пресловутом четвертом измерении. И светит себе этот маяк, и свет его — несчетные варианты несчетных вариантов пересечения судеб каждого шага любого живущего в мире. Понимаете? А прибор ваш, сами вы то есть, вылавливая в свете этого маяка свою часть, свою долю, не способен правильно воспроизвести, воссоздать принятое. Ну мыслимо ли проиграть Чайковского булыжником на стене? Вот и выстукивается такое: папиросы, монеты, горбун, апельсиновый срез… Идемте-ка, друг мой.

Князь открыл передо мной дверь парадной, и мы молча двинулись рядом: по Каплина, к углу. И странное дело, Мансуров, так вовремя посерьезневший, Мансуров, нахлебавшийся, как и я, лиха в видениях, враг мой Мансуров уже не казался мне таким омерзительным, неуязвимо страшным. Человек под машиной… Волхова, которой нужно… Забудь о ней! Мертвый Палач… Булыжник…

Мы свернули за угол. Вот оно — заведение лейтенанта Листикова. Князь быстро глянул на меня, чуть приметно улыбнулся:

— Хороший вы человек, Кирилл, — сказал он.

Вот так. Мир-дружба. Сейчас за руки возьмемся. Парикмахерская. Газетный киоск. Цистерна с квасом…

— По Алексеевской? — спросил я князя. — Как лучше?

— Как прикажете, Кирилл Иванович, сказал он, — ваша добрая воля. Хотя, признаться, я предпочел бы по Литовской.

— Значит — по Литовской.

Мы перешли Алексеевскую. Садик. Сберкасса. Тут еще тридцатка моя сберегается, остаток таежных моих капиталов. Быстро ж я их…

— Жалей не жалей, сто рублей — не деньги! — князь опять выступал в амплуа разбитного телепата.

«Обувь». Через два дома — булочная. Тут начинался Угольный переулок, и по нему можно было свернуть на набережную, а по ней попасть туда, куда мы направлялись.

— Вот что, — сказал я, — по Литовской не стоит. Идемте-ка по Угольному.

— А, понимаю… — начал князь развязно.

— Стоп, — глянул я ему в глаза, — не нужно…

В конце Литовской жила Людмила.

— Что ж, — изменил тон Мансуров, — по Угольному так по Угольному. Чуть дальше, и только.

Он аккуратно обогнул урну, возле которой мы было остановились, и двинулся, опустив голову, близко-близко от стены. И я двинулся следом и оглянулся на урну — ту самую, в которую так метко швырнул я пачку папирос в начале того чудесного и грустного сна. Почти целый квартал мы молчали. Изредка он взглядывал на меня, не решаясь заговорить.

— Да, вы мне нравитесь, Кирилл, — сказал он, когда мы оказались уже на канале, — честное слово, нравитесь. Мне было бы крайне неприятно, если бы с вами стряслось что-нибудь худое. Но ведь я же убежден, слышите, Кирилл, я абсолютно уверен, что ничего плохого с вами не произойдет. Вы мне верите? Князь остановился, чуть сжав мой локоть, чтобы я повернулся к нему лицом.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

— Стартует звездолет, — продолжал Мансуров, — исчезнет то, что было в вас от циллона, и я исчезну, конечно, с вашего горизонта. Останетесь вы Кирилл Сурин, ленинградец, русский и так далее. А коли что и изменится в вас, так только в лучшую сторону, — улыбка тронула его губы, — морщины эти исчезнут, и вообще помолодеете вы лет на пять, ибо циллоны живут хоть и долго, но гораздо интенсивнее нас, землян. Останетесь, стало быть, вы — не манекен, нет, не камуфляж управляемый! Нормальный, здоровый, хороший человек. Ну, допустим, что-то новое в характере, в привычках, в воспоминаниях, чуть другое прошлое, чуть другая судьба. Это для вас землянина. А для вас вот этого, — он кивнул на мое «зет», — родная планета, родина и — ни тени мысли там о судьбе лесоустроителя с Земли. Не так ли? Так! — кивнул он своим доводам, напрасно подождав ответа.

— Идемте, Карбиол Филиппович, — попросил я его, — поскорее, а?