— Так с какого ж рожна вершина грохнулась? Сама по себе, что ли? петушился тенор.

— А я почем знаю? Сказано — катастрофа, — авторитетно заключил бас. Давай, друг, твоя очередь, — слегка подтолкнул он меня.

— Уснули, мужики? — Лизавета высунулась из окошка.

Я вытряхнул деньги в ее ладонь и отошел с кружкой к дереву.

Стояла у ларька очередь, чуть наискось, как обычно, и не было в ней ни Миши, ни Пухова, и князя в ней не было. Стоял же за мной и сейчас вот брал кружку здоровенный, средних лет человек, мне незнакомый, в брезентовой робе и со спиннингом в руке.

Он-то и говорил-доказывал, что не ветер покалечил дерево и отшиб вершину.

А вершина лежала поперек тротуара, комлем на проезжей части, и кое-кто из очереди забрался на нее скуки ради. А листья на вершине этой, еще живые и по-утреннему свежие, трепетали на ветру, не зная и не чувствуя, что обречены. А может быть, — чувствуя?

Я не спеша пил пиво, слушая шелест листьев. И думал я о том, что в двух остановках отсюда живет моя Волхова, и нет мне без нее жизни, как и ей без меня. А все прочее для нас не так уж и важно.