Порвать бюллетень, умчаться на конференцию, совместный с шефом доклад снять - будь что будет! - и выступить со своими путанными тезисами. Пусть скандал, пусть. Шеф попыхтит-пошумит и отстанет. Он поймет, точно знаю поймет и правильно оценит.

Ну!?

Нет, ничего не выйдет. Конверты не дадут. Они такие.

* * *

Никогда не предполагал, что добывание вещей поставлено чуть ли не на индустриальную основу. Казалось бы, чепуха - заполнить небольшую комнату и кухоньку удобными и полезными предметами. Но поди ж ты!

Торжественный въезд импортной стенки обошелся в месяц дежурств и две-три недели непрерывной беготни по складам и магазинным закуткам. Привыкаю расплачиваться временными промежутками разной длительности.

До конца своих дней не забуду операцию "Кафель". Три вечера кухарничал и подливал в стаканы. Правда, мастер, элегантный брюнет, соскочивший с экрана двадцатых годов, поработал на славу - цветные витражи да и только! Он был уверен, что я недавно переехал в квартиру, что старый хозяин со свинскими наклонностями оставил мне тяжкое наследие, что Матисс очень недурно оформил капеллу в Вансе. С удовольствием поговорили с ним о будущем электронно-вычислительных машин. Оказалось - он хороший кибернетик, а кафель - это его, так сказать, конверты в полседьмого вечера.

А вообще, спасибо Валику. Что бы я делал без его сверхмощной системы звонков? Но самое большое, чем он мне удружил, - книги. До многого так бы и не дошли руки. А теперь стоит только потянуться... Где он их добывает? Цены, конечно, бешеные, но большинство книг я нигде и ни по каким ценам раньше не видел. Что ж, начитаюсь вволю. Хотя и некогда.

И с Наташей увидеться некогда. А может, и незачем.

И бумаги пылятся без толку.

Дикий какой-то месяц. Одно лишь открытие - вещи едят время. Теоретически почти тривиально, но каково видеть на практике, той, которая всеобщий критерий, видеть вблизи, что вещи - хроноядные животные. Особый отряд, который по ошибке относят к неживой природе.

Но вроде бы все потихоньку налаживается. Скоро прикрою эту утомительную карусель. Переведу дыхание и возьмусь за дело. Пора! Выдержать бы недельку-другую, и точка.

И зачем я напихал хрусталя - фруктовницу с целым выводком стаканов на центральную полку? Валик говорит: модная необходимость, людей по-людски принимать сможешь. А я полагаю - люди и из двадцатикопеечного стекла неплохо употребляют. А книги опять девать некуда.

* * *

Тошно... Какое-то дрянное тягучее состояние, словно плаваешь в луже синтетического клея. Плевать на себя хочется.

Ничего не лезет в голову, тем более наука.

Два события, внешне малозначительных, перетряхнули меня, чуть наизнанку не вывернули.

Сначала вышло так. Возвращаюсь с дежурства под часами, небрежно швыряю конверт на стол и иду варить кофе. Через полчаса вскрываю конверт и обнаруживаю кучу бумажек вместо одной - четыре новеньких червонца и одну примятую пятерку. Тьфу-ты, ну-ты!

В чем-то ошибся, может, не достоял минуту? Или оделся не так?

Ну конечно, рубашку пижонскую нацепил - на днях случайно взял в комиссионке. Вся площадь пялилась на меня из-за этой рубашки. А Они просто вычли из зарплаты. Хоть бы выговор какой дали, а то - ба-бах без предупреждения.

Плевал я на пятерку, но обидно. Целый час прообижался, ходил из угла в угол, а точнее - топтался посреди комнаты, потому что углов в ней не осталось. Заняты все углы. Топтался и думал: что делать, что делать...

А вдруг эти выплаты вообще прекратятся? И стало страшно. Куда мне, соблазненному, на одну зарплату тянуть!

Потом пришла злость - неужели я целый час из-за поганой пятерки промаялся? Вместо того, чтобы горы ворочать - с моей-то головой! размениваюсь на такое дерьмо. Схватил с полки здоровенную хрусталину и грохнул. Полегчало.

Сел за стол. На бумагах - слой пыли, тоненький такой слой. Протер пальцем дорожку на стекле, а дорожка никуда не ведет, оборвалась на краю стола. Пытаюсь сосредоточиться.

И тут звонок. Не сомневался - это Они. Если б знать...

Бросился, открыл, а за порогом - учтиво оскаленная морда Валика.

Ну, достал он мне эту дурацкую, ни для чего не годную стенку, достал! И что же, будет он теперь вечным моим гостем? К тому идет...

Валик, не поздоровавшись, проскочил прямо в комнату и запричитал над красиво разбрызганными по ковру осколками убиенной хрусталины: как-же-тебя-угораздило-как-же-тебя-угораздило-как-же-тебя...

Минут через десять я его выпер. Нет, чтоб просто послать подальше, а со вздохами, с ужимками, поглядывая на часы и сметая невидимые пылинки с новюсенькой суперсофы, стоившей восемь с половиной дежурств. Он немного упирался, хотел что-то предложить, шебуршал по карманам и строил обиженные физиономии, но потом до него дошло. Он слегка подпрыгнул, осветился неподдельным сочувствием, стал облизываться, подмигивать и обещать нечто необычайно французское. И сразу исчез.

Если б так! Через полчаса, когда я сидел на кухне и, уставившись в телевизор, жевал сухую колбасу с венгерскими огурчиками, снова задзинькал электрический колокольчик. Я вздрогнул, очередной огурец заскользил по желтому пластику пола. Это, конечно, Они - кто ж еще? Пора выяснять производственные отношения.

Открыл и, не выдержав, коротко матюкнулся сквозь зубы. Возвратился Валик. Оказывается, бедняга продежурил все это время в подъезде и, убедившись, что моей нравственности никто не спешит нанести урон, решил обговорить два дела. Я думал, прямо на пороге и выскажется. Но нет, на этот раз он уютно устроился в кресле.

Первое дело - подписку Стендаля можно взять примерно через неделю, сто двадцать - дороговато, но, как говорит Валик, не слишком дорого. Думаю, что сам он перехватил эту подписку рубликов за 80-90. Ну да ладно, у каждого свой бизнес. Согласился, пусть приносит. Встал со стула - второе дело должно решиться быстрее. Но не тут-то было.

Валентин Яковлевич усмехается и никакой поспешности не проявляет. И даже просит рюмочку чего-нибудь. Достаю бутылку коньяка и терпеливо устраиваюсь напротив.

Валик долго смакует "Мартель", причмокивает, что-то обдумывает. Потом говорит весьма внятно и твердо:

- Эдик, одолжи ключ на воскресенье.

- Какой ключ? - удивляюсь я.

- Ключ от твоей квартиры, - поясняет Валик и снова ухмыляется. - С обстановочкой, так сказать, но без хозяина. Короче, хата твоя нужна с субботы, двадцать ноль-ноль, до воскресного вечера.

Так! Наступил момент расплаты за услуги. И это с мелочью пузатой, с Валиком. А вот с Ними... Как с Ними придется расплачиваться? На всякий случай выдаю бессмысленную фигуру:

- А я-то думал, у тебя с Татьяной полная сексуальная гармония.

Валентин буквально передергивается. Даже в глазах мелькает злая искорка - величайшая редкость. Но искорка тут же гаснет, словно перетекает на губы, они кривятся и складываются в солидарную мужскую усмешку.

- А я думаю, - говорит он, - у нас обоих отличная гармония с рокотовскими наследницами. Но не в этом дело. Не для себя, Эдик, стараюсь, то есть вроде и для себя, но квартиру для шефа своего прошу. Нет у меня сейчас подходящей хаты, а девочку я ему роскошную нашел.

Ого! Это что-то новое в его репертуаре. Скорее всего и не новое, но для меня как бы открытие. Сильной пружинкой начал он пользоваться. А шеф у него силен бродяга - постарше Потапыча, а туда же. Видел я его однажды в гостях у Рокотовых. Сладкоглазенький дядька, бодрый и до последней ниточки руководящий товарищ. С генералом молодость вспоминал, а сам на Наташку пялился - с коленок на грудь и обратно. Заслуженный живчик.

А Валентин все глубже сверлит меня взглядом. Вопрос-то для него ох какой важный. На живчика коврами впечатления не произведешь. Он и сам одним телефонным звонком два вагона всяких тряпок насобирает. Повысился Валик из обычных доставал в личные бандеры перешел...

А я? Кажется, тоже повышаюсь - правая рука Валика, у него девица, у меня - хата. Превосходный дуэт. Имеет же он право на небольшую эксплуатацию совместно добытого комфорта. Интересно, куда я качусь по Игоревой теории вроде бы и не вниз, значит вверх, куда ж еще?

- Ты не можешь без меня обойтись? - спрашиваю напрямик.

- Нет, не могу, - отвечает он. - И ты без меня не обойдешься. Не выпендривайся, Эдик.

Что возразить? Тяну время, пытаясь узнать, хорошенькая ли девочка, и на кой дьявол нужен ей этот пожилой петушок. И тут Валик как будто загорается. Я ведь так редко давал ему повод излагать глубинные мотивы своей философии.

- Эдик, ты на меня, как на ходячую аморальность не смотри, - говорит он. - Такова, Эдик, реальная жизнь - это симфония сил и слабостей, надо только ноты правильно расставлять...

Ловко насвистывает, стервец. Наливаю еще понемногу коньяка, а он продолжает:

- ...у шефа все равно слабость к прекрасному полу. Сколько у него служу - только одна секретарша надавала ему по мордасам. Но зри в корень по Пруткову. Зри в корень! Права ли она? Ведь распылит свои лучшие годы с волосатиками по подъездам и подворотням, а от них, сам представляешь, толку мало - ни презентов, ни ресторанов, ни премии. Они и сами рады, чтоб девица бутылку поставила. Ну, повоют вечер-другой под гитару с хмельком, покадрятся, а потом? Потаскать - потаскают, но замуж-то не возьмут...

Валик переводит дыхание, допивает коньяк и, выпустив колеблющееся колечко дыма, проникновенно продолжает:

- А вот другой, вроде бы лучший вариант - какой-нибудь инженеришка в управлении слюни распустит, возомнит, что повседневный доступ к ее коленкам - ближайшая цель его жизни. Все славно - фата, Мендельсон, торжественный переезд из общежития на тещину жилплощадь. А дальше? Конец развлечениям, стирка, варка, сцены ревности, стреляние трешки до аванса, зачуханные нарциссы к восьмому марта. А потом? Еще веселей! Уа-уа... Декретные - на коляску и ванночку, одна зарплата на троих и в качестве неизбежного приложения - быстро иссякающее мамочкино терпение и сексуальная озабоченность молодого мужа. И наконец, разочарование, полная пустота...

Валик тяжело вздыхает, словно его-то все это и постигло, и переходит к выводам:

- Так не лучше ли этой красавице получить правильное применение? Подумай сам, ведь всем лучше! И шефу - заряд бодрости, и ей - надежный покровитель, кое-какая карьера, подарки, и мне - а почему бы и нет! некоторая польза. Вот тебе любопытный житейский вариант - вроде бы пакостно, а всем к добру. И так часто, Эдик, гораздо чаще, чем твоя телячья душа допустить может. Надо в последствия глядеть, а не поверху голыми эмоциями шпарить.

И тут моя телячья душа не выдержала, сорвалась и выдала нечто крайне нецензурное.

Валик пожал плечами, встал и буркнул:

- Подумай до завтра, я позвоню.

И убрался наконец.

А я долго вертелся под душем.

* * *

Жизнь пошла какая-то фрагментарная. Разноузорные лоскутья дней помечены различными вещами, побегушками, телефонными намеками, мелкими бухгалтерскими упражнениями. Вроде все есть, пора остановиться, но тормоз исчез, ни одного тормоза под рукой. Где-то сделан шаг за критическую черту, но где, когда? И как к этой черте возвратиться?

Кстати, о вариантной цивилизации. Ничего хорошего. Думаю, дело не только в перестройках чужого прошлого. Это умеют устраивать и в обычном мире - была бы цель, а мастера перекраивать прошлое или будущее всегда найдутся. Не в этом суть.

А вот насчет милосердия совсем не выходит. Потому как, желая что-нибудь изменить, мы должны осознать правду о себе. А это не ахти какая приятная операция. Ведь зеркальный двойничок может и убить одним своим видом. Вглядишься попристальней и такое можешь увидеть, что жить не захочется - ни в данном, ни в любом другом варианте.

Так что лучше и не пробовать. Сам себя захлестнешь причинной петлей и совсем позабудешь, где ты - именно ты, а где ты - из эн-плюс-первого эксперимента, и кого следует больше ненавидеть - оригинал или наскоро улучшенную копию.

Фантастика все эти петли, сплошная фантастика. Сколько ни думай - одна головная боль.

Но баловаться собственными выдумками все-таки приятно. С детства люблю необычные комбинации образов. И всегда казалось - вот какая-то комбинация подрожит-подрожит в возбужденном мозге и вдруг застынет, втянув в себя реальный мир. И состоится чудо.

Сейчас, пожалуй, я стал настоящим эпицентром чуда - так и сыплются на голову купюры. Вроде материализовал мечту, да не мечту, а болезненное стремление к устойчивости. Радоваться бы, но не получается.

Понимаю, что размышлять о причинах моего везения не стоит. Кажется, за это мне и швыряют конверты, чтобы не размышлял. Неужели только за это?

Нет, докапываться до истины вредно. Ведь чувствовал же...

Настроение - хоть вешайся. В конверте обнаружил всего-навсего четвертную. Кошмар!

На неделе принесут дубленку и подписку Стендаля - чем буду выкупать? Предположим, дубленка окажется мала, но Стендаль-то в отличном состоянии. Что делать? Куда подевались Они? Почему не показывается этот мужик в макинтоше? Чем я Им не угодил?

Видимо, это конец. Не пойду завтра на площадь, к чертям дежурство под часами! Пусть сами дежурят за такую мзду!

Возьмусь-ка за дело. Снова окунусь в свою спасительную работу, и точка. Пусть сами проводят свои дурацкие эксперименты!

Вот только куда подевались бумаги? Когда я выбрасывал свой старый все повидавший стол и ставил на его место полированное чудо с тридцатью двумя отделениями и ящиками, бумаги были куда-то распиханы. Куда?

Сейчас на блестящем стекле отражается совершенная конструкция настольной лампы, и все. Ни пылинки, ни бумажки - яркая иллюстрация к руководству по президентской служебной этике, ни одной детали, отвлекающей внимание от глобальных проблем современности, ни одного штриха, мешающего вести прием посетителей на высшем уровне. Стерильный вакуум - вот что такое мой стол.

И вся комната - тоже стерильный вакуум. На журнальном столике возле софы лежит томик - кого? Ага, Мандельштама. Так сказать, оживляющий элемент. Единственный. И читать не хочется, ничего не хочется читать, а его стихи - тем более, скребут они, не выдерживают соседства с конвертами, о природе которых не положено размышлять.

Куда же я рассовал свои бумаги - в книжные ряды, на антресоли, наконец, в мусорное ведро? Лень искать. Да и зачем?

Вчера шеф вызвал и говорит:

- Ларцев, вы мне надоели.

Так или нечто в этом духе - неважно. Важно, что у шефа это последняя стадия. Надоевшие не задерживаются дольше месяца. Надоевшим он подыскивает добротное место с отнюдь не мэнээсовским окладом. И отправляет, как в почетную ссылку.

Гори она огнем, почетная ссылка. Дубленку-то брать надо! Сколько мне не хватает до этой операции? Так-так-так... Хрустят проклятые.

Полтораста не хватает. Ей-богу, мистика. Придется просить у Потапыча, чтоб он лопнул.

Впрочем, чего злиться? Потапыч теперь меня зауважал. Издали здоровается, одобрительно кивает, когда сталкиваемся в подъезде. В великий День Цветного Телевизора он даже тащить пособил, потом по плечу похлопал и говорит:

- Молодец ты, Эдька, точно молодец, не слюнтя-пунтя...

Слюнтей-пунтей он меня в детстве дразнил. И меня, и Машеньку.

* * *

Небольшой взрыв негодования. Они, мои работодатели, наглеют с каждым днем. В конверте засаленная пятерка. Что ж, буду перестраиваться по принципу - как вы нам платите, так мы вам работаем.

Плюнуть бы, что ли!

Я стал не нужен. Почему? А зачем нужен был?

Пожаловаться? Куда? На кого?

Прибегу в местком: незаконное понижение зарплаты, то да се... Да, скажут, незаконное, но где, собственно, вы служили? Это, скажут, не по нашей части, вот путевочку горящую, ежели охота есть, - пожалуйста, или очередь на ясли - поможем, а со службой по совместительству сами разбирайтесь.

Опять же, к прокурору загляну. Очень, скажет прокурор, любопытная история, грубое нарушение, грубое, сочувствую... А не завести ли на вас, гражданин Ларцев, симпатичное уголовное дельце в блекло-голубой папочке, не выяснить ли источники ваших сверхдоходов?

Или к Наташе... Лечиться тебе надо, усмехнется Наташа. Всю жизнь ты мечтал простые вещи в сложные превращать - домечтался, чего ж еще? Жил со своими планами, на большее не хватало. Проектировал путь, на который никогда и не вступишь, а другие не только воображали - шли, шаги делали, свое искали и отстаивать его не стеснялись... Игорь, например, с обидой вставлю я. Хотя бы, отрежет Наташа. И отвернется.

И тогда поехал я к Машеньке. Рвал траву, носил воду в ржавой консервной банке, пытался посадить нелепые "анютины глазки", купленные у входа на Северное.

Плутаю, Машенька, говорил я, не в конвертах счастье, но они-то, чего нам так не хватало, не хватало, чтобы ты вечно не опаздывала в свою контору, не носилась наперерез трамваям... Но Маша молчала.

Я думал - так очищусь, смогу воспарить над тем, что Игорь в одном из своих стишков назвал: не жизнь, а вертушка дней на проходной существования. Думал - очищусь, а Машенька молчала. Не было прямой связи с потусторонним миром, и с ним тоже. Было обычное загородное кладбище, с ухоженными и заброшенными могилами, были тихие старушки, и дул прохладный ветер. Пальцы мои, испачканные землей, теребили случайную травинку, и вместо воспарения душа требовала чего-нибудь крепленого.

Черт знает как - такое необъяснимо - оказался я в забегаловке с цветочным названием и вместе с ушастым парнем по имени Коля стал пить пиво внакладку. Глотал бурду, на диво логично и популярно объясняя ему, что причины и следствия могут выступать в иной взаимосвязи, и их множество нетрудно по-иному упорядочить, снабдить необычной структурой, и тогда... Коля на редкость хорошо меня понял - похожую теорию он недавно развивал перед своим участковым, но лейтенант оказался дубок-дубком и в причинной петле "чернила" - неприятности занял слишком однолинейную позицию. Рассказывал Коля что-то в этом роде, и взаимопонимание наше стремительно возрастало, утешало и поддерживало меня и снова возрастало. Потом начался дождь, и Коля растворился в нем, бесповоротно исчез.

Не помню, как я попал домой, главное - доплелся. С удовольствием освежил ковер мокрыми платформами. Собрался приготовить кофе, а он почему-то просыпался мимо джезвы, и молотилка куда-то пропала. Выпил воды из-под крана.

Самое противное - полная трезвость, даже определенная пронзительность мыслей. Только пространство вокруг размягчилось и упруго раскачивало меня пришлось забраться в кресло.

Зажмурился и, конечно, обнаружил себя колеблющимся в теплых волнах прошлое лето, нет конвертов, есть небо, соленые брызги... И что же, эти выцветшие умственные картинки - единственное следствие забегаловки с цветочным названием?