- Я очень испугалась, - говорит Наташа. - Что с тобой?

Делаю шаг вперед, отбираю измятый берет, бросаю его на столик. Она смотрит мне в глаза и совсем прижимается к двери. Но отступать некуда. Ни ей, ни мне.

Ее щеки в моих ладонях. Она напряжена до предела, даже скулы свело. Целую в сжатые губы, в немигающие глаза. Так продолжается, наверное, с минуту. Наташа - застывшее изваяние.

Но вдруг возникает ответная волна. Ее пальцы на моем затылке...

Она почти сразу задремала. Я уснул гораздо позже. Лежал и думал, что мы с Наташей - великие идиоты, что могли бы давно уже наплевать на мудрость Вероники Меркурьевны и пожениться, и пить чай с поцелуями в полвторого ночи.

Мы проснулись одновременно около семи под жиденькие намеки на рассвет. Не столько проснулись, сколько ощутили друг друга. Ни от нее, ни от себя не ожидал я такого урагана. Нечто невероятное истрепало нас, швырнуло в мертвый сон, и настоящее утро наступило лишь в полдень.

Наташа привела себя в порядок, сварила кофе, поджарила ломтики батона. Первый семейный завтрак плюс ослепительный мартовский воздух равняется чему? Наверное, счастью.

- Завтра же поедем в загс, - сказал я.

Долой свободу! Хочу в добровольное рабство. Хочу, чтобы спрашивала, когда приду с работы, когда соизволю поправить дверь на кухне, как назову сына...

Наташа улыбнулась, погладила мою руку.

- Не будем спешить, - сказала она. - Тебе осталось совсем немного до защиты, и я вот-вот получу диплом. Тогда будет проще. Иначе мои взвоют, сам знаешь. Начнут на примерах воспитывать. Мы и так ждали слишком долго, потерпим еще полгодика, а?

На лбу ее прорезалась упрямая складка. Значит, она все решила за меня и за себя. Но взгляд излучал столько тепла и, мне казалось, любви, что я не стал сопротивляться. Не стал сопротивляться, черт бы меня побрал...

- Ты меня любишь? - спросила Наташа, одеваясь.

- Да, а ты?

Наташа засмеялась, поцеловала меня.

- Ты очень хороший, Эдик.

И единственное в мире существо, считавшее меня очень хорошим, покинуло мой дом.

* * *

Сегодня попал в забавный переплет. На 17-00 профорг Карпычко назначила собрание. Где это видано - занимать свободное время сотрудников говорильными делами?

Не согласен я платить взносы в размере пятидесяти рублей. Не согласен, и точка.

Провел хитрую операцию. Надо, думаю, отделаться мелочью. Сбегал в театральную кассу на углу, хотел взять пару билетиков куда угодно. Но смотрю - самый завалящий концерт начинается в полвосьмого. Лариса Карпычко вмиг объяснит, что мне торопиться некуда, что собрание не затянется...

Ослиное положение! Как быть? И никуда не отпросишься - кому в детсад, у кого жена больна, а мне, природному одиночке, как быть?

Малость помаялся и придумал. Звоню Валику.

- Окажи услугу...

- Сколько? - по-деловому спрашивает он.

- Да не то, - посмеиваясь, говорю я. - Позвонить мне в полпятого можешь?

- Могу, а зачем?

- Слушай, позвони по такому-то телефону, но меня не требуй, попроси пусть передадут, что... Ну, в общем, что угодно - лишь бы мне с работы сразу сорваться. Тут собрание, а у меня дела. Сам понимаешь...

- Усек, - отвечает Валик, - все сделаю, пробкой оттуда вылетишь.

- Лады, - говорю, успокаиваясь, - только смотри, звони не позже полпятого.

И собираюсь положить трубку - Валентин Яковлевич, он сделает!

- Вот что, - внезапно продолжает Валик, - ты свяжись со мной как-нибудь, лучше заскочи, и Таня будет рада. Разговор есть...

- Непременно заскочу, - отвечаю, - как-нибудь...

- Вообще-то, не откладывай, - подводит он черту. - Разговор этот в твоих интересах. Пока.

И кладет трубку.

Любопытно, чего ему надо - какие такие разговоры в моих интересах? Неспроста оно, не по делу этот друг не пошевелится.

Прихожу в институт, сижу, как мышь. Народ покряхтывает, поругивается не могли разве в обеденный перерыв собраться, женщины на Ларису обрушились - им еще обязательный круиз по гастрономам совершать, не хотят они пустых прилавков дожидаться, и не складываются у них права и обязанности в непротиворечивую картину. А я сознательно молчу. Я совершенно сознательно молчу и даже бросаю на красноречивую Ларису сочувственные взгляды. А она пытается - не слишком успешно, но вполне искренне - нарисовать такую картину, конструируя из противоречий нечто в высшей степени естественное и, с ее точки зрения, даже лучезарное.

Валик премерзко перестарался. Выдумал, что я должен срочно явиться для дачи свидетельских показаний по поводу какого-то ДТП - якобы стал я единственным очевидцем небольшой аварии, то есть дорожно-транспортного происшествия.

Не мог он чуток мозгами пошевелить - ведь знал же болван, что в начале прошлого года я получил сообщение в этом роде, и с тех пор не могу на трамваях ездить.

А тут еще ребята прицепились - подавай им кровавые подробности. По-моему, одна только Лариса, накрепко те давние события запомнившая, сразу уловила мое состояние и буквально вытолкала меня за дверь.

Я готов был сто рублей заплатить, чтобы вся эта история не произошла. И на площадь к положенному времени приплелся не я, а моя тень. Я был далеко - в той зиме, когда материализовались в моей жизни бесцветные протокольные штампики: ДТП, опознание, свидетельские показания, тяжкие телесные...

Потом стал думать о Ларисе Карпычко - и не только в смысле иронического сочувствия ее мужу. О Ларисе, о Валике и о многих других... Короткая память страшней длинного языка. Респектабельней, но страшней.

* * *

Иногда накатывают забавные фантазии. В сущности, мир устроен немного по-дурацки. Мы привыкли примиряться с данностью - что дано, что произошло, то и верно. Ничего не переиграешь, остается только объяснять - более или менее высокоумно - необходимость состоявшегося.

И еще - каждый шаг необратим, перехаживать запрещено. Нигде в природе не запрограммировано милосердие, иначе обязательно были бы вторые, третьи и прочие попытки... Так ведь нет их!

А то, что есть, - тривиальная имитация. Потому что ошибки накапливаются и становятся самостоятельной силой. И совладать с ней нелегко, чаще всего невозможно. На первый взгляд, природа поступает мудро. Отдельная личность ее не очень-то интересует - пусть делает глупости, они тоже кому-то на пользу, по крайней мере, будет чему поучиться. Если бы!

Многому ли я научился? Умею считать интегралы по траекториям, но известно ли мне что-нибудь о траектории товарища Ларцева? Почему, например, эта траектория ежедневно в 18-00 проходит через определенную точку Старой площади и ровно пятнадцать минут орбитирует вокруг столба с допотопными часами, показывающими любое удобное для них время?

Добросовестный наблюдатель быстро уловил бы явную закономерность и заполнил свои вечера глубокими размышлениями о причинах странного движения. Догадка - между Ларцевым и столбом существует своеобразное притяжение. Но что именно притягивает Ларцева - толстый бетонный стержень или укрепленный наверху механизм неизвестного назначения? И почему движущееся тело в момент выхода на свою временную орбиту непременно начинает испускать клубы дыма?

Прекрасная тема для диссертации инопланетного астронома. А в заключении он, конечно же, подчеркивает, что наука о поведении землян в окрестностях Старой площади неисчерпаема, ибо совершенно не выяснен вопрос о тех силах, которые регулярно отрывают Ларцева от гораздо более мощного источника тяготения - письменного стола в его тихой, подозрительно тихой квартире.

Самое смешное, что меня эти проблемы вообще не волнуют и волновать не могут. Какое мне дело до нелепых домыслов отсталой инопланетной астрономии! Я-то прекрасно понимаю, что центр тяготения расположен не в районе столба, а в моем почтовом ящике, откуда в полседьмого вечера я исправно извлекаю небольшой конверт без надписей, штампов и марок. И даже не там, а строго говоря, где-то в прошлом, в том импульсе, который привел к моему порогу пожилого мужика в старомодном макинтоше.

Почему же я ничего не стал выяснять, а безропотно помчался под генератор испорченного времени? Ухватил счастливый шанс, да?

Верно, ухватил - только я его или он меня? И теперь волнами набегают мысли о несправедливости игры, где нельзя взять ход обратно.

Нет, пока ни о чем не жалею. И все-таки...

И все-таки интересно представить себе цивилизацию с иными законами развития. Сделал что-нибудь не то, стер и действуешь по-новому. Меня это давно интересовало, но, как бы сказать, занаученно, а по-человечески, пожалуй, впервые.

Теперь я вроде бы понимаю старика Рокотова с его бесконечными историческими вариантами. Мне кажется - понимаю.

Стер и действуешь по-новому... Ну конечно, причинность - к черту. Из стремительного вектора она превратится в гибкую самозахлестывающую кривую. Можешь хоть перепоясаться ею, и никого она больше не проткнет своей стальной неизбежностью. Вроде неплохо. Обычно ведь не успеваешь сделать чистовик своей жизни, а тут - пожалуйста, переправляй сколько угодно, твори себя ангелом.

Но с другой стороны, раз стер, два стер - что же останется от подлинника? Возникает проблема отождествления - похлеще, чем при пересадке мозга. Но это еще полбеды. С моральными неувязками мы бороться научились. Одно назовем предрассудком, другое - пережитком, и сразу полегчает.

А вдруг кто-то другой станет переигрывать твое прошлое, скажем, даже по весьма высоким соображениям - необходим такой-то процент людей с такой-то биографией. Раз - и ты из вполне благополучного человека превращаешься в последнего забулдыгу, причем сам ничего особенного не замечаешь, для тебя все идет как бы естественным путем. Ты ведь сам голосовал за то, что перечеркнутого прошлого просто не существует. Вот и радуйся - тебя сочли достойным преобразования во имя общего блага. Впрочем, общего или не очень общего - это тоже не твоего ума дело. Да и какой у тебя теперь ум...

Н-да! И сидел бы в этом мире некто, насильственно обеспрошленный, размышляя о благословенной жизни с одной-единственной траекторией.

Но все-таки интересно. Отличное название всплыло - вариантная цивилизация. Или еще - автокорректировочная... Да здравствуют научные термины!

А как такую цивилизацию устроить? Может ли она возникнуть естественным путем, хотя бы из желания природы поиздеваться над собой и своими законами? Забавно было бы установить, что Господь - немного мазохист.

Подтасовывая прошлое, платим будущим - вот что правдоподобно... Надо посерьезней обдумать.

Пока же приходится решать более суровые задачи.

Финская кухня - брать или не брать. Если возьму, то погорит магнитофон. На кой дьявол нужен второй? Разве мало двух телевизоров? Пустил одного пожирателя времени в комнату, а другого на кухню, только туалет еще не оборудовал этим окном в большой мир.

Однако, редкая удача - подхватить такого японского красавца по такой мизерной цене...

Но и кухня - класс...

Ладно, подумаю. До утра времени хватит.

* * *

Вызвал шеф - надо оформляться в командировку. Очень хорошая конференция, но пять дней, черт побери, целых пять дней!

Все шло слишком гладко, и вот сбой за сбоем. Стал отказываться дескать, и мне ехать не с чем, и слушать там особенно нечего...

- Позвольте, - заволновался шеф, - а наш доклад?

Доклад посылали заранее, оно верно, и на конференцию эту попасть хотелось. Тогда хотелось. А сейчас похоже - мелочь все это. Шеф намерен показать, что он умнее Иванова-Петрова-Сидорова, но я-то за что должен расплачиваться?

Будет драчка за какие-то несущественные поправки. Выиграю - шеф на коне, проиграю - сошлется на мою неопытность. Надоела эта однолинейная игра.

- Вам обязательно следует там появиться, - говорит шеф. - В ваших же интересах!

Господи, ну до чего ж все заботятся о моих интересах, до чего точно их знают...

- Понимаю, - уныло отбиваюсь я, - но самочувствие заело.

- Не знаю, Ларцев, что вас там заело, - слегка повышает он голос, - не знаю, но вы стали заметно пассивней. От вас тень осталась. А с докладом скандал получится. Я бы сам поехал, но никак не могу, дела не отпускают...

Знаю про дела, все знаю. Внучка в больнице, и трепещущему деду не до конференции. И не поедем - что с того? Неужели наука остановится?

- Очень вас прошу, Эдуард Петрович, - соберитесь с силами, а? Надо ехать, понимаете, надо!

Но я уже настроился на роль чеховской Мерчуткиной - здоровье никуда, и вообще...

Шеф по-настоящему разозлился. На моих глазах многоэтажное здание наших отношений покачнулось и дало трещину.

- Раз так, Эдуард Петрович, - изображая стальной голос и похрустывая пальцами, начал шеф, - я вынужден как руководитель распорядиться...

- А я с завтрашнего дня на бюллетень собирался...

Он хмыкнул и осекся. Административный порыв наткнулся на непреодолимую в своей банальности запруду.

По его взгляду я понял, что пожалею об этой победе. Ему кажется пожалею.

С другой стороны - что я творю? Из-за двух с половиной сотен карьеру ломаю. Разве они не подождали бы, не обошлись бы без меня на Старой площади.

А вдруг, нет? Может, их ставки не предусматривают всяких прогулов-отгулов и прочего филонства. Скорей всего - так.

И все же, что я творю?

* * *

Бюллетень мне Валик организовал по дешевке. Заодно поделился некоторыми опасениями. Вот оказывается в чем дело, вот чего он хотел!

Выходит - по Татьяниным наблюдениям - младшая ее сестра слишком часто с Игорем встречается. Из-за этого в рокотовском семействе получилось изрядное волнение - глупейший казус втискивался в их спланированную и в общем-то уютную жизнь. Разумеется, я узнал обо всем в последнюю очередь. От меня утаивали, а Валик теперь в роли друга душевного глаза мне раскрыл.

Но делать-то что? Пойти к Наташе и напрямую высказать претензии? Глупо. Засмеет меня и зафыркает насмерть.

Я ведь понимаю, что мягкий ее отказ - тогда, в то воскресное мартовское утро - вовсе не от наследственной практичности. Не уверена она, вот в чем дело. Ни в себе, ни во мне не уверена, и не хочет делать шаг, который тут же придется переигрывать. Похоже - по неуловимым почти штрихам - Наташа сожалеет о своей решимости в ту мартовскую ночь. И не хочет усугублять... Я понимаю.

С Игорем поговорить? Еще примитивней. Что я ему скажу - не суйся к моей общепризнанной невесте? А он в ответ какой-нибудь свой образ выдаст. Падай, скажет, общепризнанный жених, зажмурившись или как там тебе угодно, падай вверх или вниз, но не мешай людям жить. Или еще хуже - не я, скажет, к ней лезу, а она ко мне, ибо ты, Эдик, становишься потихоньку собственной плоской проекцией, а ей, должно быть, человек нужен...

Неужели нет выхода? Логика восстает. Она у меня профессиональный повстанец и умелый палач по совместительству, моя бедная вечной спешкой приплюснутая логика.

Она восстает против шефа, считающего, что от меня осталась одна тень. Ошибочно считающего, ибо по избитым литературным канонам я как будто продал тень - современный шлемилевский вариант. А по житейским - еще проще. Тень при мне, слишком при мне, слишком материальна и стремительно повышает наше общее благосостояние.

Логика восстает против шефа, против Игоря и Наташи с их вроде бы бессмысленными отношениями, против старика Рокотова с его изнурительными копаниями в предвоенных днях - против всех, кто более или менее близок мне по духу, в чем-то близок, пусть мне лишь кажется, что близок, не в этом суть.

Важно, что она премудро молчит, отворачиваясь и делая вид, что ничего не происходит, молчит, когда я пользуюсь услугами Валика и выслушиваю поучения Потапыча, прогуливаюсь под издавна бесполезными часами и в полседьмого извлекаю из почтового ящика научно не обоснованные конверты.

Она не поперхнувшись съедает ненужный доклад на представительной конференции и отплевывается от размышлений о дикой временной петле, переиначивающей прошлое.

Сейчас не философствовать бы попусту, а возопить. С Игорем, например, выйти на дуэль. А потом валяться на окровавленном снегу, благословляя Натали и с трудом отвечая на сочувствия месткома в лице Ларисы Карпычко и настойчивые расспросы сотрудников угрозыска.