И откуда у меня такое деловое нахальство? Молодец! Впрочем, это святая правда. Интеллигенция на книги зарабатывает.

- Погоди, погоди, Эдик, - хмурится Потапыч, - я ж советовался. Вот моя племяшка - помнишь Людочку? - тоже занималась...

Не дай Бог, начнет про свою племянницу. Я и так все о ней знаю, а историю с ее репетиторами - наизусть. Очень была симпатичная Людочка, и очень красивый роман вышел у нее с химиком. И попала она не в вуз, а в загс. Туда и дорога.

- Так это лет десять назад было, Яков Потапович, - уныло говорю я. Тогда и брали по два с полтиной.

Потапыч как-то неопределенно пожимает плечами. Наверное, он обижен. Он-то думал - по-соседски, а тут... Но не сомневаюсь, что в глубине души, его непостижимо деньголюбивой души, родился маленький квантик уважения. Бизнес есть бизнес - это Потапыч отлично понимает. Мое право назначать цену священно для него.

- Ладно, - говорит он, вздыхая, - как-нибудь столкуемся. Витьку-то надо заниматься, ой надо...

И уходит. Уверен, что теперь Потапыч приложит все силы, чтобы обнаружить дешевого преподавателя. Отлично! Моя цель достигнута - пока Витькино образование мне не угрожает. Один только долг пришлось бы отрабатывать часов шестьдесят. Вот на что Потапыч, старый хитрюга, рассчитывал! Оставь себе мои полторы сотни и паси моего парня до самых вступительных экзаменов. Нет уж, лучше в долговую яму, благо, что ямы давно отменены.

Зря подумал про долг. Чертова телепатия! У двери Потапыч обернулся и говорит:

- Так ты, Эдик, гляди, у нас тут коврик подвернулся, на следующей недельке на тебя рассчитываем.

Ну что ж, это уже смягчение. Все-таки не отбрасывает он возможность контактов, не хочет меня окончательно добивать. И то хорошо.

Потапыч тихонько щелкает входной дверью. Я стою посреди прихожей и думаю о себе с глубоким уважением - выиграл трудную дипломатическую схватку. Отстоял свой суверенитет, не пустил союзные войска на свою территорию. Талейран из седьмого подъезда!

* * *

Чертовщина! Фантастика! Фрагмент мистического романа!

Поздно вечером звонок. Открываю. Невзрачный пожилой мужик в серой кепке и в длинном старомодном макинтоше.

- Вы Ларцев? - спрашивает.

- Да.

- Дело есть.

- Заходите, - говорю.

Он зашел, стал у порога. Макинтош не снимает, в комнату не собирается. И начинает удивительно скрипучим голосом:

- Эдуард Петрович, дело есть. Вы заработать хотите?

- Хочу, - отвечаю с улыбочкой.

Неужели еще один оболтусов папаша?

- Так вот, Эдуард Петрович, будете каждый день в 18-00 приходить на Старую площадь под часы. Стоять под часами надо ровно пятнадцать минут, тютелька в тютельку. Когда возвратитесь домой, обнаружите в почтовом ящике конверт. В конверте будет лежать пятьдесят рублей. Запомните - никаких отклонений!

- Пятьдесят рублей? - ошалело переспрашиваю я.

- Да, - подтверждает мужик в макинтоше, - копейка в копейку.

- А за что?

- Большая часть этой суммы - за то, чтобы вы не задавали никаких вопросов. Будьте здоровы.

Я стою, осел ослом, слышу только, как он на лифте вниз спустился.

Что за хохма? Куда обращаться - в милицию или в сумасшедший дом? Что он мне предлагает - просто постоять четверть часа на площади и подышать свежим воздухом? Ерунда какая-то.

Если правду сказать, не нравится мне это. Уголовщиной попахивает. А может, и не уголовщиной - чем похуже. Или нет здесь ничего худого, просто счастливый билетик? Но предчувствую - что-то не то. Слишком радужные посулы слепят и мешают разглядеть суть опасности. А ведь должен быть какой-то риск за десятикратную месячную зарплату!

Или обычный дружеский розыгрыш? Но не припомню таких друзей, которые могли бы столь нелепо и недешево шутить. Плюну, пожалуй, на все и постараюсь забыть - вот мудрейшее из решений.

Впрочем, схожу завтра из интереса. От дома недалеко, обокрасть не успеют, да и брать у меня нечего. Побить тоже не побьют - все-таки площадь, а не темный переулок. Любопытно...

Завалюсь-ка спать. Переутомился. Довольно бурный семинар, потом разговор с шефом - когда же вы, Ларцев, текст мне покажете, найдите время между своими фантазиями... Попробуй найди - там-то его как раз и нет. Время - лучшая из наших фантазий, уходят они, и время исчезает.

А теперь - спать.

* * *

Левой рукой щупаю хрустящую зеленую бумажку, правой пишу. Вот это да!

Постоял столбиком под часами, выкурил сигаретку, спокойно приплелся домой. Смотрю - в почтовом ящике что-то белеет. Достаю конверт. Без надписи, без марок, без штампов. В лифте не выдержал и разорвал, ожидая записку типа: "Как прогулочка, дурак?" А там - настоящая пятидесятирублевая банкнота.

Если так пойдет, послезавтра отдам долг Потапычу. Еще через день рассчитаюсь за квартиру, потом дня за четыре соберу на магнитофон, через полмесяца - на цветной телевизор. Наташке смогу купить приличный подарок ко дню рождения.

Странно, но никакого удивления не чувствую. Скорее легкое блаженство как будто колбасы без очереди достал. И вправду похоже, только здесь манна небесная, но все равно без очереди.

На деньги плевать, лишь бы из-за их отсутствия голова не болела. Теперь эти прогулки будут вместо пенталгина. Кстати, преполезнейшая штука прогулки. Давно уже не случалось просто так топтаться на площади. Воздух, конечно, не особенно свежий, душит бензин Старушку. А когда-то приволье было - ни скамеек, ни аллеек, гоняй себе футбол...

И работа пойдет как следует, должна пойти. Прогулки плюс мелкие материальные радости - это называется положительные эмоции. А их так не хватает.

На памятник Машенькин накоплю. Вот про памятник-то я, стервец, в последнюю очередь вспомнил. Прости меня, сестренка...

* * *

Жутко неудобное время для прогулки на площадь. Если бываю в институте, то к четырем-пяти уже попадаю домой. Жую бутерброд, варю кофе, отхожу от уличной и коридорной суеты и с удовольствием сажусь за стол. Как раз к шести часам голова настраивается на плотную безостановочную работу.

Если же выговариваю себе библиотечный день, то начинаю такую жизнь прямо с утра. И обычно к шести вечера приходит второе дыхание.

Как ни крути - неудобное время они мне подкинули, вовсе неудобное.

И все-таки приятно. Когда я принес Потапычу конверт с тремя полсотенными, он как-то одобрительно хрюкнул и даже не сумел произнести что-либо поучительное. А в глазенках мелькнуло нечто вроде уважения. Не ожидал такой расторопности. Уверен был, что приду отсрочку клянчить, что станет он мораль читать, объяснять простые принципы правильной жизни. Смотришь, и с Витей прижмет. Но не вышло.

С магнитофоном пока повременю. Не так я богат, чтобы покупать всякое барахло. Потерплю, а там видней будет, чем украшать эту нелепую комнату.

В самом деле, тускло вокруг. Письменный стол почернел, давно утратил свою желтизну, ящики не хотят выдвигаться. Книги девать некуда. Полка вмещает не больше сотни, остальные валяются где угодно. Фанеровка на круглом столе, последнем крике моды полувековой давности, потрескалась. Обивка на диване где засалена, где прожжена сигаретами, а где и просто порвана.

А о кухне и подумать страшно. С буфетика можно соскрести добрую банку жира. Посуда перебилась - тут я непревзойденный маэстро. Только Машенькину чашку держу в неприкосновенности. Холодильник на последнем издыхании...

Нет, полумерами не отделаешься - надо радикально все менять. Почему бы не пожить с некоторым комфортом? А почему, собственно, с некоторым?

Могу позволить. Могу!

Интересно, что они у меня покупают? Они - это стоящие за пожилым джентльменом в макинтоше. Интересная бессмыслица! Я бы и так, чисто по-человечески, мог бы заглядывать на площадь, разве вот время выбрать поудобней. Но ведь платят бешеную цену... За что? За душу? А почем она, эта отмененная наукой субстанция, например, моя, пропитанная некоммутирующими операторами, беспризорностью и чем-то еще наверняка бросовым? А, ладно...

Открыл верхний ящик стола. Одиннадцать зеленых купюр. Да три отдал Потапычу. Ровно две недели ежедневной вахты под часами. Ни одного нарушения трудовой дисциплины. Совсем неплохо.

В голове мелькают грандиозные планы.

Не то, чтоб остапбендеровские белые штаны на бразильских пляжах, но нечто вполне солнечное и блистательное. Скажем, опять потянет к южному встряхиванию - теперь уже с неспешным достоинством, не краснея перед смуглыми таксистами и северными блондинками. Впрочем, никаких блондинок вдвоем с Наташей, и точка. Будем вжиматься, буквально впечатываться в горячий песок, поедать глазами только горизонт, а все вкусное, что попадется, съедим на самом деле...

Промечтал до полуночи. За работу браться не хочется.

* * *

Исчезает покой из моего тихого дома - суета загоняет его в недоступные мне и моему воображению углы. Блестяще-нелепые прожекты теснят от стола. Жилплощадь моя прихорашивается, как истосковавшаяся по сладкой жизни бабенка. Я ее понимаю и, пожалуй, сочувствую. Остановиться бы нам.

Хотел все обдумать - не слишком ли разгоняюсь. Но заявился Игорь, разумеется, без предупреждения. Заявился немного навеселе - взвинчен, глаза блестят. Какой-то автор затащил в кафе.

Муторно парню, себя ненавидит и свое отражение в зеркале. Стали говорить, точнее он стал. Невмоготу с Раисой - вот лейтмотив. Но мне-то, в конце концов, какое дело? Нравится - пусть живет, не нравится - кто удерживает? По-моему, он какое-то удовольствие получает от этой взвешенности.

- Послушай, - говорит Игорь, - не лезь ты в эту генеральскую кашу. Натали, конечно, Райке не чета, толковая девочка, но куда тебе до Валика. Ты не обеспечишь, получится, как со мной...

- Послушай, - отвечаю, - не лезь ты в мои дела, расскажи лучше о своих.

И он начинает читать стихи. Целый час он носится по комнате, заполняет ее рифмами, а в перерывах, когда рифмы уже не умещаются в прокуренном объеме, убедительно шепчет о находках. Чуть ли не каждое слово у него находка. Потом еще с полчаса он читает лекцию о какой-то своей строчке. Мелькают знакомые и незнакомые имена - Хлебников, Вознесенский, Монтале...

Могу ли я вот так рассказывать о своих уравнениях? Должно быть, могу в них есть то, что не снилось поэтам. Могу, но не стоит.

Литература интересует всех, а уравнения и модели большинству до фонаря. Плевал, скажем, Игорь на мои упражнения с пространством и временем. А ведь я получаю от иной формулы куда больше удовольствия, чем от всех этих аллитераций и ассоциативных спиралей. Во всяком случае, всегда получал, а теперь... А теперь не знаю - удовольствие мое стало слишком лепким и неопределимым.

Когда водопад Игорева красноречия иссякает, превращается в тихий равнинный ручеек, задаю ему первый пришедший в голову вопрос:

- Почему самые приличные писатели получаются из самых бездарных чиновников?

Игорь густо краснеет, никто из моих знакомых не умеет так краснеть. Эта атавистическая привычка делает его крайне привлекательным - могу оценить даже со своей мужской колокольни. Он как-то беспомощно улыбается и моргает. Стоит ли отпускать с ним Наташу на литературные вечера?

- Это в мой огород? - сбившись с заоблачных ритмов, спрашивает Игорь.

- Комплимент вымаливаешь? - ухмыляюсь я. - Это только вопрос. Догадываюсь, что быть плохим чиновником лишь необходимо, но вовсе не достаточно. Почти математическая теорема...

- Все верно, именно теорема, - загорается Игорь. - И очень простая. Энергичному человеку не везет на служебном поприще, а может быть, его и не тянет к везению, и втайне он даже боится такого везения, точнее плату за него чрезмерной считает... И тогда он быстро теряет шансы на служебное самопроявление. Ему не хочется притираться к слабостям начальства, а к сильным чертам - тем более, ему дороже самостоятельность суждений, его мало волнует шаг на следующую ступень лестницы. И такой шаг становится маловероятным. Разыгрывается небольшая трагедия. Сначала человек останавливается, потом начинает скатываться вниз - так сказать, падает в глазах начальства, и, конечно, близких. Теряет лицо.

Игорь бегает по комнате и размашистыми жестами пытается изобразить процесс потери лица. Он, кажется, всерьез поверил, что доказывает теорему. Приятная иллюзия. Но к теоремам иные требования - из кучи плохо определенных терминов можно вывести что угодно. Например, энергичный человек - кто это? В чем мера человеческой энергии? А главное - как мне оценить собственный запас, если нет охоты проявить его в том деле, которым приходится заниматься? А насчет притирки еще менее определенно. Здесь нежелание - зачастую лишь красивая маскировка для обычного непонимания людей. Все сложней...

- Да-да, начинается падение, - азартно декламирует Игорь. - Но как у вас говорят, есть закон сохранения энергии. Она ведь не исчезает. И человек в такой ситуации не может остаться прежним. Если он падает с открытыми глазами, если не боится осознать правду своего состояния, и у него есть хоть какая-то тяга к перу, появляется некий зародыш. Если же нерастраченная энергия полностью сублимируется в новую форму, есть шанс на рождение настоящего писателя. Видишь сколько всяких "если". Но факт, говоря по-вашему, экспериментальный факт - большинство первых и нередко лучших романов посвящено осмыслению своего ухода от обычных профессий.

Игорь ненадолго смолкает. Камень-то и вправду в его огород. А о себе говорить нелегко. Для себя этих "если" всегда избыток. Иногда их слишком много, чтобы решиться на какой-нибудь настоящий шаг.

Игорь переводит дыхание и продолжает очень тихо:

- Хуже зажмурившимся, они безостановочно катятся ко дну, становятся убийцами своей энергии, а следовательно, и себя и при случае окружающих. Они растворяются в кроссвордах, шашечных этюдах, марках, книгах, садовых участках. И вскоре начинают требовать, чтобы им обеспечили жратву, выпивку, бабу, бесплатную путевку, отгулы, двух тузов в прикупе. Чтобы для них изобрели личные синхрофазотроны, антираковую сыворотку, скатерть-самобранку, самовыбивающийся ковер, бессмертие...

Завелся парень. Любимая его пластинка, мотив его разруганной повести, где "молодой автор увидел жизнь в слишком мрачных тонах и, усердствуя в реализме, неистово атакуя мещанство, скатился в голый или слегка завуалированный натурализм". Формулировочка! Это его походя лягнули в газетном обзоре. Даже я запомнил - целый вечер выслушивал стенания старых Рокотовых по поводу зятя, который даже писать нормально не умеет, который Бог знает до чего докатится, если уже скатился... Надо все-таки дочитать его повесть до конца. Тут не просто война с мещанством или разные дежурные измы. Воевать Игорь, в сущности, ни с кем не способен. Или я ошибаюсь? Или не такой он уж безобидный? Надо как-нибудь разобраться.

- Но куда опасней те, - горячится Игорь, - те, кто катится зажмурившись не вниз, в вверх, не испытывая ни желания управлять, ни страха перед высотой, ибо глаза и уши плотно запечатаны. И бывает, что долетит такой до предельной своей ступени и только тогда приходит в себя, открывает чувства, и охватывает его благодать неописуемая. Взгляд услаждается блеском и благопристойностью, слух - славословием, а обоняние - постоянным курением фимиама. И он начинает любой ценой оберегать мираж, проявляя чудеса ловкости, нередко чудеса подлости - по обстоятельствам...

Это что-то новенькое. Следующая повесть?

Интересно, куда я двигаюсь по его схеме? Свободно падаю или принудительно возношусь к вершинам - куда собственно направлен вектор моей конвертной деятельности? И понимает ли он, что верх и низ - относительны, что скатерть-самобранка и бесплатные путевки - вещи того же ряда, что и фимиамный дымок?

Я устал. Игорь тоже выдохся, но никуда не спешит. Пьем кофе с рижским бальзамом. По-моему, он не прочь здесь остаться. Но где его уложить? Да и заведется с утра на свежую голову, ну его к дьяволу. А я хотел бы встать пораньше и взяться за работу. Пора. Уже третью неделю собираюсь. Надо приступить хотя бы с завтрашнего утра. Воскресение мое начнется в воскресенье (каламбур!). Выжидательно смотрю на Игоря. Он снова краснеет, и словно тройной прыжок с места:

- Слушай, Эдик, такое дело...

Я не слушаю, иду к столу, достаю полусотенную бумажку и протягиваю Игорю. Он краснеет еще сильней, но берет.

- Когда будет, отдашь, - говорю как можно бодрей.

Игорь удивлен - моим новым свитером, бальзамом, свободно выданной банкнотой. В его сознании я соскальзываю со своего раз и навсегда предписанного места. Не уверен, что ему снова захочется читать здесь свои стихи.

Он благодарит, занудливо врет про какой-то костюмчик для сына - всю детскую экипировку, конечно же, покупает мадам Рокотова. Но зато он исчезает минут через пять.

Открываю форточку. Холодный, но уже весенний воздух врывается в комнату. И в самом деле, весна.

На улице темно. Светятся только два окна в доме напротив.

Так куда же я лечу? Наверняка в какую-нибудь щель, не обнаруженную Игорем в его философских упражнениях. Забавно попасть в философскую щель без тяги к перу и с распахнутыми органами чувств.

В одном из окон наблюдаю натуральную семейную сцену. Он в костюме, видно, вот-вот пришел. Она в незастегнутом халатике. Резкий разговор, назревает скандал. Даже на таком расстоянии чувствуется, что слова жесткие, тяжелые, куда тяжелей столовых тарелок. Лица все сильней искажаются от злости. Лучше бы обменялись пощечинами. По-моему, она уже плачет...

В другом окошке - чаепитие у молодоженов. Чай с поцелуями в полвторого ночи. Влюбленные связывающие взгляды. Прекрасная пора. Совсем недавно они отгремели оркестриком на козырьке подъезда, разноцветными шарами и лентами на дверцах такси. Она разбрасывала конфеты, купаясь в волнах музыки и ребячьего визга, воздушные шарики лопались, он смущался, не знал, куда себя деть.

Перемещаю взгляд по диагонали. Он уже без пиджака, галстук сбился на бок. Размахивает руками, кричит, может быть, убеждает в чем-то. Она закрыла лицо, плачет, видно, как вздрагивают круглые плечи. Ну их...

Снова к молодоженам. Целуются, черти. Потом гасят свет. Завидки берут.

Да что я - с ума сошел, что ли! Но трубку снимает именно Наташа.

- Ты очень рано звонишь... Нет, не сплю... Читала... Хорошо...

Боже мой, я действительно тебя обожаю, милая Натали. Неужели ты приедешь? Срочная уборка. Ура!

* * *

- Что с тобой? - спрашивает Наташа.

Она стоит у входа. Пальто расстегнуто, волосы рассыпались, длинные пальцы комкают берет.