Потупа Александр

Скрипящее колесо Фортуны

Александр Сергеевич Потупа

Скрипящее колесо Фортуны

Эту книгу - наиболее полное собрание повестей и рассказов Александра Потупа - можно воспринимать как особый мир-кристалл с фантастической, детективной, историко-философской, поэтической и футурологической огранкой. В этом мире свои законы сочетания простых человеческих чувств и самых сложных идей - как правило, при весьма необычных обстоятельствах.

Тот, кто видел много раз кролика,

преследуемого собакой, и никогда

не видел кроликов и собак порознь,

будет считать, что кролик

причина собаки.

Амброз Бирс

Если - собрать все старинные анекдоты, из них получилось бы неплохое пособие по жизневедению - самоучитель для желающих не просто присутствовать на этом свете, но и ощущать все прелести бытия.

Вспомнился мне один забавный старинный анекдот. Профессор философии задает студенту практический вопрос: "На дороге валяются мешки, один - с деньгами, а другой - с разумом; что бы вы подняли в первую очередь?" Студент отвечает: "Конечно, деньги!" "А вот и неверно, - радуется профессор, - я бы непременно ухватился за мешок с разумом". А студент грустно так оправдывается: "Уж кому чего не хватает, господин профессор, кому чего не хватает..."

Лично я вполне согласен со студентом. Мне не хватает именно денег. И довольно давно. Остальное, слава те, Господи, идет недурно. Работа ладится, есть даже отдельная квартира.

Впрочем, лучше б и не было этой отдельной квартиры - сгустка непробиваемой тишины, пыльных уголков и кислохолостяцких запахов. Лучше бы по-прежнему - весело и тесно, зато с Машенькой, с ее невероятно вкусными супчиками из топора. Сестренка, сестренка... Ведь всегда ухитрялась делать так, что я не замечал странного размера своей зарплаты. И не было ни в чем мне отказа - ни в книгах, ни в сигаретах, ни в кофе. Главное - моя наука. И точка, и никаких колебаний. А сама сто раз штопала-перештопывала свои тряпки и выглядела принцессой. Ей бы не на машинке стучать, а прямиком в кинозвезды - с такой внешностью, с таким характером.

Недавно миновала годовщина ее смерти, годовщина нелепой встречи с трамваем. Просто проклятие какое-то над нашей семьей - словно неведомая сила неспешно перемалывает нас в различных катастрофах. Сначала отец с матерью не долетели до симферопольского аэропорта. Потом Машенька не добежала до работы.

Все это как бы издали, как будто кинопленка с чужой мелодрамой. И меня нет в кадре - ни в один кадр влезть не могу. Прошлое переболело, зарубцевалось и назад не пускает.

Настоящая боль потихоньку испарилась. Всю ее работа съела. И Наташе спасибо. Хороший она человек. Кажется, я ее люблю.

* * *

Сегодня возвратился поздно. Опять весь вечер протрепался с Наташкиным отцом. Интересный он мужик, много чего знает, притом не по слухам, а в натуре. Генерал в отставке. Иногда такое извлечет из памяти - закачаешься. И явно завяз в иных временах, любит построения на тему "что было бы, если бы..." Смешно, пожалуй. Разве не просто все - события обусловлены ее величеством Объективной Закономерностью, и точка. Или я заблуждаюсь по причине своей исторической малограмотности? Кто знает... Но слушать его интересно, это факт.

Хуже дело с отставной генеральшей. Она целиком здесь, в текущей минуте. Смотрит на меня ласково, пирогами подкармливает. Привыкла! Все-таки три дочки. Две из них замужем, одна - удачно, другая - нет. И вот пани генеральша за каждым вечерним чаем изливает мне душу.

Танечке повезло. Валик служит в какой-то министерской конторе, но главное - пробивной парень. Устроил заграничную командировку. Прибарахлился на всю жизнь, комментирует Вероника Меркурьевна. Валик выбил приличную квартиру, подходит его очередь на "Жигули". Между прочим, он Танечкин сверстник, всегда добавляет В.М. Это - в мой огород, я учился со старшей Рокотовой в одном классе. И с Валиком мы тоже сверстники.

К счастью, на этом сходство кончается. По-моему, Валентин Яковлевич, не задумываясь, пошел бы в гардеробщики своего же управления - платили бы, скажем, внешпосылторговскими чеками. Как-то я назвал его люмпен-инженером. Наташка долго смеялась, а В.М. надулась и стала выговаривать: "Позвольте, позвольте, при чем тут Валентин и лохмотья..." И не преминула бросить иронический взгляд на мои изрядно потертые брюки. Н-да, опасно высказываться в присутствии полиглота...

А вот средняя Рокотова оказалась в незавидном положении. Ее "муженек-не-от-мира-сего-вы-понимаете?" (формула В.М.) служит в небольшом издательстве младшим редактором или кем-то в этом роде. Своим "пособием-на-проезд" (термин В.М.) вполне доволен. Лет шесть составляет свой первый сборничек стихов, но его постоянно сдвигают в послезавтрашние планы. Печатается редко. Опубликовал в журнале небольшую повесть, а его обругали по большому счету (каламбур?). Наверное, поделом.

В стихах я ничего не понимаю. Может, он и гений, может, и графоман. Повесть еле дочитал до середины - сложно и очень уж откровенно. Как-нибудь под настроение закончу.

Вероника Меркурьевна считает, что Игорь - обычный нахлебник: какие там таланты, когда о семье думать надо! Раечка уже год нянчится с первенцем и регулярно устраивает набеги на родительскую квартиру, опустошая их холодильник и кошелек. У нее безотказное оружие - белокурый ангельский лик, две крупные совершенно параллельные слезы и беспомощно разведенные руки. Она признает любые ошибки, много и со вкусом говорит о своих мучениях ("только последняя дурочка способна польститься на поэта"). Я думаю, что она вовсе не дурочка, но, разумеется, ни капельки веры в звезду своего мужа у нее нет. Она-то польстилась на поэта, а стала женой младшего редактора...

Из всего клана Рокотовых к Игорю хорошо относится только Наташа. Но ей, восторженно-сумасбродной девчонке, бог велел. Зато Валика она ненавидит смертельно, так и сыплет колкими гадостями. Валик снисходительно улыбается - плевать он хотел на романтические чувства юной особы. Наступит момент, когда я морду ему набью за эти улыбочки.

Самое любопытное, что оба рокотовских зятька мне не по нутру. Оба они вынуждены наизнанку выворачиваться ради успеха. Хотя успех понимают совершенно по-разному.

Валик станет хорошо обеспеченным чиновником, может быть, ускачет довольно далеко. Татьяна ему под стать. Это ж надо! Твердая девица оказалась - два аборта, лишь бы дитя не связывало руки.

Игорь отнюдь не блаженненький. Его пресловутая самоуверенность строго ограничена рамками литературных дел, в остальном он даже застенчив. Рокотовых не любит, но и Раечке не запрещает просить подаяние. Своеобразная философия - почему бы обществу в лице ближайших родственников немного не позаботиться о бутербродах для начинающего писателя! Не уверен, что эта пара долго протянет. Рая ему явно в тягость. Слишком громко причитает она о своей судьбе, слишком ярко афиширует родительские благодеяния. Я бы давно послал ее ко всем чертям.

Но все сложно в этом лучшем из миров. Наверно сложней, чем среди моих формул.

И вообще, займусь-ка я делом, а то весь вечер угробил на будущих родственников. И едва не дошел до натурального промывания косточек, или как там - копания в чужом белье? Хватит.

* * *

Оставил на завтра здоровенный интеграл. Кончился кофе. Осталось полпачки сигарет. До получки пять дней. В пиджаке - трояк с мелочью. И полторы сотни долга.

Поехать, что ли, на лето с бригадой? Нет, шеф вряд ли отпустит. У вас, скажет, Ларцев, финишная прямая, то да се... К осени, скажет, положите текст диссертации, а потом увлекайтесь на здоровье своими фантазиями или разъезжайте с бригадами, и так времени уйму потеряли. Что поделаешь! У шефа одни планы, у меня - другие. В фантазиях есть что-то такое, ради чего стоит терять годы. Именно из-за таких потерь жизнь кажется бесконечной.

Перечитываю Бабеля, старый Машенькин подарок по случаю защиты диплома. Здорово. До чего ж глубоко заглядывал он в души и в ситуации, до чего тонко предчувствовал. Наверное, в литературе совсем как у нас - стремление к предельно точной модели. Только человек, если говорить о нем искренне, намного сложней наших электронов и галактик, неизмеримо сложней. Да и откровенность встречается куда реже, чем тренированная сообразительность. Доказали, что Вселенная когда-то испытала взрыв и возникла в этом взрыве, но поди докажи простые истины, например, черное - это черное или, еще хуже, серое - это серое.

Какой уж раз перечитываю, все равно здорово. Однако, проблемы конкретного бытия подтачивают сознание.

Вот защищусь и вздохну свободней. И морально, и материально. Может, освободится место старшего сотрудника - тогда я настоящий король. Спокойно поведу Наташу в загс.

- Мадам Рокотова, - скажу я тогда с почти одесской вкрадчивостью, - с тех пор, как мы познакомились, моя зарплата выросла в два раза, а в кармане у меня лежит индульгенция в симпатичной коричневой корочке. Не согласитесь ли вы составить счастье моей жизни в скромной роли тещи?

- Да, - скажет Вероника Меркурьевна, смахнув обязательную материнскую слезинку, - я всегда верила, что Валик и ты выйдете в люди...

Тьфу, чтоб ей... Ведь непременно ж испортит настроение. Валик и ты!

Но до этого еще далеко, а реальность так и сдавливает со всех сторон. Необходимо срочно отдавать долг Потапычу. Коврик они со старухой, видишь ли, купить надумали. Бедняга Потапыч! Уже семь ковров в хате, сам же хвастался. Целая стенка хрусталя, на супруге полпуда золота, а зарплата меньше моей.

Откуда? Как? Какими вычислениями вышибает он со своего склада тысячи монет? И без всяких континуальных интегралов обходится, на стареньких счетах - тик-так-тек-тут, тут как тут, и смотришь - пара серых бумажек прилипла.

И продавать нечего. Пишущую машинку - жалко, все-таки память. Но выворачиваться-то надо...

Перечитал все. Зачем я завел дневник? Выговориться не с кем, вот и завел.

Перечитал и стало противно. Валик, генеральша, трешка, Потапыч, хрусталь... Бред какой-то.

Чего это меня на бытовщину потянуло?

Кстати, в получку надо сразу же за квартиру рассчитаться, за два месяца задолжал...

* * *

Все-таки безденежье - страшная штука. Унизительно, елки-палки.

Прижал меня сегодня Потапыч у почтовых ящиков своими прозрачными вопрошающими глазками. Все у него аккуратненькое такое - и взгляд, и залысинки, и брюшко, и с арифметикой наверняка полный порядок. Заметался я под его прицелом, засуетился, стал газету мять.

- Потапыч, - говорю, - через два дня получка...

- Э-эх, - вздыхает Потапыч, - да разве ее-то хватит?

В самую точку угодил, стервец. Полтораста сразу никак не отдать. Да и полсотни не смогу, еще же квартира...

Год такой муторный вышел. Сначала похороны, назанимал без счета. Потом на несколько месяцев застопорилась работа - надо было встряхнуться любой ценой. Черт понес дикарем на юг. Не столько встряхнулся, сколько вытряхнулся. Потом осень, как назло вышли из строя туфли и пальто. И до сих пор в долгах, как под прессом. И о чем только думать приходится!

В общем, стою, молчу.

Потапыч уставился на меня своими бледно-голубыми глазенками, усики топорщатся, злится, но напрямик высказаться не хочет. Потихоньку отодвинулись мы в закуток под лестницей.

- Странная ты молодежь, Эдик, - говорит Потапыч. - Не пойму я таких. Маешься, маешься, неужели заработать не умеешь?

- Не умею, Яков Потапыч, - делаю я вроде бы обезоруживающий ход, научите.

- Издеваешься? - начинает злиться Потапыч и закатывает мне небольшую лекцию.

- Ты, - говорит, - Эдик, из очень чистеньких. И Машенька твоя, вечная ей память, из ангелов. Законопослушненькие ангелочки. И научить таких ничему нельзя. Да только жизнь сама все покажет. Лет десять-пятнадцать об пустой холодильник, об столовские котлеты, об протертые штанины, об закаканные пеленки похлещет и научит. Ты на меня, небось, как на непойманного вора глядишь. Так ведь это лишь по телеку фильмы пускают, чтоб галстук нацепил, умную морду состроил и на работе горел. А про то, как от получки до аванса крутиться - ни-ни. А жизнь, она все больше такие вопросики и ставит. Так вот, подумай, чистюля принципиальная, мне-то уже за полвека, а сто десять рублей в зубы, и привет! И вертись, как знаешь. А баба моя третий год на печи сидит, на работу боюсь пускать - хворая, пусть уж так пенсии дожидается. И двое пацанов школу кончают, сам видишь, какие погодки вымахали, - джинсы подай, приемник купи, в кино отправь... А когда мне жить? Вот я тебя спрашиваю - как и когда мне жить? Может, научишь? Так не научишь же! Стоишь и думаешь - лишку Потапыч хватает, не только, дескать, на скромняцкую жизнь, не только детишкам на молочишко. А поди остановись! Да разве я шикарно живу - даже машины нет, только хата чуток налажена. И еще пацанов выучить хочу, пусть тоже в чистюлях походят, принципы свои понянчат, пока сил хватит. Так-то...

И замолк. Постоял с полминуты, махнул рукой и выскочил из подъезда. А я пулей вознесся наверх, еле успел швырнуть портфель и скользнуть налево в заветную белую дверцу.

Должно быть, из-за этого безотлагательного стремления и не дал я Потапычу железного отпора. Случаются же такие смешные обстоятельства.

Потом спокойно устроил себе чай и стал размышлять. А что бы я ему возразил, ему, человеку битому и тертому, человеку лозунга - выжить любой ценой и не просто выжить, а с некоторой приятностью? Ради этого он рискует шкурой, рискует в свои пятьдесят три попасть на твердую огороженную скамейку в большом зале под перекрестный огонь презрительных взглядов и беспощадно точных вопросов. В большом зале, где любая философия бессмысленный танец мыльных пузырей.

Сказать бы ему:

- Слушай, Потапыч, ты неглупый дядька, и есть другие цели, ради которых стоит жить.

- На 110 рэ в месяц? - переспросит Потапыч.

- Даже так, - скажу я, - но не растрачивать же себя на лазейки. Разве твой приварок стоит твоего риска? Ты же мог учиться, пробиваться к более приличному положению.

- Если бы все кладовщики пробились в министры, - ухмыльнется Потапыч, - похуже вышло бы, Эдик. Да если б я куда прорвался, а на склад посадили моего помощника Федьку, он за неделю бы все вычистил...

- Но живут же тысячи людей, - пылко скажу я, - и на сто десять, и на меньшее, и на большее, и я как-то живу...

- Как-то? Ну и отдай завтра полторы сотни, - бросит Потапыч и снова выскочит из подъезда.

Тьфу ты, чертово колесо! Как быть? И наука в голову не лезет. Но считать надо, никуда не денешься...

* * *

Нет, зря я это думал, что разговорчиками от Потапыча отделаюсь. Плевать ему на разговорчики.

Заглянул ко мне под вечер и, конечно же, перебил на самом интересном месте. Уравнения побоку, любезничаю с дорогим соседушкой.

Сначала будто бы без особого повода - сахарку одолжить. Шутит старик, у него запасов на любую блокаду хватит. Но я, разумеется, услужливо хватаю сахарницу, несу ему, а там - песочка на дне, от силы на пару чашек чая, но не это же он имел в виду.

Потапыч хмыкнул, глазенками захлопал.

- Да уж ладно, - говорит, - обойдусь.

Ну я, понятно, соловьем залился, дескать, рад помочь, собирался купить, да забыл.

- Да уж ладно, - бурчит Потапыч, - обойдусь как-нибудь...

И слава те Господи, совсем заворачивается. Но не за сахаром же он приходил! Постоял у двери, малость помялся, потом махнул рукой и прямиком в комнату. И сразу к делу.

- Послушай, - говорит, - Эдик, тут вопросик один имеется. В общем, у тебя знакомого какого в институте нет, а?

- В каком, - спрашиваю, - институте?

- Как в каком? - удивляется Потапыч. - В том, где высшее образование получают, в двух кварталах отсюда...

- Есть, - отвечаю.

Потапыч буквально на глазах расцветает и на редкость сладенько улыбается:

- Хе-хе... так мы с тобой, Эдик, дружить будем.

Я пока, как говорится, не врубаюсь и, пожалуй, рад даже, что он не о долге, а о дружбе. Между тем, Потапыч переходит в прямую атаку.

- Эдинька, - говорит он ласково, - у меня, сам знаешь, Витек немного оболтус, так его пристроить бы, а?

Ага, картина проясняется. Витек, его старший сын, по слухам - весьма выдающийся оболтус. Положеньице!

- Видите ли, Яков Потапыч, - отвечаю я, многозначительно затягивая слова, - это сложно. У меня связи не то, чтоб очень... И вообще, в этом смысле связей нет. И вряд ли...

- Да уж ладно, - перебивает Потапыч, - я-то понимаю. Ты не волнуйся, Эдинька, смазку обеспечу по первому разряду, у меня на это дело кое-что отложено. А пока не будешь ли ласков погонять его немного, разок в неделю или как там получится?

- Репетировать, что ли?

- Ну да, - радуется моей сообразительности Потапыч, - репетировать. Ты вот математику ему подтянешь, запущено у него до невозможности, учителя ругаются. По-соседски, а?

Что ж, идея вполне понятна. В сущности, неплохая идея - почему бы не помочь его сыну в точных науках? Ничего плохого, только хорошее. И мне малость подзаработать... Но беда в ином - терпеть я не могу этой деятельности. Когда-то, еще при Машеньке, попытался, но она быстро пресекла. Да и не вышло ничего путного. Времени угрохал уйму, доходы слезы, занимаешься на совесть, а платят постольку-поскольку, да и смотрят, как на рыночного спекулянта, словно персиками по рублю за штуку торгуешь. А между прочим, горьковатый этот кусок хлеба. Чтоб не чувствовать горечи, надо иметь призвание - педагога или бизнесмена. Одно из двух. Но я лишен и того и другого. А главное - ученики съедают лучшие вечера. Научно проверенный факт - как только придет хорошая идея или просто настоящее рабочее состояние, так сразу появляются ненасытные подростки со всеми своими логарифмами, синусами, оттопыренными ушами и умственным несварением.

Но несварение - полбеды. Хуже, когда начинаются забросы родительской удочки, дескать, не в уроках суть, вот если бы потом, летом, где-нибудь кому-нибудь ма-аленькое словцо замолвить... С чужими тут просто. Ноль внимания, и точка. А Потапыч - другое дело, вцепится и не отпустит. Послать бы его подальше. Но не очень-то пошлешь... Поэтому начинаю изворачиваться заранее:

- У меня, Яков Потапович, связи ерундовые, не смогу я Витю устроить...

- Да брось ты, - ухмыляется Потапыч, - это не к спеху. Связи к августу наладишь, а пока бери Витьку за уши. Порядок я знаю - по два с полтиной за час, верно?

Пошел ты, Потапыч, к чертям собачьим. Не понимаешь ты русского языка. За эти два с полтиной Витенька на меня сядет и поедет, придется еще и все уроки за него готовить.

Нет! Во всяком случае, на мое время пусть не рассчитывает. Не стану так бездарно вечера убивать. Есть умные ребята - посадят с десяток мальчиков и девочек, отбарабанят школьную лекцию и шлеп за пару академчасов полсотенную в карман. А то и побольше. За сезон - один-два летних месяца тысячи три накачают, и не надо никаких коровников на севере строить.

- Извините, - говорю, - Яков Потапович, сейчас цены не те, растут цены, сейчас берут по трояку в час, а то и червонец за три часа...