Даже напиться как следует не могу, подумал я, ничего не могу по-настоящему. Подумал и тут же почувствовал, что не один - кто-то за мной наблюдает.

И точно - в трех шагах напротив кресла стоит мужик в макинтоше. Тот самый. Протер глаза. Ну и фокус!

- Здравствуйте, Эдуард Петрович, - говорит он.

- Добрый вечер, - отвечаю и только теперь удивляюсь. - Как вы сюда попали?

Он делает неопределенный жест:

- Обычно...

Выходит, я дверь не запер. Элементарный результат пьянки. Или наоборот, эта пьянка - результат не вовремя распахнутой двери?

- У вас есть вопросы ко мне? - интересуется Он.

- Разумеется, есть, - с энтузиазмом говорю я. - Есть и очень много! Будьте добры, присаживайтесь.

- Некогда, - говорит Он, - некогда присаживаться и добрым быть некогда. Отвечу на любой ваш вопрос, но один-единственный, самый главный.

Самый главный? Забавно. У меня целая куча вопросов, цепляющихся друг за друга и друг друга оттирающих - просто груда отработанных пружинок на свалке.

Интересно, кого он мне напоминает? Старомодность из невероятных для меня лет, насквозь изжелтевшая фотография деда, от которого остались две случайно переданные записки, - Эдинька, мы тебе как-нибудь расскажем, подрастешь, поймешь... Подрос - забыл, потом и рассказать стало некому... Калейдоскопчатая моя память - ни во что не складываются многоугольники иных времен.

Расплавилась моя стальная логика. Лужа от нее осталась с алкогольным запахом.

Главное и второстепенное. Кто Он? Что покупал у меня? В чем смысл топтанья под часами? Чем Он недоволен?

- Слушаю вас, Эдуард Петрович, - бесцветно говорил Он. - Итак, ваш единственный вопрос.

Это похоже на: ваше последнее слово, приговоренный...

- Кто вы? - громко спрашиваю я.

Он передергивает плечами и со вздохом говорит:

- Я человек, Эдуард Петрович. Вариант человека - не лучший, но все-таки... Может быть, ваш вариант. В прошлом или в будущем.

- Не понял...

Я и вправду ничегошеньки не уловил. Чушь какая-то, мистика доморощенная.

- Вы не только поняли, но и раньше это знали, - невозмутимо продолжает Он. - Не так-то просто сталкиваться с собственными идеями, покинувшими черепную коробку, однако приходится. Вам нужен был кошелек, валяющийся в подворотне, - вы его нашли. Каждый да обретет искомое.

Нет, братец архангел, этим от меня не отделаешься, думаю я. Надоела мне неопределенность, и будьте-ка любезны...

- В честь чего вы мне прогулки устраивали? - совсем уже невежливо спрашиваю я.

- А это, скорее всего, другой вопрос, - парирует он. - Мы ведь только об одном договаривались. К тому же для вас оно и неважно - вы и без того согласие дали, значит, удовлетворены были любым ответом.

- Как это неважно? - начинаю я нервничать. - Для меня очень важно...

- Если б так! - спокойно говорит он. - Но вас-то в первую очередь моя личность заинтересовала, а не странная работа. А эта личность сама по себе никакой роли в ваших конвертах не играет. Здесь вы играете роль и некоторые очевидные обстоятельства.

- Очевидные? - до предела удивляюсь я. - Для кого очевидные? Что-то вы темните, э-э... как вас по имени-отчеству?

- Ну, это уже третий вопрос, - усмехается он и так, словно проник в нечто недоступное нашему хилому воображению. - Я-то думал, вы о главном полюбопытствуете, даже уверен был. Да ладно, теперь позвольте мне вопрос задать - кто вы?

Ничего себе шпарит? Я его личностью интересуюсь - плохо, он моей хорошо. Приманил меня липовыми рублями, потом всего лишает и еще философские упражнения подсовывает...

- Вы же и так знаете, и раньше знали, - передразнил я его и продолжил с вроде бы убийственной иронией в голосе, - небось всю мою родословную перекопали...

Ирония убила его. Вглядываюсь - никого.

Вскочил, побежал на кухню - пусто.

Могу поклясться, только что здесь стоял человек в длиннополом макинтоше, с которым я должен был выяснить отношения. И не сумел - рецидив проклятой застенчивости и еще чего-то не ко времени подвернувшегося.

...Эдинька, мы тебе как-нибудь расскажем...

И вправду - кто я? Может, в этом вопросе вся суть? Может, это и есть преднамеренное убийство - спросить фотографию деда, не копалась ли она в твоей родословной. Что хуже - посмертно в концентрированную иронию благоустроенного внука или живьем в общую яму?

Ладно, пора кончать. Так и тронуться недолго. Пойду спать.

Да, чуть не забыл - дверь оказалась заперта, никто ко мне проникнуть не мог.

И все-таки, могу поклясться...

* * *

Огромный экран играет разноцветными бликами и чуть слышно музицирует. На лед приглашается очередная пара.

Кайф. Полуутонул в кресле - ноги на пуфике, полудрема, полуоформленные мысли мелькают в голове.

В сущности, все не так уж и плохо. Моему теремку ничто не угрожает. Зарплаты меня не лишат, даже повысят немного, повысят, поскольку уберут, я освобожу место для другого, ну и черт с ним, с другим, пусть рога себе ломает, к вершинам лезет... Пусть, если кажутся они ему столь уж сияющими.

Конечно, настоящих доходов теперь не предвидится, да и к чему они? Проживу и без конвертов, другие обходятся. В мой теремок и тащить уже нечего, вернее, некуда. Все есть, слава богу, даже стиральную машину зачем-то приволок.

С "Жигулями" вот не успел обернуться. Попытался, пошли всякие шу-шу не по рангу, откуда бы у него доходы... Плюнул. Да оно и к лучшему. Возни в сто раз больше, чем удовольствия. Это ж не персоналка. Валялся бы сейчас под днищем, разные дурацкие железки облизывал.

Все, что ни делается, заведомо к лучшему. Плоская мыслишка, но всем нам на плоскостях спокойней, равновесней что ли...

Вот и с Наташей ничего не вышло - не к лучшему ли? И чего это младшая Рокотова голову задурила? Со мной поигралась, а с Игорем сбежала. Куда сбежала? Зачем? От кого? Польстилась на нищего трубадура. Трубадура - э-ка дура... Вот и стишки пошли.

Пропадает девка, взрыднула госпожа генеральша. А ведь недолго рыдала, под меня стала клинья подбивать - не возьму ли я Раечку в жены. Трехкомнатный кооператив на мое имя - довольно откровенным намеком. Вроде платы за чужого ребенка. Меняю невесту со свежепотерянной невинностью на даму с дитятей и с большой квартирой... Возможны варианты.

А вариантов вроде бы и не видно. Ну на кой дьявол мне эта истеричная Раиса с ее вечно замызганным отпрыском?

Впрочем, если подумать хорошенько, - не очень-то и глупая идея. Райка вела бы себя тихо, как нашкодившая дворняга. Теща забирала бы любимого внука на целые месяцы. Тишь да блажь. Раиса расцветет в нормальной небогемной обстановке. Вещи она обожает... Хорошие вещи и хорошую жратву. Готовит они прилично - все мамашины рецепты назубок знает. И сама вполне, пожалуй, красивая. Во всяком случае, самая красивая среди сестриц Рокотовых. Наташа, право слово, замухрышка рядом с ней, а Танька, та, конечно, не замухрышка, но лишь потому, что одета по-королевски.

Похоже все к тому клонится...

Вот бедняга - упала. Столько пота на тренировках пролили, столько надежд на медали и такой обидный провал...

Похоже все к тому идет. Вскоре после бегства Наташи и Игоря остались мы с Раей наедине. По-моему, специально были оставлены наедине, и я понял, что она не прочь завести небольшой роман - пролог к новой семейной жизни. Как говорится, было место, было время и даже кое-какое настроение. Но дальше поцелуев и расстегнутого лифчика дело не пошло. Стало скучно и мне, и ей тоже. Не такой уж гениальный драматург Вероника Меркурьевна, чтобы фильм по ее сценарию обязательно хотелось досмотреть до конца.

Пока еще время есть подумать - может быть, все-таки... Да вот думать на столь душещипательные темы не очень-то хочется...

Ну, стараются, ну, стараются, - оборот, полтора оборота. Получат, скажем, свою бронзу или даже золото, ну и что? Счастье?

Черта лысого счастье! Завтра снова на тренировках семьдесят семь потов сгонять начнут. А вот такого абсолютного покоя, абсолютного нуля эмоциональной температуры им все равно не достичь. Так неужели именно они счастливы?

Предположим, добился бы я своего, достроил модель мира с нарушенной причинностью. Опять-таки, ну и что? Во-первых, маловато шансов на удачу, уже года три в никуда вогнал. Шеф недаром говорил, что в нашем деле нарушенной причинностью ничего не объяснишь, люди не поймут. Но даже плюя на все вероятности, пусть построил бы - что дальше? Шеф негодует - опять Ларцев от генеральной линии отклонился, не просто отклонился, не просто тихонькие школьные фантазии нашептывает, а едва ли не бунт учиняет. Это во-вторых. А в-третьих, главное - мне-то что? Удивленные восклицания? Научное бессмертие? Так первого сейчас ни от кого не дождешься, а второе вообще выдумка. Но что уж точно и непоправимо - покоя никогда потом не видать. Носись со своим детенышем, доказывай, что он не шизоид, что имеет право на жизнь, отвечай за все его грехи, реальные и мнимые. А потом еще стукнет в голову какому-нибудь корреспонденту сообщить юным читателям, что на основе формул некого Ларцева можно устроить почти настоящую машину времени и ликвидировать все прежние неурядицы. Засмеют на месте и без права обжалования. Но мало - засмеют, скажут - внутри сидел, хлеб ел, а какой скандал спровоцировал, даже дети теперь понимают, что в прошлом было много путей.

Впрочем, все это напрасные опасения, ничего бы не произошло, ибо до правильной модели, как до неба, до публикации еще дальше, и, похоже, до дурной популярности я просто не докатился бы. Шеф и на этот раз не ошибся все мои прожекты с причинными петлями еще надолго останутся прожектами. Противно, но он прав и вовремя меня убирает, иначе нажил бы я целый воз неприятностей, и не видать тогда приличной должности, как своих ушей. А, может быть, не так уж и противно, может быть, в глубине души мне и хотелось, чтоб он оказался прав, и в ссылку хотелось...

Ну, и черт с ним и с его непоколебимым учением. Так действительно спокойней.

Иногда свербанет, конечно, словно горячим сверлом в диафрагму. Не добежал ни до бронзы, ни, тем более, до золота, где-то на первых барьерах с дорожки сошел. Какая-то внутренняя стенка, что ли, - до нее галопом, а через нее - никак.

Человек и в потерях умеет найти радость. Вскарабкался на свою высоту, надоело пальцы обдирать - падай себе на здоровье, зажмурься и падай, вверх или вниз. Доход в виде изумительного ощущения полета тебе гарантирован.

Да чего уж тут мучаться, дурь источать? Есть как есть и по-другому не будет. Просто наша с Машенькой жизнь сказалась. Перенапряжение, отсутствие бытовых плюсов, то да се - все, и все можно объяснить, погладить себя по шерстке мягким удобным объяснением.

На том и стоять будем - вроде заслуженный отдых сироты. Сиротка разнесчастный двадцати осьми годиков, сиротинушка...

Но в одном я точно свинья, и оправданий нет. Памятник Машутке так и не поставил. Не до памятника было - вот сильнейшее мое оправдание. Оно и верно, Машенька порадовалась бы машине стиральной, цветному телеку - тоже, подписке Джека Лондона - тем более. Но всему этому вместе взятому неужели?

И под часы она меня ни за какие коврижки не пустила бы. Высмеяла, просто насмерть засмеяла, дурачком назвала и за стол усадила бы, за обшарпанный письменный стол, за которым я высидел не одну отличную идею, за которым героически пытался нарушить святой закон причинности, не страшась гнева собственного шефа и прочих богов. Были времена...

* * *

Пришел на площадь и ужаснулся. Часы исчезли. Старые добрые часы, которые провисели здесь на столбе ровно столько, сколько я себя помню.

Исчез и столб. Нет столба, и площади, по сути дела, тоже нет. Скамейки выкорчеваны, газетный киоск испарился. Все перерыто. Кругом гул стоит. Экскаватор по бывшему газону ползает, царапает земной шар.

Часов на площади нет, а мои электронно-кварцевые в роли полноправного наследника показывают совершенно произвольное время. Какой-то работяга руками на меня замахал и рявкнул: чего толчешься, дубина, жить надоело?

Может, и надоело, как знать?

Вытеснили меня с площади. Приплелся домой - в ящике конверт. Неужели я что-то заслужил, не простояв под несуществующими часами и пяти минут?

Конверт пуст.

Все.

Зачем я им был нужен?

Может быть, нужен был не я под часами, а моя комната без меня. Ее набивали всякой ерундой. Из нее изгнали Машеньку, а я столбиком торчал на площади и не мог заступиться. Исчезла Машенькина фотография. И та, выжелтевшая, тоже. Куда-то подевались мои бумаги.

Это Их работа.

Каждый вечер в 18-00 сюда проникал человек в длиннополом макинтоше из тех времен, вносил новую вещь, выбрасывал что-то старое, уничтожал мою память, растворяя ее в стерильности дальних и ближних углов.

Никогда еще комната не казалась мне такой тяжелой и неуклюжей. Сбежал на кухню варить кофе.

Желтые и оранжевые панели кухонного гарнитура режут глаз. Телевизор выбрасывает на пятнадцать кубометров образцового уюта какую-то образцовую цветастую шелуху.

Утонуть, немедленно утонуть в кресле с чашечкой сверхкрепкого кофе. К черту все окружающее.

Но вот беда - страшно открыть глаза. Вокруг не вещи, а осколки памятника, который я так и не поставил Машеньке. И опять же, откроешь - в трех шагах стоит Он, теперь уже трижды убиенный - временем, самодовольной иронией и свежим подозрением в краже памяти.

Время - главное измерение вещей. Причина, следствие, пространство, интегралы по траекториям - где все это?

"А ты практичный парень, Ларцев", - сказал Митрофанов, разглядывая мою новую замшевую куртку. Сказал с ехидчатым уважением. Его, Митрофанова, институтского дурака Божьей милостью, только что представили к защите. И куртка на нем получше, но он с искренней снисходительностью завидует Ларцеву, который сам, которому не папа из Парижа...

Но что было нужно Им? Не комната же.

Всемирная организация Валиков и сладкоглазеньких петушков?

Такие нашли бы и подешевле.

Нет, конверты имели особый смысл. Я кому-то или чему-то служил...

* * *

Резкий звонок. Вскакиваю. Так! Это наверняка за мной.

Конечно же, двое победительно-улыбчивых с красными удостоверениями.

- Пройдемте с нами, гражданин Ларцев. В чем дело? Надо было раньше выяснять, в чем дело. Знаете ли вы, гражданин Ларцев, что уже длительное время вы оказываете неоценимую помощь вражеской разведке, исправно служите ей чем-то вроде цветочного горшка на подоконнике и тем самым способствуете разглашению главной государственной тайны? И о счете в швейцарском банке тоже не знаете? И конвертов никогда в глаза не видели? А вот мы давным-давно за вами наблюдаем, и все знаем, сейчас поймете.

И вводят человека в макинтоше.

- Что вы скажете, полковник Шмольтке-Иванов-Джонс? Этот молодой человек утверждает, что он даже не догадывался о своей выдающейся роли.

И полковник Джонс начинает крутить пальцем около виска...

Открываю. Потапыч мнется у порога.

- Ты чего такой бледный? - спрашивает он.

- Ты не бойся, - говорит он, похихикивая и пытаясь заглянуть в комнату, - я на минутку. Будь другом, Эдик, разменяй сотню. Тут один чижик вещичку принес, а сдачи у него нет.

Механически липкими пальцами отсчитываю Потапычу червонцы.

- И чего ты все один да один? - по-свойски подмигивает Потапыч. - Я бы в твои годы и на твоем месте...

И он умильно смотрит на суперсофу ценой в восемь с половиной дежурств. Как будто оплевал.