— Ты мой. Только мой. Навсегда. Помни об этом.

Когда они вышли на улицу, она сказала:

— Да, кстати. На всякий случай. Если когда-нибудь тебя спросят в полиции или вообще кто-нибудь спросит… сейчас я тебе расскажу про те гадости, которые эта так называемая приемная мать творила с тобой всякий раз, когда вы оставались одни.

Глава 10

В доме, где я сейчас живу, в старом мамином доме, я разбираю ее бумаги: ее институтские лекции и зачетки, ее банковские счета, ее протоколы и заявления. Стенограммы судебных процессов. Мамин дневник, запертый на замочек. Вся ее жизнь.

В следующий раз, когда я прихожу к маме в больницу, я — мистер Беннинг, адвокат, защищавший ее на суде по обвинению в киднепинге, как раз после случая со школьным автобусом. Еще через неделю я — Томас Уэлтон, которому удалось сократить ей срок тюремного заключения до полугода, когда ее признали виновной в нападении на животных в зоопарке. Еще через неделю я — адвокат по гражданским делам, который едва не свихнулся с ее делом о злоумышленно причиненном вреде, когда она учинила дебош на балете.

Есть состояние противоположное дежа-вю. Оно называется «жаме-вю». Это когда ты постоянно встречаешься с одними и теми же людьми или приходишь в одно и то же место, из раза в раз, но каждый раз для тебя — как первый. Все — незнакомцы. Всё — незнакомо.

— Как там дела у Виктора? — спрашивает мама в мой следующий визит.

Кем бы я ни был сегодня. Очередной адвокат du jour.[7]

А кто это, Виктор? — хочу я спросить.

— Вам лучше не знать, — говорю. Это разобьет вам сердце. Я спрашиваю у мамы: — А каким он был, Виктор, когда был маленьким? Чего он хотел от жизни? У него была цель? Или мечта?

Я себя чувствую как актер из какой-нибудь мыльной оперы, которую смотрят актеры другой мыльной оперы, которую смотрят актеры еще одной мыльной оперы, которую смотрят уже настоящие люди — где-то там, далеко. Каждый раз, когда я прихожу к маме в больницу, я высматриваю в коридоре женщину-врача в очках в черной оправе, с длинными черными волосами, собранными в пучок, и сексуальными ушами.

Доктор Пейдж Маршалл, с ее дощечкой для бумаг. С ее пугающими мечтами о том, как помочь моей маме прожить еще десять — двадцать лет.

Доктор Пейдж Маршалл — еще одна потенциальная доза сексуальной анестезии.

Смотри также: Нико.

Смотри также: Таня.

Смотри также: Лиза.

У меня складывается ощущение, что я произвожу весьма невыгодное впечатление — своими стараниями.

В моей жизни не больше смысла, чем в дзенском коане.

Поет домовой крапивник, но я не уверен, настоящая это птица или сейчас ровно четыре часа.

— Память у меня слабая стала, — говорит мама. Она трет виски большим и указательным пальцем, обхватив лоб рукой, и говорит: — Наверное, я должна рассказать Виктору правду о нем. И это меня беспокоит. — Она говорит, откинувшись на подушки: — Я даже не знаю. Наверное, надо ему рассказать. Пока не поздно. Но я сомневаюсь. Хотя он, наверное, должен знать, кто он такой.

— Да, наверное, — говорю я. Я принес шоколадный пудинг и пытаюсь засунуть ложку ей в рот. — Хотите, я ему позвоню, и он будет здесь через пару минут.

Пудинг — светло-коричневый и ароматный, под холодной темно-коричневой корочкой.

— Но я не могу, — говорит она. — Я себя чувствую виноватой, мне будет стыдно. Я даже не знаю, как он это воспримет.

Она говорит:

— Может быть, ему лучше не знать.

— Тогда расскажите мне, — говорю я. — Снимите с себя этот груз. — Я обещаю, что ничего не скажу Виктору, пока она не даст разрешение.

Она смотрит на меня, прищурившись. Морщины у рта — все коричневые от шоколадного пудинга. Она говорит:

— Но откуда я знаю, можно ли вам доверять. Я даже толком не знаю, кто вы.

Я улыбаюсь и говорю:

— Разумеется, мне можно доверять.

И сую ложку ей в рот. Она не глотает. Коричневый пудинг так и остается на языке. Но это все-таки лучше, чем зонд для искусственного кормления. Ну ладно, не лучше. Дешевле.

Я убираю пульт от телевизора в сторону, так чтобы она до него не дотянулась, и говорю:

— Глотайте.

Я говорю ей:

— Мне можно доверять.

Я говорю:

— Я — отец Виктора.

Она таращит на меня свои белесые глаза, а все остальное ее лицо — кожа в морщинах и пятнах — как будто сжимается и стекает под ворот ночной рубашки. Она быстро крестится высохшей желтой рукой, и у нее отвисает челюсть.

— Так это ты… ты вернулся, — говорит она. — О благословенный Отец Небесный. Прости меня. Пожалуйста.

Глава 11

Денни снова в колодках, на этот раз — за то, что пришел на работу с печатью на тыльной стороне ладони. Разовый пропуск в какой-то там ночной клуб.

Я говорю ему:

— Друг.

Я говорю:

— Это вообще жуть какая-то.

Денни кладет руки в специальные углубления, чтобы я их запер. Его рубашка плотно заправлена в брюки. Он уже знает, что надо немного согнуть колени, чтобы не напрягать спину. Перед тем как садиться в колодки, он не забыл сходить в туалет. Денни у нас уже стал экспертом по части того, как принимать наказание. В нашей дивной колонии Дансборо мазохизм — ценный профессиональный навык.

Собственно, как и во многих других компаниях.

Вчера в больнице Святого Антония, рассказываю я Денни, все было так же, как в том старом фильме про парня и про его портрет, когда парень жил в свое удовольствие, веселился по-всякому и прожил сто лет, но с виду совсем не менялся. Оставался таким же молодым. А вот портрет, наоборот, старел. На нем проступали следы бурной жизни, вечных пьянок-гулянок; и нос у портрета прогнил от сифилиса и триппера.

Все пациентки в больнице Святого Антония — все мурлыкают, прикрыв глаза. Все улыбаются. Все добродетельны и довольны.

Кроме меня. Я — их портрет.

— Поздравь меня, друг, — говорит Денни. — Я уже месяц как «трезвенник». Это все из-за того, что я постоянно сижу в колодках. Месяц, прикинь. Я такого не помню с тринадцати лет.

Мамина соседка по комнате, говорю я ему, миссис Новак, теперь наконец-то довольна — теперь, когда я признался, что это я украл ее изобретение зубной пасты.

Еще одна старая дама счастлива, как попугай — теперь, когда я признался, что это я каждую ночь писаю ей в постель.

Да, сказал я им всем. Это я. Я. Я сжег ваш дом. Я разбомбил вашу деревню. Я депортировал вашу сестру. Я продал вам совершенно негодный автомобиль в 1968-м. Да, это я убил вашу собаку.

Так что давайте забудем о том, что было, и будем жить дальше.

Я им сказал: валите все на меня. Вставляйте мне скопом — я буду мягкой пассивной задницей. Я приму на себя всю вину.

И теперь, когда они все на меня свалили, они все довольны и счастливы. Все улыбаются и мурлыкают. Смеются, глядя в потолок, гладят меня по рукам и говорят мне, что все нормально, что они меня прощают. Они хорошо кушают и прибавляют в весе. Весь этот курятник кудахчет вокруг меня, и эта высокая медсестра — не знаю, как ее зовут, — проходя мимо, говорит мне:

— Да вы у нас мистер Сама Популярность.

Денни шмыгает носом.

— Платок надо? — говорю я.

Самое неприятное, что на маму все это не действует. Как бы я ни старался, разыгрывая из себя Гамельнского Крысолова и принимая на себя все грехи мира; сколько бы я ни впитал в себя чужой вины и чужих ошибок, мама все равно не верит, что я — это я, Виктор Манчини. Так что она не выдаст мне свою тайну. Для этого нужно, наверное, что-нибудь вроде зонда для искусственного кормления.

— Воздержание — это само по себе нормально, — говорит Денни, — но когда-нибудь я собираюсь жить так, чтобы делать что-то хорошее, а не просто не делать плохого. Понимаешь?

И что еще хуже, говорю я ему, я уже думаю, как обратить свою новую популярность себе на пользу — в смысле затащить ту высокую медсестру в кладовку и там отпялить ее по-быстрому… или склонить на минет. Она считает тебя заботливым добрым парнем, который проявляет терпение по отношению к безнадежно больным старикам — а это, как говорится, уже полдела. В общем, я уже скоро ее оприходую.

Смотри также: Карен, дипломированная медсестра.

Смотри также: Нанетт, дипломированная медсестра.

Смотри также: Джолина, дипломированная медсестра.

Но с кем бы я ни был, я всегда думаю о другой женщине. Об этой докторше. Пейдж, как ее там. Маршалл.

С кем бы я ни был, кому бы я ни вставлял, мне приходится думать о больших гниющих животных, скажем, о енотах, сбитых машинами на шоссе, как их раздувает от газов, когда они лежат мертвые на дороге под ярким слепящим солнцем. В противном случае я сразу кончу. Вот как она меня возбуждает — эта доктор Маршалл.

Забавно, правда: женщины, которые рядом, — о них ты не думаешь. Зато ты не можешь забыть тех женщин, которых ты потерял или которых еще не имел.

— Просто моя зависимость очень сильная, — говорит Денни, — и я боюсь, что сорвусь без этих колодок. Понимаешь, мне хочется, чтобы моя жизнь заключалась не только в том, чтобы не дрочить.

Другие женщины, говорю я, любые другие — легко представить, как ты их пялишь. В ее спортивной машине, на заднем сиденье. Или когда она наклонится в ванной, чтобы заткнуть ванну затычкой. В любой момент ее жизни. Легко.

Но с доктором Пейдж Маршалл — все по-другому. Ей просто так не впендюришь. Даже в воображении. Она как бы выше всего этого.

Какие-то хищные птицы кружат в вышине. По птичьему времени получается, что сейчас где-то около двух. Порыв ветра хватает полы Денниного сюртука и швыряет их ему на плечи. Я их поправляю.

— Иногда, — говорит Денни и шмыгает носом, — мне даже хочется, чтобы меня побили и наказали. Ну хорошо, пусть нет Бога, но ведь должно же быть что-то, что ты уважаешь. Я не хочу быть центром своей вселенной.

Поскольку Денни будет сидеть в колодках до вечера, мне придется рубить дрова одному. Потом мне еще надо молоть кукурузу. Солить свинину. Перебирать яйца. Разливать по кувшинам готовые сливки. Кормить свиней. Я и не думал, что жизнь в восемнадцатом веке была такой хлопотной. Денни вечно сидит в колодках, и всю работу приходится делать мне. Одному. Я говорю его согбенной спине, что он мог бы — хотя бы — как-нибудь зайти к моей маме и притвориться, что он — это я. Чтобы выслушать ее исповедь.

Денни вздыхает, глядя в землю. С высоты в двести футов хищная птица роняет ему на спину здоровенную плюшку белого помета.

И Денни говорит:

— Мне нужна некая миссия, друг. Понимаешь?

И я говорю:

— Вот и сделай доброе дело. Помоги старой женщине.

И Денни говорит:

— Как продвигается твоя четвертая ступень? — Он говорит: — Слушай, друг. У меня бок зачесался. Может, почешешь?

И я чешу, стараясь не вляпаться в птичкину плюшку.

Глава 12

В телефонном справочнике все больше и больше строчек, зачеркнутых красным фломастером. Все больше и больше вычеркнутых ресторанов. Это места, где я чуть не умер. Итальянские рестораны. Мексиканские. Китайские. На самом деле с каждым днем у меня все меньше и меньше выбора, куда пойти покушать, чтобы заодно — может быть — заработать денег. И обманом заставить кого-нибудь полюбить меня.

Всегдашний вопрос: Чем тебе хочется подавиться сегодня?

Французская кухня. Индийская. Забытая кухня майя.

Дом, где я сейчас живу, старый мамин дом, похож на пыльный запутанный склад антикварной лавки. Он так захламлен и заставлен, что приходится пробираться по комнатам бочком — по проходам, изогнутым наподобие египетских иероглифов. Тяжелая резная мебель, длинные обеденные столы, кресла, комоды и сундуки — все покрыто какой-то густой полировкой, как будто всю мебель полили сиропом. Полировка давно почернела и вся потрескалась — за миллион лет до Рождества Христова. Диваны затянуты пуленепробиваемыми гобеленами, на которые страшно прилечь в голом виде.

Каждый вечер, когда я прихожу с работы, первым делом я разбираю почту. Открытки с днем рождения. Чеки. Бумаги разложены на необъятном обеденном столе. Передо мной лежит бланк на взнос дополнительной суммы на текущий счет. Сегодня улов небогатый — всего один чек. На какие-то вшивые сорок баксов. Но все равно надо будет написать благодарственное письмо. Все равно надо будет унизиться.

Не то чтобы я неблагодарная скотина, но если пятьдесят баксов — это все, что вы можете мне отстегнуть, тогда в следующий раз дайте мне умереть спокойно. Договорились? Или лучше постойте в сторонке, и пусть меня спасает кто-нибудь богатый и щедрый.

Конечно, я ничего этого не пишу в благодарственной записке, и тем не менее.

В доме, где я сейчас живу, в старом мамином доме, вся эта старая мебель, диваны, часы и картины — это ее «приданое» из Старого Света. Из Италии. Мама приехала сюда, чтобы поступить в колледж, а потом у нее появился я, и она так и осталась в Америке.

Она не похожа на итальянку. Она бреет подмышки, и от нее не пахнет чесноком. Она приехала сюда, чтобы выучиться на врача. Поступить в медицинский колледж где-то в Айове. На самом деле, иммигранты — они больше американцы, чем настоящие американцы, которые здесь родились.

На самом деле это ее вид на жительство.

Я просматриваю телефонный справочник. Выбираю очередной ресторан. Хороший, дорогой ресторан. Если тебе нужны деньги, за ними надо идти туда, где они точно есть. Не стоит давиться куриными палочками в какой-нибудь забегаловке.

Богатые люди в дорогом французском ресторане — им тоже хочется быть героями.

У меня дифференцированный подход.

Мой вам совет: прежде всего надо определиться с сегментом рынка.

В телефонном справочнике еще остались неохваченные места. Рыбные рестораны. Монгольские гриль-бары.