Сегодняшний чек мне прислала женщина, которая спасла мою жизнь на каком-то там «шведском столе» в прошлом апреле. В недорогом ресторане, где платишь только за вход и ешь, сколько влезет. О чем я думал?! Давиться до полусмерти в дешевых местах — это неправильная экономия. Я все записываю в специальную тетрадку: кто меня спас, где, когда — и сколько он на меня потратил на текущий момент. Сегодняшний донор — Бренда Манро. Так она подписалась внизу на открытке. С любовью.

«Надеюсь, что это поможет», — написала она на обратной стороне чека.

Бренда Манро, Бренда Манро. Я честно пытаюсь вспомнить ее лицо, но у меня ничего не выходит. Всех не упомнишь. Я уже столько раз почти умирал, что в голове все перепуталось. Наверное, нужно вести более подробные записи. Хотя бы — цвет глаз, цвет волос. Но я и так уже утопаю в бумагах и писанине.

В прошлом месяце я писал в своем благодарственном письме, что сейчас мне приходится экономить на всем, чтобы заплатить за… за что, я уже и не помню.

Обычно мне надо выплачивать по закладной на дом или срочно идти к зубному. Расплатиться с молочником или нотариусом. Я уже и не читаю того, что пишу, — когда ты разослал несколько сотен копий одного и того же письма, начинаешь писать просто на автомате.

Такая вот доморощенная версия благотворительных акций в пользу больных или бездомных детишек. Когда за цену одной чашки кофе ты можешь спасти жизнь какому-нибудь ребенку. Стать ему как бы крестным отцом — заочно. Только я пошел дальше. Разового спасения недостаточно. Чтобы спасти человека по-настоящему, его надо спасать снова и снова. Это не сказка, это реальная жизнь, которая не заканчивается на «стали жить-поживать да добра наживать».

То же самое у врачей. Ты можешь спасти сотни жизней, но однажды настанет день, когда ты не сможешь спасти чью-то жизнь. Таков принцип Питера[8] в медицине.

Люди, которые посылают мне деньги, — это их взносы за героизм.

Мне еще есть чем давиться. Марокканская кухня. Сицилийская.

Каждый вечер.

Когда я родился, мама решила остаться в Штатах. Тогда у нее еще не было этого дома. Здесь она поселилась после последнего выхода из тюрьмы, когда ее посадили за угон школьного автобуса. Угон автотранспортного средства и киднепинг. Когда я был маленьким, у нас не было ни этого дома, ни этой мебели. Все, что есть в этом доме, родители мамы прислали ей из Италии. Я так думаю. Насколько я знаю маму, она не могла бы все это купить или выиграть в какой-нибудь телевикторине.

Однажды — только однажды — я спросил у нее про ее семью, про моих бабушку с дедушкой из Италии.

И она мне сказала, я это хорошо помню:

— Они про тебя ничего не знают, и тебе про них знать не надо.

И если они ничего не знают про ребенка их дочери, можно с уверенностью предположить, что они ничего не знают и про ее похождения — про ее осуждение по статье «уголовно наказуемая непристойность», по статье «покушение на убийство», по статье «умышленное нанесение ущерба», по статье «домогательство к животным». Можно с уверенностью предположить, что они такие же малахольные. Достаточно только взглянуть на их мебель. Тяжелый случай психического расстройства.

Я листаю телефонный справочник.

Вот жестокая правда жизни: я плачу три штуки в месяц за мамино пребывание в больнице Святого Антония. Пятидесяти баксов в больнице Святого Антония хватит лишь на оплату одной смены подгузника.

Одному богу известно, сколько раз мне придется почти умереть, чтобы оплатить зонд искусственного кормления.

Вот жестокая правда жизни: на данный момент в моей книге героев — чуть больше трехсот человек, но я все равно не набираю трех тысяч в месяц. Плюс к тому каждый вечер — счет в ресторане. Плюс — чаевые. Накладные расходы меня убивают.

Тут все работает по принципу пирамиды: постоянно приходится вербовать людей — тех, кто будет внизу. По тому же принципу, на котором построена служба социального обеспечения: хорошие, добрые люди платят за кого-то другого. Эти добрые самаритяне — моя личная служба социального обеспечения меня, любимого.

«Схема Понзи»[9] — не совсем верная фраза, но это первое, что приходит на ум.

Вот печальная правда: до сих пор, каждый вечер мне приходится искать в телефонном справочнике подходящее место, чтобы почти умереть.

Вот такой Телетон Виктора Манчини.

То, чем я занимаюсь, — ничем не хуже того, что делает правительство. Только люди, которые вносят деньги в фонд Виктора Манчини, делают это вполне добровольно и по собственному желанию. Они вносят деньги и гордятся собой. И хвалятся перед знакомыми и друзьями.

Это очень простая афера. На вершине — всегда только я, а остальные — всегда внизу. Добрые, щедрые люди.

Но ведь я трачу их деньги вовсе не на наркотики и не на азартные игры. И я даже не помню, когда я в последний раз нормально поужинал. Я просто не успеваю съесть все. Потому что мне надо работать. Давиться и задыхаться. Меня обязательно кто-то спасет, но это еще не гарантия, что он потом будет слать мне деньги. Есть люди, которым это вообще не приходит в голову. И даже самые щедрые из инвесторов со временем перестают слать чеки.

Слезная сцена — когда я рыдаю в объятиях своего спасителя, — с каждым разом мне все легче и легче выжимать из себя слезу. Но зато мне теперь все труднее остановиться.

Еще не зачеркнуты в телефонном справочнике. Рестораны-фондю. Тайская кухня. Греческая. Эфиопская. Кубинская. Есть еще тысяча мест, где я пока не умирал.

Для того чтобы денежные поступления увеличивались, надо «делать» по два-три героя за вечер. Иногда для того, чтобы нормально поесть, приходится заходить в три-четыре места. За вечер.

Я — артист перфоманса в обеденном театре, даю по три концерта за вечер. Леди и джентльмены, мне нужен помощник из зрителей.

— Большое спасибо, но нет, обойдемся без вас, — мысленно обращаюсь я к мертвым родственникам. — Я сам создаю свою собственную семью.

Рыба. Мясо. Вегетарианская кухня. Сегодня вечером, как и в любой другой вечер, самое лучшее — просто закрыть глаза.

Ткнуть наугад пальцем в раскрытый справочник.

Выходите на сцену и становитесь героями, леди и джентльмены. Выходите на сцену и спасайте мне жизнь.

Тыкаешь наугад пальцем в раскрытый справочник.

Пусть за тебя все решает судьба.

Глава 13

Жарко. Денни снимает куртку и свитер. Стягивает через голову рубашку, даже не расстегнув рукава и воротничок, — и застревает головой и руками в красной клетчатой фланели. Футболка слегка задирается, пока он пытается выбраться из рубашки. На его впалом животе — какая-то непонятная сыпь. Вокруг сосков растут длинные черные волоски. Соски — все в мелких трещинках и как будто воспалены.

— Друг, — говорит Денни, все еще сражаясь с рубашкой. — Запаришься, пока все снимешь. Чего здесь так жарко?

Потому что это больница. Для тяжелых больных.

Над поясом джинсов видна резинка его дешевых трусов. На резинке — какие-то ржавые подтеки. Из-под нее выбиваются черные волоски. На футболке под мышками — желтоватые пятна засохшего пота.

Девушка за стойкой регистратуры наблюдает за нами, сморщив нос.

Я пытаюсь одернуть его футболку. Пупок Денни забит какой-то пылью. На работе, в раздевалке, я видел, как Денни снимает штаны и трусы — он снимает их вместе, трусы и джинсы, выворачивая их наизнанку. Я так делал, когда был маленьким.

И Денни говорит, все еще не выбравшись из рубашки:

— Друг, помоги мне, а? Там где-то пуговица… ее, наверное, надо расстегнуть.

Девушка за стойкой регистратуры выразительно смотрит на меня. Она держит в руках телефонную трубку, но пока ждет.

На полу перед Денни — ворох одежды. Наконец он выбирается из рубашки и остается в одной заскорузлой футболке и джинсах с грязными пятнами на коленях. Шнурки на его теннисных туфлях завязаны намертво, дырочки под шнурки плотно забиты слежавшейся грязью.

Здесь действительно сильно топят — градусов под сто,[10] потому что у большинства пациентов плохая циркуляция крови, объясняю я Денни. Здесь лежат в основном старики.

Пахнет чистотой — то есть моющими средствами и ароматными освежителями. Я уже знаю: хвойный запах скрывает вонь от фекалий. Лимонный запах скрывает блевотину. Запах роз — мочу. Одно посещение больницы Святого Антония — и тебе уже никогда не захочется нюхать розы.

В вестибюле стоят диваны и искусственные растения в горшках. Но все украшения интерьера истощаются сразу за дверью с автоматическими замками.

Денни говорит девушке за стойкой регистратуры:

— Ничего, если я здесь все оставлю? — Он имеет в виду ворох одежды, сброшенной прямо на пол. Он говорит: — Я Виктор Манчини. — Он косится на меня. — И я пришел повидаться с мамой.

И я говорю Денни:

— Слушай, она не дебилка. — А девушке за стойкой регистратуры я говорю: — Я Виктор Манчини. Я пришел к маме, ее зовут Ида Манчини. Она в палате 158.

Девушка за стойкой регистратуры нажимает кнопку на телефоне и говорит в трубку:

— Сестра Ремингтон. Сестра Ремингтон, пройдите, пожалуйста, в регистратуру. — Ее голос отдается гулким эхом от высокого потолка.

Интересно, а эта сестра Ремингтон — она, вообще, существует?

Или может быть, эта девушка думает, что Денни — просто очередной агрессивный хронический раздевальщик.

Денни пинками запихивает одежду под кресло.

К стойке регистратуры подходит дородный мужик. Одной рукой он поддерживает нагрудный карман, набитый шариковыми ручками. Вторая рука — на поясе. На кобуре с перечным баллончиком. Тут же, на поясе, — массивная связка ключей. Он говорит, обращаясь к девушке за стойкой регистратуры:

— Какие проблемы?

И Денни говорит:

— А где тут сортир? Ну, для штатских.

Проблема — Денни.

Он пришел, чтобы выслушать исповедь моей мамы. У меня такой план: я проведу его к ней и представлю как Виктора Манчини.

Она расскажет ему свою тайну, и тогда я узнаю, кто я на самом деле. И маме станет спокойнее. Может быть, она начнет есть. Наберет вес. И мне уже не придется тратиться на зонд для искусственного кормления. И она не умрет.

Когда Денни возвращается из сортира, охранник провожает нас в «жилую» часть больницы. Денни говорит:

— Представляешь, сортир у них не запирается. Я только сажусь на толчок, и тут ко мне вламывается какая-то старушенция.

Я говорю: и чего — она секса хотела?

И Денни говорит:

— Издеваешься?

Мы проходим по коридору, охранник отпирает и запирает двери. Связка ключей прыгает у него на поясе и звенит. Он такой толстый — у него даже на шее валики жира.

— А твоя мама, — говорит Денни, — вы с ней похожи?

— Может быть, — говорю. — Только она, ну, знаешь…

И Денни говорит:

— Только она вся усохла и мозги у нее не в порядке, да?

И я говорю:

— Замолчи. — Я говорю: — Ладно, она была плохой матерью, но другой у меня нет.

— Прости, дружище, — говорит Денни. — Но разве она не заметит, что я — это не ты?

Здесь, в больнице Святого Антония, шторы на окнах задергивают задолго до темноты. Потому что если пациенты увидят свое отражение в стекле, они могут подумать, что кто-то заглядывает к ним в окно. Это называется «закатный психоз». Когда старые люди бесятся на закате.

Большинство из здешних пациентов можно усадить перед зеркалом, и они будут думать, что это такая специальная передача про старых больных людей, и будут сидеть и смотреть — часами.

Проблема в том, что когда я Виктор, мама не хочет со мной разговаривать, и она ничего мне не скажет, когда я ее адвокат. Моя единственная надежда быть ее адвокатом, когда Денни будет мной. Я ее вызову на разговор. Денни ее выслушает. Может, тогда она заговорит.

Будем считать, что это такая гештальт-терапия.[11]

По дороге охранник спрашивает у меня, не я ли тот парень, который изнасиловал собачку миссис Филд.

Нет, говорю, не я. Это давняя история. Меня тогда еще и на свете не было.

Мама сидит в комнате отдыха. На столе перед ней — разбросанные кусочки картинки-головоломки. Но коробки с картинкой нет, и поэтому трудно понять, как это должно смотреться в собранном виде. Это может быть что угодно.

Денни говорит:

— Это она? — Он говорит. — Друг, вы совсем не похожи.

Мама пытается как-то соединить разрозненные кусочки. Некоторые фрагменты картинки лежат вверх ногами, так что виден лишь серый картон.

— Послушайте, — говорит Денни. Он берет стул и садится на него верхом, лицом к столу. — Сначала надо собрать все кусочки с ровными краями. Которые по краю картинки идут. Тогда потом будет проще.

Мама смотрит на Денни. На его потрескавшиеся губы, бритую черепушку, на дырки на швах футболки.

— Доброе утро, миссис Манчини, — говорю я. — Я вижу, Виктор, ваш сын, пришел вас навестить. Вот он, — говорю я, кивая на Денни. — Кажется, вы хотели сказать ему что-то важное?

— Ага, — говорит Денни, кивая головой. — Я Виктор. — Он отбирает из общей кучи все кусочки с ровными краями. — А это синее — это что: небо или вода?

У мамы в глазах блестят слезы.

— Виктор? — говорит она.

Она откашливается, прочищая горло. Смотрит на Денни и говорит:

— Ты пришел.

Денни продолжает сосредоточенно разбирать кусочки головоломки, отодвигая в сторонку те, которые с ровными краями. На его бритом черепе остались мелкие катышки красного пуха от фланелевой рубашки.

И мама тянется через стол и берет Денни за руку своей старой иссохшей рукой.

— Я так рада, что ты пришел, — говорит она. — Как ты живешь? Я так давно тебя не видела. — Одинокая слезинка стекает по морщинам на щеке к уголку рта.