— Господи, — говорит Денни и убирает руку. — Миссис Манчини, у вас руки прямо ледяные.

И мама говорит:

— Прости.

Пахнет какой-то общепитовской едой, то ли тушеной капустой, то ли пригорелой фасолью.

Я просто стою и молчу.

Денни собирает один уголок картинки. Он говорит, обращаясь ко мне:

— А когда ты меня познакомишь с этой прелестной докторшей?

И мама говорит:

— Ты ведь еще не уходишь? — Она смотрит на Денни. Ее глаза влажны от слез, брови сходятся на переносице. Она говорит: — Я так по тебе скучала.

И Денни говорит:

— Во, один угол есть!

Мама тянется через стол и снимает катышек красного пуха с макушки Денни.

И я говорю:

— Прошу прощения, миссис Манчини, но вы, кажется, собирались сказать что-то важное вашему сыну?

Мама смотрит на меня, потом — на Денни.

— Можешь побыть еще, Виктор? — говорит она. — Нам надо поговорить. Мне надо столько всего тебе рассказать.

— Ну так рассказывайте, — говорю я.

Денни говорит:

— Кажется, это глаз. — Он говорит: — Это что, чей-то портрет?

Мама протягивает мне дрожащую руку и говорит:

— Фред, нам с сыном надо поговорить. Это семейное дело. Вы пока где-нибудь погуляйте. Телевизор посмотрите.

И я говорю:

— Но…

Но мама меня прерывает:

— Идите.

Денни говорит:

— Вот еще один угол. — Он отбирает все чисто-синие кусочки и откладывает их в сторонку. Они все одной формы — как бы оплавленные кресты. Расплывшаяся свастика.

Мама говорит, не глядя на меня:

— Может быть, вы пока делом займетесь. Еще кого-нибудь защитите. — Она смотрит на Денни и говорит: — Виктор вас позовет, когда мы закончим.

Я выхожу в коридор. Она провожает меня глазами. Потом что-то говорит Денни, но мне не слышно, что именно. Она тянется через стол дрожащей рукой и прикасается к бритому черепу Денни, отливающему синевой. Рукав маминой пижамы слегка задирается. Кожа у нее на запястье жилистая и светло-коричневая, как шейка вареной индейки.

Денни отстраняется от ее руки, не поднимая глаз от картинки-головоломки.

Я чувствую запах мокрых подгузников и слышу голос. Скрипучий старческий голос у меня за спиной:

— Это ты бросил в лужу мой букварь. Во втором классе.

Не отрывая взгляда от мамы, пытаясь читать по губам, я говорю:

— Да, наверное.

— Хотя бы честно признался, — говорит старческий голос. Высохшая старческая рука, похожая на сморщенный гриб, легонько касается моей руки. — Пойдем со мной, — говорит старушка. — Доктор Маршалл хочет с тобой поговорить.

Я смотрю на старушку. На ней — красная клетчатая рубашка Денни.

Глава 14

Пейдж Маршал запрокидывает голову и указывает на высокий бежевый свод:

— Раньше там были ангелы, — говорит она. — Очень красивые ангелы. С голубыми крыльями и золотыми нимбами. Причем это была настоящая позолота.

Старушка привела меня в часовню при больнице Святого Антония. То есть это когда-то была часовня — когда здесь был монастырь. А теперь это просто большая пустая комната. Одна стена представляет собой здоровенный витраж, раскрашенный всеми оттенками золотого. На стене напротив — огромное деревянное распятие, и ничего больше. Пейдж Маршалл стоит точно посередине между распятием и золотым витражом. Ее белый халат тоже кажется золотым. Черные волосы собраны в пучок на затылке. Очки в черной оправе. Она вся — черная и золотая.

— Согласно одному из декретов Второго Ватиканского Собора, — говорит она, — церковные фрески закрасили. Убрали почти все статуи. Все символы веры. Их просто убрали.

Она смотрит на меня.

Старушка ушла. Дверь часовни тихонько закрылась у меня за спиной.

— Странно, — говорит Пейдж, — если мы чего-то не понимаем, нас это бесит. Если мы не в состоянии что-то понять или объяснить, мы это отрицаем.

Она говорит:

— Я придумала, как спасти вашу маму. — Она говорит: — Но вы, может быть, не одобрите этот способ.

Пейдж Маршал начинает расстегивать свой халат.

— Может быть, вы сочтете его отвратительным, — говорит она.

Она распахивает халат.

Под халатом она абсолютно голая. У нее белая кожа — везде. Точно такая же, как за ушами. Она вся голая, белая — и стоит в трех шагах от меня. Так близко. Она сбрасывает халат с плеч, так что теперь он держится лишь на локтях. Руки пока еще в рукавах.

Этот тугой и пушистый сумрак. Все на свете отдашь, лишь бы туда забраться.

— Но по-другому — никак, — говорит она.

Она делает шаг ко мне. Она так и не сняла очки. На ногах у нее — белые туфли, только здесь они кажутся золотыми.

Я был прав насчет ее ушей. Сходство действительно поразительное. Еще одно отверстие на теле, скрытое нежными складками кожи. В обрамлении мягких волос.

— Если вы любите свою маму, — говорит она, — если вы хотите, чтобы она жила, мы должны это сделать.

Как?

— Сейчас самое время, — говорит она. — У меня такая густая слизь, что в ней ложка стоит.

Здесь?

— Я не смогу с вами встретиться где-то еще, — говорит она.

У нее нет обручального кольца. Я спрашиваю: вы замужем?

— А для вас это принципиально? — спрашивает она. Она совсем-совсем близко. Протяни только руку. Тонкая талия, мягкий изгиб бедер. Темные соски. И горячее потайное местечко — протяни только руку.

Я говорю:

— Нет, не принципиально.

Она расстегивает на мне рубашку. Потом запускает обе руки мне под рубашку и сбрасывает ее с плеч, так что теперь она держится лишь на локтях. Мои руки пока еще в рукавах.

— Просто чтобы вы знали, — говорю я, — поскольку вы — врач, и все такое. — Я говорю: — Я — секс-зависимый и сейчас прохожу курс лечения.

Она расстегивает ремень у меня на брюках. Она говорит:

— Тогда просто делайте то, что для вас естественно.

От нее пахнет не розами, не лимоном, не хвоей. От нее пахнет даже не кожей.

От нее пахнет интимной влагой.

— Вы не понимаете, — говорю я. — Я уже почти двое суток воздерживаюсь.

В золотом свете она кажется такой теплой. Но у меня все равно такое ощущение, что, если я сейчас ее поцелую, мои губы примерзнут — как к металлу на морозе. Чтобы слегка успокоиться, я думаю про раковую опухоль. Про импетиго,[12] вызванное бактериальным заражением кожи. Про язву роговицы.

Она шепчет мне на ухо:

— Это просто замечательно. У вас есть сила воли. Но может быть, вы прервете на день курс лечения, а завтра продолжите…

Она стягивает с меня брюки. Она говорит:

— Мне нужно, чтобы вы в меня поверили, — и обнимает меня.

Ее руки — гладкие и прохладные.

Глава 15

Если вы находитесь в холле большого отеля и вдруг в динамиках начинает играть «Вальс Голубого Дуная», бегите на улицу. Не раздумывая. Бросайте все и бегите.

Сейчас никто ничего не говорит прямо.

Все зашифровано.

Если вы находитесь в больнице и по радио вдруг объявляют, что сестру Фламинго просят пройти в онкологическое отделение, не ходите туда. Не надо. Никакой сестры Фламинго не существует. И доктора Блейза тоже не существует.

«Вальс Голубого Дуная» в отеле означает, что начинается полная эвакуация здания.

Сестра Фламинго в большинстве больниц означает пожар. Доктор Блейз означает пожар. Доктор Грин — самоубийство. Доктор Блу — кто-то из пациентов умер.

Обо всем этом маленький глупенький мальчик узнал от мамы.

У нее уже тогда начинались проблемы с головой.

Однажды, когда он сидел на уроке в школе, в класс заглянула девушка из школьного секретариата и сказала ему, что звонил зубной врач и сказал, что сегодня не сможет его принять. Через минуту он поднял руку и сказал, что ему надо выйти в уборную. Он не записывался на сегодня к зубному врачу. Да, кто-то позвонил в школу и представился работником стоматологической поликлиники, но это был просто новый закодированный сигнал. Он вышел на улицу через столовую, и там его ждала мама. В золотистой машине.

Это было, когда мама вернулась за ним во второй раз.

Она опустила стекло и сказала:

— Ты знаешь, почему мама на этот раз попала в тюрьму?

— Потому что поменяла местами бутылочки с краской? — сказал он.

Смотри также: злоумышленное причинение вреда имуществу.

Смотри также: угроза физическим насилием.

Она открывает ему пассажирскую дверцу. Она говорит и говорит. И будет так говорить — не умолкая — на протяжении нескольких дней.

Если ты сидишь в «Хард-рок кафе», говорит она, и по радио вдруг объявляют, что «Элвис покинул помещение», это значит, что всем официантам надо срочно собраться на кухне, где им скажут, каких блюд больше нет в меню.

Когда людям не хочется говорить правду, они изобретают всякие тайные шифры.

В театре на Бродвее объявление «Элвис покинул помещение» означает пожар.

В большом магазине, когда объявляют, что мистера Кэша просят подойти к кассе, это значит, что кассир вызывает охранника. Когда объявляют, что миссис Фрей ждет своего мужа в отделе женской одежды, это значит, что в том отделе замечен вор. Иногда вместо миссис Фрей называют Шейлу. «Шейла, пройдите в такой-то отдел» означает, что в таком-то отделе замечен вор. Мистер Кэш, Шейла и сестра Фламинго — это всегда означает плохие новости.

Мама выключает мотор и сидит, вцепившись одной рукой в руль. Свободной рукой она щелкает пальцами — чтобы мальчик ей повторял про тайные коды. У нее в носу — корка запекшейся крови. Весь пол в машине усыпан бумажными салфетками, испачканными в крови. Даже на приборной доске — засохшая кровь. И еще — на лобовом стекле. Это мама чихнула.

— В школе вас этому не научат. В школе вообще не учат ничему полезному, — говорит мама. — А это когда-нибудь спасет тебе жизнь.