Проблема в том, что здесь, в больнице Святого Антония, у каждой из пациенток есть ко мне свои претензии. Тут есть одна высохшая старушенция, которая убеждена, что я взял у нее взаймы пятьсот долларов и до сих пор не отдал. Другая старая перечница называет меня дьяволом.

— И ты сделал мне больно, — говорит Ева.

Когда я сюда прихожу, вина за все преступления в мировой истории валится на меня. Так и хочется заорать в их беззубые сморщенные физиономии. Да, это я похитил ребенка Линдберга.

Это я потопил «Титаник».

Это я убил Кеннеди.

Это я начал Вторую мировую войну. Я изобрел атомную бомбу.

Вирус СПИДа? Прошу прощения, моих рук дело.

Лучший способ справляться с такими, как Ева, — переключить их внимание на что-то другое. Надо их как-то отвлечь: заговорить о погоде, или о том, что сегодня было на обед, или о том, как им идет эта прическа.

Можно предположить, что именно так мужчины, которые знали Еву, справлялись с ее враждебностью. Отвлекали ее. Не пытались ничего доказать. Избегали любых конфронтаций. Уходили и не возвращались.

Большинство людей именно так и живут. Смотрят телевизор. Курят дурь. Накачиваются лекарствами. Отвлекают себя всеми возможными способами. Отрекаются. Уходят.

Она вся подается вперед, палец, направленный на меня, дрожит.

Да ебись все конем.

Ей жить-то осталось — всего ничего.

И я говорю:

— Да, Ева. Я тебя пялил при всяком удобном случае, — говорю я и зеваю. — Только и думал о том, как бы засунуть в тебя свою штуку.

Это называется психодрама. Но с тем же успехом это можно назвать еще одним способом утилизации бабушек.

Она опускает руку и откидывается на спинку своей инвалидной коляски.

— Наконец-то ты это признал, — говорит она.

— Ну да, — говорю я. — Ты, сестренка, такая вся аппетитная, где уж тут устоять.

Она смотрит на темное пятно на линолеуме и говорит:

— Он все же признался. После стольких лет.

Это называется терапия при помощи ролевых игр, но Ева не знает, что все это — понарошку.

Она поднимает глаза и смотрит на меня:

— И тебе не стыдно?

Ну, я так думаю, если Иисус умер за мои грехи, я в состоянии взять на себя пару-тройку чужих грехов. Каждому выпадает возможность побыть козлом отпущения. Принять на себя вину.

Мученичество святого Меня.

Чужие грехи лежат у меня на плечах тяжким грузом.

— Ева, — говорю я. — Сестренка, солнышко, красавица, любовь всей моей жизни, конечно, мне стыдно. Я был такой скотиной, — говорю я и смотрю на часы. — Просто ты так меня возбуждала, что я терял голову.

Как будто мне больше всех надо. Ева таращится на меня своими выпученными гипертиреозными глазами, и одинокая слезинка стекает по ее напудренной сморщенной щеке.

Я смотрю в потолок и говорю:

— Ладно, я сделал больно твоей пи-пи, но это было восемьдесят лет назад. Так что забудь об этом и живи дальше.

Она закрывает лицо руками — своими жуткими руками, похожими на скрюченные древесные корни или на высохшие морковки.

— О Колин, — бормочет она. — О Колин.

Потом она убирает руки, и ее щеки мокры от слез.

— О Колин, — шепчет она. — Я прощаю тебя. — Она роняет голову на грудь, и шмыгает носом, и пытается вытереть слезы краешком своего слюнявчика.

Потом мы просто сидим и молчим. Даже жвачку не пожуешь — нет у меня жвачки. Я снова смотрю на часы. Без двадцати пяти час.

Она вытирает глаза, шмыгает носом и поднимает голову.

— Колин, — говорит она. — Ты меня еще любишь?

Господи, как меня все достало.

Эти психованные старухи.

И кстати, если вам вдруг интересно, я — не чудовище в человеческом облике.

Я себя чувствую героем какой-то дурацкой книжки. Я говорю:

— Да, наверное. Да, Ева, наверное, я тебя до сих пор люблю.

Теперь Ева рыдает, сотрясаясь всем телом.

— Я так рада, так рада, — говорит она, и слезы текут в три ручья, и сопли из носа капают прямо ей на руки.

Она говорит:

— Я так рада, — но по-прежнему плачет, и я чувствую запах пережеванного бифштекса — у нее в туфлях. Запах курицы с грибами — у нее в кармане. И маму все еще не привели из душа, а к часу дня мне надо быть на работе — в восемнадцатом веке.

Сейчас я работаю над четвертой ступенью, но мне все трудней и трудней вспоминать свое прошлое. Теперь оно перемешалось с прошлым других людей. Я даже не могу вспомнить, кто я сегодня — который из адвокатов. Я сосредоточенно изучаю свои ногти. Потом спрашиваю у Евы:

— А доктор Маршалл сегодня здесь? Вы, кстати, не знаете, она замужем или нет?

Я даже не знаю, кто я на самом деле. Не знаю, кто мой отец. Мама, наверное, знает. Но не говорит.

Я спрашиваю у Евы:

— Может, вы где-нибудь в другом месте поплачете?

И вдруг выясняется, что я уже опоздал. В часах поет голубая сойка.

А Ева по-прежнему горько рыдает, раскачиваясь в своей инвалидной коляске. Пластиковый браслет дрожит у нее на руке. Она говорит:

— Я прощаю тебя, Колин. Я прощаю тебя. Я тебя прощаю. О Колин, я прощаю…

Глава 9

После обеда наш маленький глупенький мальчик и его приемная мама поехали за покупками в торговый центр и там услышали объявление. Был конец лета, и им нужно было купить все необходимое к школе. В том году мальчик как раз перешел в пятый класс. И ему нужно было много чего купить к школе. Полосатые рубашки, к примеру. Тогда все уважающие себя пятиклассники ходили в полосатых рубашках. Это было давным-давно. Еще с самой первой приемной мамой.

Полосатые рубашки в вертикальную полоску, как раз объяснял он ей, когда они услышали объявление.

Вот такое:

— Доктор Пол Вард, — произнес голос в динамиках, обращаясь ко всем покупателям в торговом центре, — ваша жена ждет вас в отделе косметики в «Вулворте».

Это было, когда мама вернулась за ним в первый раз.

— Доктор Пол Вард, ваша жена ждет вас в отделе косметики в «Вулворте».

Это был их тайный код.

Так что мальчик соврал и сказал, что ему надо в уборную, а сам пошел в «Вулворт», и там была его мама. Открывала коробки с краской для волос. На ней был желтый парик, и ее лицо в таком обрамлении казалось совсем-совсем крошечным, и от нее так и разило табаком. Она открывала картонные коробки и вытаскивала оттуда темно-коричневые бутылочки с краской для волос. Потом раскладывала их обратно по коробкам — только бутылочки были все перепутаны — и возвращала коробки на полку.

— Симпатичная девочка, — сказала мама, глядя на фотографию на коробке у себя в руках. Она положила в коробку бутылочку из другой коробки. Бутылочки были все одинаковые — из темно-коричневого стекла.

Открывая очередную коробку, мама спросила:

— Как ты считаешь, она симпатичная?

Мальчик был таким глупым, что даже не понял:

— Кто?

— Ты знаешь кто, — сказала мама. — И она совсем молоденькая. Я видела, как вы с ней выбирали одежду. Ты держал ее за руку, так что не ври.

Мальчик был таким глупым, что ему не хватило ума убежать. Ему даже в голову не приходило задуматься, почему мама три месяца просидела в тюрьме, почему ее освободили досрочно и почему его определили к приемным родителям.

И мама спросила, меняя местами бутылочки с краской: светлый блондин — в коробку из-под рыжей краски, черную краску — в коробку из-под светлого блондина:

— Она тебе нравится?

— Кто? Миссис Дженкинс? — говорит мальчик.

Мама поставила обе коробки на полку, даже не закрыв их как следует.

— Так она тебе нравится?

Как будто это поможет, наш маленький нытик и ябеда говорит:

— Она — всего лишь приемная мать.

И, не глядя на мальчика — глядя на фотографию женщины на коробке у себя в руках, — мама сказала:

— Я спросила: она тебе нравится?

К ним подошла светловолосая женщина с магазинной тележкой и взяла с полки коробку с фотографией блондинки, но с какой-то другой краской внутри. Женщина положила коробку к себе в тележку и пошла дальше.

— Она считает себя блондинкой, — сказала мама. — Но надо ломать представления людей о себе.

У мамы это называлось «косметический терроризм».

Маленький мальчик смотрел вслед женщине с тележкой, пока она не отошла совсем далеко — на то расстояние, когда уже ничего не поправишь.

— У тебя есть я, — сказала мама. — И как ты ее называешь, приемную мать?

— Миссис Дженкинс.

— И она тебе нравится? — спросила мама и посмотрела на мальчика. В первый раз за все это время.

И он притворился, что уже все для себя решил, и сказал:

— Нет?

— Ты ее любишь?

— Нет.

— Ты ее ненавидишь?

И этот маленький бесхребетный червяк сказал:

— Да?

И мама сказала:

— Ты все правильно понимаешь. — Она наклонилась к нему и посмотрела прямо в глаза и сказала: — Ты сильно ее ненавидишь, эту миссис Дженкинс?

И наш мелкий засранец сказал:

— Сильно-сильно?

— Сильно-сильно и еще в два раза сильнее, — сказала мама и протянула ему руку. — Пойдем. Нам надо успеть на поезд.

Крепко держа его за руку, она потащила его за собой по проходу — к выходу.