Когда я переписывал последние строки «Ретроспекции», мне явственно представилось будущее Джона Ди, начиная с того момента, которым завершались его записки. Картина была живой и яркой, как мое собственное воспоминание о чем-то, пережитом мной вместе с Джоном Ди. Да нет же, почему «вместе»! Я видел все его глазами, я сам стал Джоном Ди, хотя знаю о нем лишь то, что до сегодняшнего дня прочитал в его записках и дневниках, – вот они лежат на столе, переписанные моей рукой, подумал я и в тот же миг в ужасе осознал: Джон Ди – это я!.. Странное, неопределенное ощущение в затылке, там словно выступило другое лицо, второй лик Януса… Бафомета! Я оцепенел, настороженно улавливая происходившие во мне перемены, не в силах шевельнуться, будто скованный ледяным холодом, омертвевший, а передо мной разыгрывался спектакль, в котором дальнейшая судьба Джона Ди предстала в виде картин и сцен.
Между окном и письменным столом прямо передо мной вырос, словно вдруг явился из воздуха, кто же?..Бартлет Грин! Он – распахнутая на голой груди кожаная куртка, широченные плечи мясника, мощная шея, тяжелая голова со всклокоченными огненно-рыжими волосами, а на лице, пугающе близком, расплылась фамильярная ухмылка…
Я невольно протер глаза, потом, немного оправившись от испуга, еще протер и постарался мыслить трезво, не поддаваясь обману чувств. Но фигура передо мной не исчезла, никаких сомнений: это был Бартлет Грин, он самый!
Вот тут-то и началось самое странное: я был другим, и я был самим собой, я в одно время был и здесь и там, на своем месте и где-то далеко, за пределами бытия, вне своего существа… Я был «я», но и «не я», а другой… я стал Джоном Ди, каким он сам себя знал и помнил, и одновременно Джоном Ди, который существовал в моем живом сознании. Что-то сместилось, а каким образом… выразить это словами не берусь. Да, пожалуй, произошло именно смещение: пространство и время как бы сдвинулись, так бывает, если смотреть, надавив пальцем на глазное яблоко, – видишь предмет смещенным, вроде он настоящий, но в то же время что-то искажено, и непонятно, какой глаз дает истинно верную картину. Но дело не ограничилось зрением – «сместились» все звуки, которые я слышал: насмешливые речи Бартлета Грина раздались совсем близко, в моем кабинете, и в то же время донеслись из глубины веков!
– Не устал еще скитаться, брат Ди? Ох и долгий же ты избрал путь. А мог бы легко и просто получить чего хочешь!
Я – чье-то «я» – хотело ответить, хотело словом разогнать морок. В горле у меня стоял комок, язык прилип к гортани – я отдавал себе полный отчет в своих физических ощущениях, – и вдруг вместо моего голоса зазвучал некий «мысленный» голос, он раздался во мне и в то же время прилетел из далекого прошлого, однако звук его был внятным моему собственному, вполне реальному слуху. Я услышал свой опрометчивый ответ:
– А ты, Бартлет, опять встаешь на моем пути к цели. Видно, не хочешь, чтобы я ее достиг. Хватит, прочь с дороги! Я желаю слиться с моим двойником в зеленом зеркале!
Рыжебородое привидение, а может, и в самом деле воплотившийся Бартлет Грин, казалось, пристально уставился на меня своим слепым бельмом. И вдруг осклабился, вернее, оскалился, а потом сладко зевнул, в точности как хищник из рода кошачьих.
– Из зеленого зеркала, а также из черного камня на тебя приветливо поглядит лик Богини ущербной луны. Сам знаешь, брат Ди, что надобно сей доброй властительнице – копье она разыскивает!
Дыхание у меня перехватило, я ошеломленно уставился на Бартлета. Мощный, неудержимый поток нахлынувших на меня чужих мыслей, страстей, сожалений и страхов мгновенно отступил, все это померкло и рассеялось, как при ударе молнии, – мое сознание, уже погрузившееся в сумеречное полузабытье, некий летаргический сон, пробудилось, озаренное яркой вспышкой: «Липотин! Княжна, острие копья… Требуют отдать копье!»
Мысль промелькнула и исчезла. На меня напала мечтательная задумчивость; поддавшись ей, я словно сам пережил, пусть не наяву, а как бы в полусне, лунную ночь в мортлейкском парке и заклинание суккуба. Рассказ, который я прочел в дневниках Джона Ди, стал зримым действом, заиграл живыми красками, обрел очертания, призрак, который являлся Джону Ди в черном кристалле, а теперь явился мне, королева Елизавета предстала в облике княжны Асии. Бартлет Грин потускнел и скрылся, его место заступили картины моих воспоминаний или фантазий о страсти Джона Ди к демоническому призраку королевы Елизаветы…
Вот что я смог восстановить, возвращаясь к непостижимым событиям вчерашнего вечера. Остальное – за пеленой загадочного тумана… смутно, как во сне.
Итак, наследство Джона Роджера пробудилось к жизни! Я больше не могу играть роль ни к чему не причастного читателя и переписчика. Я причастен, я каким-то образом связан с этими… вещами, бумагами, книгами, амулетами… и с тульским ларцом. А впрочем, нет, ларчик тут ни при чем, он же не относится к вещам покойного кузена. Он перешел ко мне от русского барона… Липотин, вот кто мне его принес, потомок магистра Маски! И он же требует от меня наконечник копья по просьбе княжны!.. Все, все связано! Но чем? Полосами тумана, дымной мглой, которая протянула свою пряжу через века и опутала, заволокла мое сознание?
Да ведь я сам, моя жизнь и все, что меня окружает, уже сориентировано «по меридиану»! Хватит, нужно отдохнуть и хоть немного разобраться, обдумать все это. Мысли в жутком беспорядке, и мне страшно, страшно до дрожи. В голове все плывет, мешается, разум меркнет. Это опасно, да просто глупо! Если я перестану контролировать свое воображение…
Стоит подумать о Липотине, вспомнить его непроницаемую циничную мину, меня бросает в жар, а княжна, эта странная женщина… Я совершенно одинок, мне не на кого рассчитывать, никто не защитит меня от… да, скажу прямо: от диких порождений моей фантазии, от… призраков!
Довольно, надо взять себя в руки.
Пишу вечером.
Все еще не решаюсь наугад извлечь из ящика новую тетрадь. Во-первых, я до сих пор не успокоился после вчерашнего, нервы напряжены, а во-вторых, я радостно взволнован и с нетерпением жду встречи, на которую совершенно не рассчитывал, известие о предстоящем свидании сегодня принесла почта.
Всегда чувствуешь совершенно особенное волнение, если предстоит встреча с другом юности, некогда самым близким, потом на долгие годы пропавшим из виду, но вот друг появился, встреча обещает возвращение прошлого, всего, что было… Всего ли? Нет, конечно, это заблуждение! Несомненно, друг изменился, как и я, и оба мы не помним всего, что было в прошлом. Подобное заблуждение часто ведет к разочарованиям. Лучше не обольщаться надеждами и спокойно ждать приезда Теодора Гэртнера. Сегодня вечером я встречаю его на вокзале, моего друга; когда-то давным-давно, в студенческие годы, он был отчаянным выдумщиком и сорвиголовой, потом окончил химический факультет, отправился на поиски приключений в Чили и стал там всеми уважаемым ученым, к тому же состоятельным человеком. Наверное, он теперь настоящий «американский дядюшка» и наконец решил вернуться домой, чтобы на свой честно сколоченный капиталец спокойно жить в родных краях.
Некстати вышло, что именно сегодня моя экономка, получившая отпуск, уезжает к родным в деревню, она ведет мое хозяйство, обходиться без ее помощи будет трудновато. Но, положа руку на сердце, просить ее остаться нельзя. Целых три года она не брала отпуск! Всегда находилась причина или ей проявить особую добросовестность, или мне – эгоизм, и если в этот раз я попрошу ее остаться, значит, опять из эгоистических соображений… Нет, это уже никуда не годится! Ничего не поделаешь, наберусь терпения и, даст бог, как-нибудь сумею поладить с заместительницей, которая уже договорилась с экономкой и с завтрашнего дня будет хозяйничать в доме. Но хотелось бы знать, как прикажете вести себя с этой заместительницей, если ее надо величать «фрау доктор Фромм»?
Скорей всего, разведенная профессорская жена, оставшаяся без средств к существованию, вынужденная искать место… а виновник семейной драмы, разумеется, муж!.. Хранительница домашнего очага! Добрая, верная хозяюшка!.. Да-да, а потом, чего доброго: «…Ленхен удочку берет и на бережок идет!» – как сказано у Вильгельма Буша[76]. Буду держать ухо востро. Ерунда, это же смешно – такой закоренелый холостяк, как я, да чтобы попался на крючок… не выйдет! Между прочим, зовут ее не Ленхен, а Иоханна. Но, как-никак, нашей новой домоправительнице всего двадцать три года… В общем, лучше поостеречься и смотреть в оба, не дай бог, пошатнется твердыня моей холостяцкой крепости, лучше загодя законопатить все щели и накрепко запереть ворота.
Надеюсь, хотя бы стряпает сносно!
Сегодня я не потревожу архив покойного Джона Роджера. Надо привести в порядок собственные мысли и впечатления вчерашнего вечера.
Вот что мне думается: вести дневник – врожденное, передающееся из поколения в поколение пристрастие всех потомков Джона Ди, унаследовавших его герб. Пожалуй, и я скоро обзаведусь этой привычкой, начну скрупулезно описывать все свои приключения! А еще мне прямо-таки не терпится проникнуть в удивительные тайны моего предка, приподнять завесу над его загадочной жизнью, потому что я чувствую: там, в прошлом, можно найти ключ не только ко всем секретам и перипетиям судьбы Джона Ди, но – самое странное и необычайное! – я уверен, что, добравшись до этого ключа, сумею распутать замысловатые переплетения, которые связали мою жизнь с полной невероятных авантюр жизнью далекого предка. Скорей бы узнать, никаких других желаний и мыслей не осталось, все отошло на задний план, только бы засесть за стол и опять вытащить на свет новую тетрадь с записками Джона Ди, но… ах, вот чего мне хочется – взломать этот тульский серебряный ларчик!..
Да, видно, не на шутку разыгралась фантазия после жуткого напряжения вчера ночью! Как же успокоиться, как урезонить разгулявшееся воображение? Не вижу другого пути – надо очень точно и строго по порядку описать все, что произошло.
Итак, вчера вечером, ровно в шесть часов, на Северном вокзале я ждал прибытия скорого поезда, которым должен был приехать мой друг доктор Гэртнер, как он сообщил в телеграмме. Я нашел совершенно замечательное место – возле загородки на выходе с перрона, ни один из пассажиров не проскочил бы мимо незамеченным.
Экспресс прибыл точно по расписанию, и я спокойно ждал, глядя на спешивших с перрона людей. Но моего друга в толпе не было. Я дождался последнего пассажира, тот покинул перрон, я еще подождал, вот уже и поезд перегнали на другой путь… Я огорчился, но делать нечего – побрел к выходу.
И тут сообразил, что в расписании указан еще один поезд того же направления, который прибывает через несколько минут. Понятно, я решил подождать еще и вернулся на свой наблюдательный пункт.
Напрасно время потерял! Как видно, подумал я с досадой, хорошие черты – пунктуальность и умение держать слово – у моего университетского друга со временем не усилились, а, наоборот, сошли на нет – малоприятное открытие. В дурном настроении я отправился домой, надеясь, что тем временем доставили телеграмму, которая что-то объяснит.
Целый час, почти до семи, проболтался у выхода с перрона, смеркалось, почему-то я забрел в переулок, который вообще-то был совсем не по дороге домой, и вдруг нос к носу столкнулся с Липотиным. Случайно встретил старика-антиквара, казалось бы, что тут странного? Однако его внезапное появление почему-то поразило меня, я застыл как вкопанный и ответил на его поклон довольно глупым вопросом:
– Как вы сюда попали?
Липотин удивленно поднял брови, но, конечно, прекрасно заметил, что я растерян, – на его лице заиграла саркастическая усмешка, которая всегда сбивала меня с толку.
– Сюда? – Он оглянулся по сторонам и пожал плечами. – А что такого особенного в этой улице, уважаемый? У нее только одно достоинство – она прямиком ведет от кофейни, куда я всегда хожу, к моему дому, причем с севера на юг, строго параллельно земному меридиану. Вам ли не знать, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Но вы, уважаемый меценат, похоже, предпочли окольный путь, и объяснение тут, по-моему, возможно лишь одно: вы забрели в этот переулок во сне, вроде как лунатик. – Липотин громко и как-то фальшиво засмеялся, но смысл его слов меня напугал.
Поэтому я, наверное, уставился на него с довольно встревоженным и глупым видом, прежде чем ответил:
– Во сне, как лунатик… Верно. Я… шел домой.
Липотин опять засмеялся:
– Вот чудеса! Далеко же лунатик может забрести, гуляя по своему родному городу. Если идете домой, сверните на следующем углу налево, дорогой мой… Да я вас немного провожу, если не возражаете.
Нелепая ситуация, подумал я с досадой, разом отбросил неуместную скованность и смущенно признался:
– Мне кажется, Липотин, я и в самом деле задремал на ходу. Вы очень кстати меня разбудили – спасибо. И… позвольте мне вас проводить.
По-моему, Липотин обрадовался. Мы пошли к его дому. По дороге он завел разговор о княжне Асии и сказал, что недавно она очень живо интересовалась мной, вне всяких сомнений, я пришелся ей по сердцу – можете гордиться новым, весьма лестным завоеванием, сказал он с ухмылкой. Я запротестовал и постарался втолковать Липотину, что к такого рода «завоеваниям» не стремлюсь и никогда не стремился, но он, смеясь, замахал руками, дескать, не желает слушать возражений, а потом как бы вскользь, явно подтрунивая надо мной, заметил:
– Между прочим, о том копье княжна ни словом не обмолвилась. Вполне в ее духе. Нынче втемяшится ей что-нибудь, хоть из-под земли достань, а назавтра уж и забыла… Ох уж эти женщины! Верно, дорогой мой?
Признаюсь, мне сразу полегчало: виной всем недоразумениям причуды княжны!
А Липотин предложил в ближайшие дни сходить к ней в гости и добавил, что она, несомненно, будет очень рада видеть меня, княжна ведь рассчитывает на мой ответный визит, поскольку, не чинясь, первой явилась ко мне в дом. Раз с копьем все уладилось, подумал я, почему же не отдать визит, в конце концов, этого требует простая учтивость; по правде говоря, мне хотелось увидеть княжну и, кроме того, окончательно поставить точку в истории с копьем.
Тем временем мы подошли к дому, где находилась крохотная антикварная лавка с жилой комнатенкой Липотина. Я хотел попрощаться, но старик вдруг сказал:
– Раз уж вы меня проводили, знаете что? Я вчера получил посылочку из Бухареста, прелюбопытные вещицы… Да, все еще, понимаете ли, окольными
Я заколебался, ведь я шел домой, вообразив, что меня ждет телеграмма от Гэртнера, – как знать, не получу известия вовремя, и опять все пойдет вкривь да вкось, опять не встречу друга, но тут, вспомнив о своем напрасном ожидании на вокзале всего-то пару часов назад, я разозлился и, сгоряча отбросив все колебания и сомнения, поспешно ответил:
– Нет, не тороплюсь. Пойдемте!
Липотин уже вертел в руках ключ, похоже, допотопных времен; заскрежетали замки, и я, споткнувшись на пороге, вошел в мрачный сводчатый подвал.
Я не раз бывал в жилище русского антиквара, но всегда при свете дня. В тесной сводчатой каморке царило великолепное запустение, излюбленное романтиками. Из-за сырости и столетней плесени на каменных стенах, отравлявшей воздух подвала, ни один европеец не согласился бы здесь жить, но если бы условия были мало-мальски сносными, то при жуткой нехватке жилья, которая началась после войны, Липотину вряд ли уступили бы даже эту мрачную нору.
Он щелкнул карманной зажигалкой и, светя себе слабым огоньком, стал рыться в углу. Из оконца, выходившего в переулок, проникал свет, но настолько слабый, что и мечтать не приходилось разглядеть отдельные вещи в темных грудах старого хлама. Крохотное пламя липотинской зажигалки мерцало и металось, казалось – пляшет блуждающий огонек над темно-бурым болотом, из которого там и сям торчат какие-то обломки, рамы, части наполовину засосанных трясиной вещей. Наконец с мучительным трудом разгорелся слабый огонек, осветив ближайшие предметы в углу, первым делом – служившую подсвечником статуэтку из тусклого стеатита[77]: жутковатого непристойного божка, сжимающего в кулаке свечку. Липотин стоял пригнувшись, видно, хотел удостовериться, что пыльный фитилек все-таки горит, а со стороны казалось, будто он втихомолку совершает некие таинственные церемонии, поклоняясь идолу. Потом в неверном, мерцающем свете он нашарил где-то на полке керосиновую лампу, и вскоре от ее огня, прикрытого зеленым стеклянным абажуром, по комнате разлился довольно яркий, уютный свет. До этой минуты я боялся пошевелиться, чтобы не своротить чего-нибудь в тесной, загроможденной комнате, теперь же вздохнул свободнее и даже пошутил:
– Чудо сотворения света у вас происходит, так сказать, в несколько приемов! В сравнении с вашим троекратным возожжением священного огня, который раз от раза набирает силу, прозаический щелчок современного электрического выключателя считаешь чем-то глуповатым и пошлым.
Хрипловатый, скрипучий голос Липотина откликнулся из угла, где он рылся в каких-то вещах:
– Совершенно верно, уважаемый! А если слишком поспешишь выйти из благотворной темноты, глаза себе испортишь. Вот вы, европейцы, от века все спешите к свету, все торопитесь…
Я не удержался от смеха. Опять оно, азиатское высокомерие, даже недостатки своей жалкой темной конуры на городской окраине старик ухитрился выставить как ни с чем не сравнимое достоинство! Захотелось поспорить, завести дурашливую дискуссию о благах и пороках, которые принес нам век электричества, – я знаю, что Липотин не преминул бы отпустить несколько парадоксально остроумных, хоть и злых замечаний, но тут мой взгляд, рассеянно блуждавший вокруг, остановился на поблескивающей тусклым золотом раме, и я уже не мог отвести от нее глаз. Чудесная резьба старинной флорентийской работы, а в раме… в раме темное, сильно попорченное пятнами зеркало. Я подошел ближе и сразу увидел, что рама, несомненно, превосходное изделие мастера семнадцатого века, искусного резчика, тонко чувствовавшего материал. Рама запала мне в душу, я понял, что непременно должен ее приобрести.
– А вот это как раз одна из присланных вчера вещей, – сказал Липотин, подходя. – Самая плохонькая. Никому не пристроишь.
– Вы про зеркало? Да, конечно, зеркало…
– Да и рама тоже. – Лицо Липотина, в лучах лампы зеленоватое, озарилось красновато-желтыми отсветами огня – он затянулся сигарой.
– Рама?.. – Я запнулся. Липотин, значит, не догадывается о ее ценности? А мне какое дело? Но тут же устыдился: чуть было не пошел на обман, будто настоящий коллекционер, они же сплошь и рядом нечисты на руку, но неужели я хотел надуть нищего старика… Липотин смотрел на меня испытующе. Хитрец заметил, что я смутился? Странно – по его лицу скользнула тень, да, тень разочарования. Мне стало не по себе. Я решительно закончил: – По-моему, рама хороша.
– Хороша? Конечно! Но это копия. Сработанная в Петербурге. А оригинальную раму от этого зеркала я в свое время продал князю Юсупову.
Я медленно повернул зеркало к свету, одним, потом другим боком. Мне прекрасно известно, что петербургские подделки просто великолепны. В этом русские соперничают с китайцами. Тем не менее рама подделкой не была… И тут я случайно обнаружил прикрытое завитком великолепной резной волюты клеймо флорентийской мастерской, почти затертое старым грунтом. Снова взыграли во мне страсти коллекционера и охотника, умоляя не проговориться Липотину об этом открытии. Довольно будет и того, что я не признаю раму подделкой. И я искренне и честно сказал:
– Рама настоящая, для копии слишком хороша, по-моему.
Липотин с досадой пожал плечами:
– Вы хотите сказать, если эта рама подлинная, то князю Юсупову я продал копию?.. А и ладно, я же продал ту раму по цене подлинной вещи. Уже ни князя нет, ни дворцов его, ни коллекций – все прахом пошло. Так что спорить нам не о чем, каждому – свое.
– А что скажете о старинном зеркале, видимо, английском?
– Оно, если угодно, подлинное. Это зеркало было в первой, старой раме. Юсупов велел вставить в нее новое венецианское зеркало, он же не антикварную вещь покупал, а предмет обстановки. Вдобавок он был суеверен и говорил, мол, в старое зеркало слишком многие успели посмотреться, держать у себя такую вещь, дескать, нехорошо, приносит несчастье.
– Итак?..
– Итак, забирайте, раз уж эта рама пришлась вам по душе, дражайший благодетель. О деньгах и слышать не хочу!
– Ну а если бы рама была настоящая?
– За нее уже уплачено князем Юсуповым. Примите ее, настоящую или подделку, в дар, пусть у вас будет сувенир с моей родины, ныне не существующей.
С упрямством русских я не раз сталкивался. Так что Липотин настоял на своем, и зеркало, подлинное или подделка, было преподнесено мне в подарок. Отказаться я не мог – Липотин обиделся бы. Что ж, будем считать, что рама «поддельная», а то старик, пожалуй, расстроится, если когда-нибудь узнает, что дал маху.
Вот так мне досталась чудесная флорентийская рама, подлинный шедевр раннего барокко!
Я хотел непременно вознаградить щедрого дарителя, скажем, купить у него антикварную вещицу подороже, чтобы он не остался внакладе. Но все, что он показал, меня не заинтересовало. Обычная история: редко-редко нам выпадает случай сделать доброе дело, зато своя корысть всегда находит лазейку. Словом, довольно скоро я распрощался и ушел, унося подарок Липотина и ощущая неловкость, так как ничем не отблагодарил старика, если не считать данного самому себе обещания при первом подходящем случае что-нибудь купить, чтобы возместить его потерю.
Я вернулся домой около восьми часов, на письменном столе лежала только короткая записка моей экономки. Оказывается, заместительница, которой она передает бразды правления, приходила в шесть часов и попросила перенести встречу со мной на восемь, у нее, видите ли, дела. Старая домоправительница отбыла в семь часов, стало быть, недолгое время «междуцарствия», не без пользы проведенное мной у Липотина, подошло к концу, и с минуты на минуту явится та, что отныне станет мне поддержкой и опорой… если, конечно, эта «фрау доктор» – хозяйка своему слову.
Тут я опять с досадой вспомнил, как меня подвел Гэртнер, и в утешение развернул подарок русского антиквара, – спеша прочесть записку, я все еще держал зеркало под мышкой.
Даже при беспощадно-ярком свете электрической лампы барочная рама поражала своим великолепием и совершенством. А зеленоватое темное зеркало, по краям тронутое бледно-опаловыми разводами, подумалось мне, по-своему прекрасно, оно дышит очарованием старины, в самом деле, затененное вычурной рамой, оно напоминает превосходно отшлифованный «моховой», или «ландшафтный», агат… да нет – пожалуй, грань изумруда фантастических размеров, и совсем не похоже на потускневшее от времени зеркало.
Это старинное зеркало с посеребренной поверхностью завораживало своей необычайной, поистине редкостной красотой, я поставил его на стол, мой взгляд потонул в зеленоватых бездонных глубинах, в таинственной игре переливающихся, мерцающих отсветов…
И показалось в тот миг, что я не сижу у себя в комнате, а нахожусь на Северном вокзале, а вокруг волнуется людская толпа, многие, как и я, ждут прибытия поезда, кого-то встречают, а с перрона потоком устремляются пассажиры. Да вот же Гэртнер, вот он, в толпе, снял шляпу, машет, увидел меня! Я пробираюсь вперед, хоть в толчее это и трудно, спешу к другу, он улыбается, подходит все ближе… Вдруг промелькнуло в голове: странно, почему он налегке, где же вещи? Наверное, сдал в багаж, да какая разница. И я уже не думал об этом.
Мы радостно обнялись, словно и не прошло столько лет со времени нашей последней встречи, о долгой разлуке ни он, ни я даже не упомянули.
Выйдя с вокзала, мы взяли извозчика и быстро добрались до моего дома, причем поездка была на удивление бесшумной, плавной, как бы скользящей. И в экипаже, и поднимаясь по лестнице, мы без умолку говорили, живо вспомнилось прошлое, должно быть, поэтому я совершенно не запомнил мелких деталей, скажем, как мы рассчитывались с извозчиком и тому подобного. Видимо, все легко и просто уладилось само собой, вот сразу и забылось. Точно так же я лишь мельком, рассеянно отметил, что некоторые вещи в моей комнате сдвинуты с обычных мест, но не придал этому значения. Однако мне бросилось в глаза, что вид из окон изменился: где же наша улица с особняками и виллами? За окном простирались широкие луга, зеленели деревья, ничего подобного раньше там не было, и линия горизонта совершенно новая!
«Странно!» – подумал я. Но опять-таки не задержался на этой мысли, потому что местность за окном казалась знакомой, привычной, да и мое внимание было занято другим, Гэртнер болтал без умолку, спрашивал, не забыл ли я те или иные истории из наших университетских времен, сам что-то рассказывал.
Когда же мы удобно расположились в кабинете, я едва не вскочил с кресла – старинного кресла с высокой спинкой и мягкими подушками, у меня никогда в жизни не было такой мебели! Вся обстановка, раньше столь привычная, вдруг оказалась незнакомой, чужой… Но удивление мгновенно исчезло, я успокоился, вещи и комната снова были моими, давным-давно знакомыми…
Совершенно необъяснимо то, что о своем замешательстве и недоумении я умолчал, ни единым словом не обмолвившись другу о поразивших и взволновавших меня странностях, я держался спокойно, все шло обычным порядком, наша беседа ни на минуту не прерывалась.
Но не только с вещами произошли изменения – другим стало расположение окон, дверей, да и самих комнат, кроме того, судя по высоте и солидности стен, дом стал более основательным, просторным, возведенным по каким-то другим архитектурным канонам, совсем не тем, что приняты в современном городском строительстве! А вот вещи, которыми я пользуюсь, разные мелочи остались теми же, странное изменение их не коснулось. Электрическая люстра с шестью лампочками горит себе как ни в чем не бывало, освещая удивительным образом сместившиеся пропорции комнаты, новую обстановку и старые, привычные вещи – ящичек с сигарами, сигаретницу… и над чашками с крепким русским чаем, его до смешного дешево продал мне Липотин, поднимается душистое кудрявое облачко.
Вот теперь я как будто впервые по-настоящему увидел Гэртнера. Он сидел напротив меня, удобно расположившись в таком же, как мое, старинном кресле с высокой спинкой, покуривая сигару, улыбаясь; он уже замолчал и начал спокойно пить чай: в разговоре – кажется, впервые после нашей встречи на вокзале – настала пауза. Я наскоро перебрал, о чем мы говорили до этой минуты, и отчего-то вдруг почудилось, что наш разговор, вопреки первому впечатлению, касался каких-то очень глубоких и значительных предметов. В общем-то, он сводился к воспоминаниям юности, мы говорили о наших тогдашних планах, замыслах, которым не суждено было претвориться в жизнь, о несбывшихся надеждах и упущенных шансах, делах, отложенных «в долгий ящик»… И отчего-то в воздухе вдруг разлилась гнетущая тоска, я вздрогнул и посмотрел на друга отчужденно и точно из дальнего далека. И в ту же минуту понял, что никакого разговора с ним не было, я говорил сам с собой, сам задавал вопросы и сам же отвечал. Довольно! Заподозрив неладное, я быстро и четко, подчеркивая каждое слово, произнес:
– Ну-ка расскажи о своих занятиях химией в Чили!
В знак согласия он наклонил голову набок – хорошо знакомое движение, прежняя манера Гэртнера выражать свою покорность – и, ласково усмехнувшись, взглянул на меня в упор:
– Что с тобой? Ты чем-то взволнован?
Отбросив робость, словно туманная мгла, поднявшаяся в моей душе, я решился напрямик высказать все, чем мучился в последние несколько минут:
– Дорогой друг… Не стану отрицать, между нами происходит что-то странное… Конечно, мы не виделись много лет… хотя я вспомнил об этом только сейчас. И все же многое из того, что было… когда-то давно, я словно бы опять нахожу в тебе… но… Извини меня! Но… Ты правда Теодор Гэртнер? Я помню тебя совсем… другим… Нет, ты не тот Гэртнер, которого я знал раньше… И я это отчетливо вижу, чувствую… Только не подумай, что ты стал менее знакомым… ах, ну как же сказать! Не таким… близким, хорошим другом…
Он подался вперед, еще ближе ко мне, и улыбнулся:
– Не смущайся и посмотри на меня внимательно! Может быть, вспомнишь, кто я!
У меня перехватило дыхание. Но я заставил себя улыбнуться в ответ:
– Очень прошу, не смейся, выслушай серьезно! Честно признаюсь, как только ты вошел сюда, в мой дом, – я с опаской оглядел комнату, – мне все кажется каким-то странным. Обычно все тут… обычно все выглядит по-другому. Нет, тебе, конечно, не понять, о чем я… Я хочу сказать, что и ты, мне кажется, совсем не тот Теодор Гэртнер, мой друг-приятель бог весть с каких времен… ах, да что же я, прости! Конечно, ты изменился, но я хочу сказать, ты не Теодор Гэртнер, которому прибавилось лет, не химик Гэртнер и не чилийский профессор…
Друг, спокойно глядя на меня, сказал:
– Ну что ж, дорогой мой, ты совершенно прав. Тот чилийский профессор, тот Гэртнер, он… – Мой собеседник широко взмахнул рукой, и, несмотря на неопределенность этого жеста, я содрогнулся. – Он некоторое время тому назад утонул в океане.
Как больно сжалось сердце! Так вот, значит, кто передо мной… Я был ошеломлен и, наверное, дико вытаращил глаза, потому что он вдруг громко расхохотался и, как бы удивляясь моей глупости, покачал головой:
– Нет, мой дорогой, не то! Согласись, вряд ли привидения курят сигары и пьют чай… кстати, чай у тебя на редкость вкусный… Но, – его взгляд потускнел, а голос снова зазвучал серьезно, – но в любом случае твой друг Гэртнер действительно… ушел от нас.
– А кто же ты? – спросил я неуверенно, но мое волнение вдруг разом утихло, ведь моему загадочному состоянию наконец нашлось объяснение, и на душе полегчало. – Отвечай же, кто?
Поделиться книгой: