«Некто» взял новую сигару, словно желая как можно более убедительно доказать, что он живой человек из плоти и крови, понюхал ее, повертел в руках с видом знатока, обрезал кончик, зажег спичку, не спеша раскурил, поворачивая сигару над огоньком, наконец с явным удовольствием выпустил дым, наслаждаясь так простодушно, что даже отъявленный маловер расстался бы со своими сомнениями и пришел к твердому убеждению: да, перед ним живой человек, чье, так сказать, гражданское состояние не вызывает подозрений. Поудобнее усевшись и положив ногу на ногу, мой гость заговорил:

– Вот я сейчас сказал: Теодор Гэртнер ушел от нас. Видишь ли, это просто довольно расхожее и несколько напыщенное выражение, а можно сказать иначе: кто-то покончил со своим прошлым, решил стать другим человеком. Считай, что я именно это имел в виду.

Я запротестовал с таким жаром, какого сам не ожидал:

– Нет, неправда! Твоя душа, глубинная сущность ничуть не изменилась, боже упаси! Но теперь она мне будто незнакома, я не узнаю Теодора Гэртнера, ничего не осталось от прежнего неутомимого исследователя, заклятого врага всевозможных сверхъестественных явлений, всяческой мистики! Нет того Гэртнера, который с такой радостью разоблачал затхлые суеверия и непрошибаемое тупоумие, если оппоненты, рассуждая о материальном мире, оставляли хотя бы крохотную лазейку для явлений, якобы непознаваемых разумом, или осмеливались утверждать, мол, сущность природы как таковая непостижима. А твой взор, взор того, кто сейчас сидит передо мной, неуклонно и твердо устремлен к первопричине, о да, к первопричине всех вещей, и в словах, которые я от тебя услышал, со всей определенностью прозвучала приверженность мистике! Здесь нет Теодора Гэртнера, ты – не он, но ты друг, мой старый, добрый друг, которого я просто не могу называть прежним именем.

– Воля твоя, ничего не имею против, – спокойно ответил гость.

И его твердый взгляд, устремленный в мои глаза, пронизал меня насквозь, проник, казалось, в непостижимую глубину души, и медленно, мучительно медленно во мне всплыло неясное воспоминание о невообразимо далеком, давно забытом прошлом, я не мог бы сказать, что за картины явились – то ли сновидения минувшей ночи, то ли ожившие воспоминания о череде неких событий, происходивших сотни лет тому назад.

А Гэртнер невозмутимо продолжал:

– Поскольку ты помогаешь мне тем, что сам стараешься рассеять свои сомнения, я, пожалуй, попробую объяснить некоторые вещи более кратко и упрощенно, чем требовалось бы в ином случае… Мы с тобой старые друзья! Так оно и есть. Однако «доктор Теодор Гэртнер», твой бывший университетский товарищ, приятель, с которым ты дружил в студенческие годы, здесь ни при чем. Мы с полным правом можем сказать: он умер. И ты с полным правом утверждаешь, что я – другой. Кто же я? Садовник[78].

«Ты сменил профессию?» – чуть было не спросил я, но вовремя спохватился, что вопрос снова выдаст мою несообразительность. Гость проигнорировал мое смущение и продолжал:

– Труды в саду научили меня выращивать розы, выращивать и облагораживать. Искусство мое называется окулировка. Твой друг был крепким дичком, подвоем; тот же, кого ты сейчас видишь перед собой, – привой, иначе «глазок». Подвой, дикое растение, давно отцвел, и тот, кого когда-то родила на свет моя матушка, давно сгинул в море бесконечных превращений. Дичок, к которому я, привой, привит, или, если угодно, чье тело я теперь ношу как платье, был рожден на свет другой матерью, и это другой человек, бывший студент-химик по имени Теодор Гэртнер, твой друг юности, а его душа до времени познала могилу.

По моей спине пробежал озноб. Загадочная речь, не менее загадочный гость, спокойно глядевший на меня…

– Почему ты пришел? – вырвалось у меня.

– Потому что настало время, – ответил он, словно о самой простой на свете вещи, и добавил с улыбкой: – Я всегда прихожу, если кому-то нужен.

– Так ты, значит, уже не химик, – я говорил невпопад, забыв о всякой логике и связности, – и уже не?..

– Всегда, даже когда я был твоим другом Теодором Гэртнером, который с высокомерием невежды презирал тайны королевского искусства, я был и поныне остаюсь алхимиком.

– Не может быть! Алхимиком? Да ведь раньше ты…

– Раньше? Я?

Тут я опомнился – ведь тот, кто был моим земным другом Теодором Гэртнером, мертв.

А «другой Гэртнер» продолжал:

– Может быть, тебе доводилось слышать, что на свете всегда были недоучки и были мастера. Алхимия, думаешь ты, – это нечто сомнительное, фокусы средневековых шарлатанов и очковтирателей. Однако этой лженауке обязана своим блестящим развитием современная химия, успехами которой так простодушно гордился твой друг Теодор. Те, кто считались шарлатанами в мрачном Средневековье, нынче преуспели и заняли университетские кафедры… Но мы, члены братства «Золотой розы»[79], никогда не стремились разложить материю на составляющие, отдалить смертный час и потворствовать людской алчности, поставляя ей злосчастное золото. Мы остались теми, кем были всегда, – тружениками во имя вечной жизни.

И опять я вздрогнул, как от болезненного укола, – в душе шевельнулось неизъяснимое, ускользающее воспоминание из дальних, дальних времен, но понять, что это, зачем явилось и куда зовет, было выше моих сил. Удержавшись от готового сорваться вопроса, я молча кивнул. Гость заметил мои колебания, и снова промелькнула на его лице странная улыбка.

– А как ты жил? Кем ты стал по прошествии стольких лет? – спросил он, искоса взглянув на мой письменный стол. – Вижу, ты… писатель! О, так ты решился пойти против Библии? «Мечешь жемчуга» перед читателями? Роешься в древних, полуистлевших грамотах – тебе всегда нравилось это занятие – и думаешь познакомить публику с необычайными причудами минувших столетий? По-моему, напрасно стараешься – нынешняя эпоха и ее люди вряд ли оценят, их не интересует… смысл жизни.

Он замолчал, и я почувствовал, что снова вдруг накатила глубокая грусть, словно повисшая в воздухе надо мной и моим гостем; заставив себя сбросить оцепенение, я, чтобы разогнать гнетущую тоску, начал рассказывать о своих штудиях – разборке бумаг покойного кузена. Увлекся, говорил с жаром, откровенно и все более воодушевляясь, поскольку Гэртнер слушал очень внимательно и спокойно. Я рассказывал, и постепенно все больше крепла моя уверенность, что он с радостью меня выручит, если понадобится помощь. Правда, поначалу он отзывался лишь невнятными междометиями, но вдруг посмотрел на меня пристально и спросил:

– Значит, тебе иногда кажется, что твое занятие – составление семейной хроники или, возможно, подготовка этих документов к изданию – начинает весьма опасным образом переплетаться с твоей собственной судьбой? Ты боишься навсегда увязнуть в прошлом, в его мертвечине?

Тут я, сгорая от нетерпения излить душу, рассказал все – начиная со сна, в котором привиделся мне Бафомет; ни о чем не умолчав, я открыл все, что пережил и выстрадал с того дня, когда получил наследство покойного кузена.

– Лучше бы я в глаза не видел этого архива моего родственника! – так завершил я свою исповедь. – Жил бы спокойно, а писательским честолюбием – поверь, это правда! – с великой радостью пожертвовал бы ради душевного покоя.

Мой гость, окутанный клубами синеватого табачного дыма, смотрел на меня с легкой улыбкой, и отчего-то почудилось, будто он вот-вот исчезнет, растворившись в туманном облаке. При этой мысли грудь сжало, даже сердце зашлось, так невыносимо страшно было представить себе, что он, быть может, сейчас покинет меня, не знаю как, но покинет… в ужасе я невольно воздел руки. Он, конечно, заметил мой жест и – тут дым рассеялся – со смехом сказал:

– Ценю твою откровенность! Но, выходит, ты хочешь поскорей выпроводить докучливого посетителя? Сам рассуди: пожалуй, мы бы не увиделись, если бы не твой кузен Джон Роджер… Он мог оставить у себя эти бумаги, однако предпочел от них избавиться.

Я вскочил с места:

– Ты что-то знаешь о Джоне Роджере! Ты знаешь, как он умер?

– Не волнуйся… Он умер, как должен был умереть.

– Причина его смерти – проклятое наследие Джона Ди?

– Не в том смысле, какой ты, похоже, имеешь в виду. Над наследием не тяготеет проклятие.

– Почему же мой кузен сам не довел до конца эту работу, бессмысленную и никчемную, а навязал ее мне, взвалил на меня свою ношу…

– И ты, друг мой, по доброй воле подхватил ее! Там ведь сказано: «Сохрани – или сожги», верно?

Все, все знает обо мне удивительный гость!

– Я не сжег.

– И прекрасно!

Он знал даже мои потаенные мысли! Я робко спросил:

– А почему не сжег Джон Роджер?

– Вероятно, он не удостоился стать исполнителем воли завещателя.

– По какой причине?

– Он умер.

Я похолодел от ужасной догадки: Джон Роджер… Черная Исаида погубила его!

Мой друг отложил сигару и повернулся к письменному столу. Легко пробежал пальцами по бумагам, сваленным грудами или разложенным в порядке, некоторые пролистал, затем небрежно, как бы наугад вытащил листок, который почему-то до сих пор не привлекал моего внимания – может, застрял между переплетом и последней страницей в тетради с дневником Джона Ди или еще где. Я с любопытством подался вперед.

– Знакомо тебе? Как видно, нет… – Быстро проглядев текст, он передал мне листок.

Я отрицательно качнул головой, но сразу узнал прямой, без наклона, почерк Джона Роджера. И прочитал следующее:

«Случилось то, что я давно предчувствовал! Чего ожидал с того самого дня, когда начал разбирать запылившиеся бумаги из жутковатого архива нашего предка Джона Ди. По-видимому, я далеко не первый, кому это выпало. Я, Роджер Глэдхилл, унаследовавший родовой герб, накрепко связан цепью, которую выковал мой предок Джон Ди для себя. Я стал причастным, совершенно реально причастным ко всем этим проклятым вещам, ибо прикоснулся к ним… Наследие не умерло! Вчера впервые ко мне пришла Она. Стройный стан, дивная красота, а от ее одежд исходит тонкий, едва ощутимый запах хищной бестии. Мои нервы взвинчены до предела, мысли заняты только ею… Леди Сисси, так она назвалась, но я не верю, что это настоящее имя. Она шотландка, так она сказала… А пришла ко мне ради загадочного оружия! Того, что изображено на древнем родовом гербе Ди из Глэдхилла. Сколько я ни твердил, что нет у меня этого оружия, она лишь недоверчиво усмехалась… С тех пор не знаю покоя! Я точно одержимый, во что бы то ни стало я должен раздобыть для леди Сисси – да каким бы именем она ни звалась! – оружие, которое ей хочется получить, пусть даже это будет стоить мне жизни и спасения души… О Господи, кажется, я догадался, кто она, кто такая эта леди Сисси!..

Джон Роджер Глэдхилл».

Листок, выскользнув из пальцев, кружась, опустился на пол. Я взглянул на моего гостя. Тот пожал плечами.

– И в этом причина смерти моего кузена? – спросил я.

– Думаю, он проиграл, пожертвовав всем ради прихоти «неизвестной леди», – сказал тот, кого я уже не смею называть Теодором Гэртнером.

Тучей налетели черные подозрения: леди Сисси? Кто это? Княжна Асия, кто же еще! А она, княжна, кто? Черная Исаида, вот кто! Божество Бартлета Грина!.. Внезапно мне открылась обратная сторона мира, царство демонов, в котором сгинул Джон Ди, царство, о котором на полях его дневника с таким ужасом, изнемогая от смертельного страха, писал красными чернилами кто-то другой, неизвестный… За ним настал черед кузена… а теперь – мой!.. Я же сам попросил Липотина сделать все возможное и невозможное, попросил, потому что хотел исполнить странное желание княжны!

Друг… Сидевший в кресле напротив меня медленно выпрямился. Лицо его словно просветлело, но очертания фигуры стали еще туманнее. А голос, когда он заговорил, показался мне голосом бесплотного существа, он утратил звучность и глубину, превратился в шепот:

– Ныне ты последний владетель родового герба! Лучи, бьющие из зеленого зеркала, лучи прошлого пронзают твой, да-да, твой мозг. Сохрани – или сожги! Но ничего не потеряй! Путь алхимии означает духовное перерождение или смерть, третьего не дано. Ты волен сделать выбор…

Раздался оглушительный грохот, словно в дубовые двери ударили ружейными прикладами, – я вздрогнул… Никого в кабинете, передо мной на столе – липотинский подарок, потускневшее от времени зеленоватое английское зеркало в прекрасной флорентийской раме; а больше никаких изменений ни в комнате, ни с вещами. В дверь опять постучали, но совсем не громко, даже излишне деликатно.

– Войдите!

Дверь открылась, на пороге медлила в нерешительности молодая женщина. Она представилась:

– Фрау Фромм.

В замешательстве я встал, поклонился… Она понравилась мне с первого взгляда. Я пожал ее руку, потом рассеянно вытащил из кармана часы, наверное, она поняла этот жест – в самом деле не слишком учтивый – как немой укор, потому что робко пояснила:

– Я пыталась днем предупредить вас и передать мои извинения, до восьми часов я никак не могла прийти и приступить к моим обязанностям. Но я ведь сдержала слово и не опоздала?

Ничуть. На часах было без восьми восемь.

А сам я вернулся домой всего десять минут назад.

* * *

Перечитал свои записи. Все, что случилось вчера вечером, я передал точно и верно. Мне кажется, я все глубже проникаю в таинственные взаимосвязи, которые каким-то неведомым образом обнаружились между событиями, происходящими в моей жизни, и судьбой Джона Ди, моего далекого предка. Вот и зеленое зеркало, о котором он пишет в своем дневнике, попало ко мне, я могу посмотреть в него, могу взять в руки…

Да, но откуда у меня зеленое зеркало?

Из залежей старого хлама в каморке Липотина, он подарил мне зеркало в качестве «сувенира с ныне не существующей родины». Родины, но какой? России Ивана Грозного? Липотин – потомок Маски, царского магистра. Ах вот, значит, чей это подарок…

Но кто же он, этот Маски?

Да ведь нетрудно выяснить: хладнокровно, не давая воли фантазии, снова перечитаем дневники Джона Ди… Маски – злой демон восставшей черни, тех самых Воронов, Маски был на посылках у главаря разбойников, гнусного осквернителя могил, кровожадного убийцы Бартлета Грина, он доставлял по назначению его послания и роковые дары… Бартлет Грин, сын Черной Исаиды, бессмертный злодей, искуситель, отродье дьявола, огненно-рыжий, в кожаной распахнутой куртке, он же вчера явился мне вон там, в простенке за письменным столом! Выходит, он здесь, он существует, Бартлет Грин, злой демон Джона Ди, а теперь – и мой! Липотин только посредник, это Бартлет подсунул мне зеленое зеркало!

Ничего, я сумею не подчиниться повелениям этого зеркала, вот только смущает меня одно обстоятельство – почему первым, кто явился из зеркала, был мой друг Теодор Гэртнер?.. Он пришел как друг, чтобы предостеречь и помочь! Неужели ему нельзя верить?.. Да что же, что повергает меня в смятение?!

Ах, как я одинок, ни души рядом, я один поднялся на острую грань горного гребня – это мой разум, а по обе стороны разверстые пропасти – бездны безумия, его зияющие пасти грозят поглотить меня, стоит лишь сделать неверный шаг.

Вновь неудержимо влекут к себе записки и дневники Джона Ди, я должен проникнуть в его тайны, добраться до последних глубин, понять и до конца выявить все связи с моей собственной судьбой. Это любопытство небезобидно, я чувствую, оно уже превратилось в одержимость, которую мне не одолеть. Любопытство обернулось роком. Мне не будет ни минуты покоя, пока не узнаю, чем разрешится моя судьба, пока ручей моей жизни не вольется в поток нашего древнего рода, не смешается с его водами, которые, словно по подземному руслу, притекли ко мне, вырвались на поверхность у моих ног и вот-вот затянут в водоворот…

Поэтому я принял кое-какие меры.

Фрау Фромм наказал в ближайшие дни позаботиться, чтобы никто не нарушал моего покоя, – не принимать никаких посетителей. Друзей я не жду, у затворника вроде меня друзей не бывает. Прочие… Гости? Чутье меня не подводит, я не обманываюсь насчет любых гостей, что могут появиться у моей двери. Вход сюда им заказан. Слава богу, теперь я знаю, что им от меня нужно.

Хорошенько растолковал фрау Фромм: господина Липотина – его внешность я подробно описал – не пускать ни за что. И даму, которая назовется княжной Хотокалюнгиной или еще как-нибудь, неважно, – не пускать ни в коем случае.

Вот ведь странно! Когда я описывал внешность и манеру держаться княжны, моя очень робкая и неуверенная в себе новая экономка вдруг встрепенулась, ноздри ее хорошенького носика вздрогнули – казалось, она в прямом смысле слова почуяла эту нежелательную особу. А затем испуганно уверила меня, что все сделает, как велено, будет смотреть в оба и приложит все усилия, чтобы неугодные мне посетители не переступили порога квартиры.

Непонятное рвение! Я поблагодарил и в эту минуту впервые пригляделся к моей новой соседке более внимательно. Она невысокого роста, хрупкая, в ней совсем нет женской зрелой пышности, однако и в глазах, и во всем ее облике словно сквозило нечто, не позволяющее сказать, что передо мной молодая женщина. Взгляд – вот что было необычно и странно, – не бывает у молодых людей такого взгляда: туманный, блуждающий где-то далеко-далеко, казалось, он убегает, пугаясь себя самого или того внешнего мира, в который поневоле обращен.

И в этот миг, когда я внимательно смотрел на нее, я вдруг снова, пусть довольно мимолетно, вспомнил чувство беспомощного одиночества, которое впервые так явственно и болезненно ощутил вчера вечером, и тут же вернулись мысли о том, что со всех сторон на меня надвигаются опасные, чуждые силы, воздействуют некие влияния, подобные тем, что исходили от жуткого Бартлета Грина. А стоило подумать о нем, мысленно произнести его имя – сразу почудилось, он где-то здесь, совсем рядом, и в душу закралось смутное подозрение: а если новая домоправительница тоже участвует в призрачном маскараде? Что, если под маской молодой женщины явился призрак, чтобы, прикинувшись доброй хозяюшкой, подвергнуть мою жизнь новой опасности?

Вероятно, скромница фрау Фромм не привыкла, чтобы ее так бесцеремонно разглядывали, – она вспыхнула, и я заметил, что на нее опять напала дрожь робости. При виде ее испуга я устыдился, сообразив, какого рода мысли она в этой нелепой ситуации, возможно, предполагает у меня. Отбросив свои дикие подозрения, я постарался загладить оплошность, выставляющую меня в невыгодном свете, – с нарочито рассеянным видом провел рукой по лбу, обронил несколько бессвязных слов о своей занятости и желании поработать без помех, в полном одиночестве, затем еще раз попросил оберегать меня от неприятных гостей.

Она ответила без всякого выражения, отводя глаза:

– Да-да, ведь ради этого я здесь.

Ответ меня озадачил. Снова померещились некие «взаимосвязи». Я спросил с излишней резкостью:

– Вы устроились экономкой ко мне с какой-то целью? Вам что-то известно обо мне?

Она покачала головой:

– Нет, я совсем ничего не знаю о вас. И на место устроилась, пожалуй, случайно… Знаете, иногда мне снятся такие сны…

– Вам приснилось, – перебил я, – что вы получили место экономки в этом доме? Бывают вещие сны.

– Нет, не то…

– Что же?

– Мне было велено вам помочь.

– Что вы хотите сказать? – Мне стало не по себе.

– Простите меня! – Она смотрела жалобно. – Нагородила чепухи. Иногда бывает, находят навязчивые фантазии, я с ними борюсь… Не обращайте внимания!.. Мне пора приступить к работе. Извините, что нарушила ваш покой. – Она быстро отвернулась и шагнула к двери.

Я удержал ее за руку. Наверное, слишком сильно стиснул запястье – в испуге она вздрогнула всем телом, как от удара током, и вдруг словно обмякла, ослабела, а ее рука бессильно повисла в моей. И странно изменилось выражение ее лица – взгляд стал пустым, неподвижным… Я не мог понять, что же с нею творится, и одновременно сам почувствовал нечто странное – все это, вплоть до мелочей, когда-то уже было в моей жизни, давно… очень давно… когда? Недолго думая, я подвел фрау Фромм к креслу у письменного стола и усадил, стараясь действовать как можно деликатнее. Не выпуская ее руки, я сказал первое, что пришло на ум, вернее, само сорвалось с языка:

– С фантазиями, фрау Фромм, всем нам порой приходится воевать. Итак, вы хотите мне помочь? Отлично, будем помогать друг другу, я вам, а вы – мне. Понимаете, в последние дни мне тоже пришлось сражаться с одной навязчивой фантазией, суть ее в том, что я… то есть не я, а мой собственный предок, пожилой англичанин, живший в…

У нее вырвался тихий возглас. Я запнулся, поднял голову. Фрау Фромм смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Что вас так взволновало? – Мне снова стало не по себе, я потерял нить, сбился, потому что ее взгляд пронизывал насквозь, точно огнем жег.

Она рассеянно кивнула, напряженно размышляя о чем-то, и наконец ответила:

– Когда-то я тоже жила в Англии. И была замужем за пожилым англичанином.

– Ах вот оно что! – Я заулыбался, сразу почувствовав облегчение, непонятно, с какой стати. А про себя удивился: такая молодая женщина и второй раз замужем? – До вашего брака с доктором Фроммом вы были замужем за англичанином?