Она отрицательно покачала головой.

– Или господин Фромм был?.. Извините за любопытство, но ведь мне, собственно, ничего не известно о вашей прежней жизни.

Она протестующе взмахнула рукой:

– Господин Фромм был моим мужем очень недолго. Наш брак был ошибкой. Мы развелись, и вскоре господин Фромм умер. Но он не был англичанином и в Англию никогда не ездил.

– А ваш первый супруг?

– Господин Фромм взял меня прямо из родительского дома, мне было восемнадцать лет. И никакого другого супруга у меня не было.

– Не понимаю, милая фрау Фромм…

– И я не понимаю, – тяжко вздохнув, пробормотала она и с надеждой открыто посмотрела на меня. – Я и сама только в тот день, когда стала женой доктора Фромма, узнала, что… что принадлежу другому.

– Вы сказали, пожилому англичанину. Ладно. Вы знали его в юности? Детское увлечение?

Она уверенно ответила «да» и тут же снова растерялась и поникла.

– Нет, вы не то подумали. Это совсем другое.

Она с явным усилием заставила себя собраться, выпрямилась, отняла у меня руку, которую я все еще держал в своей, и заговорила быстро, монотонно, словно произнося заученное наизусть. Записываю здесь лишь наиболее важное:

– Я родилась в семье арендатора, в Штирии. В семье я была единственным ребенком. Я выросла в хороших условиях. Позднее дела отца пошли плохо, мы обеднели. В детстве я много путешествовала, но всегда недалеко, никогда не покидала Австрии. Однажды, еще до замужества, побывала в Вене. Это была самая дальняя из моих поездок. Но в детстве мне часто снились дом и местность, каких я никогда не видела наяву. Каждый раз, проснувшись, я твердо знала: дом этот и местность – в Англии. Почему я была в этом уверена, сама не понимаю. Разумеется, можно было бы считать это детскими фантазиями, однако я часто рассказывала о своих снах нашему дальнему родственнику, который был помощником и учеником моего отца, а вырос он в Англии, у наших английских друзей, и этот человек, выслушав меня, всякий раз говорил, что снились мне шотландские горы, а еще – Ричмонд. Я совершенно точно описывала именно эти места, разве что не заметил наш родственник, когда жил там, древней старины, какую я видела в моих снах. Но сны мои получили еще одно неожиданное подтверждение, если можно так сказать. Дело в том, что в детстве мне часто снился другой сон – старый, мрачный город, я видела его с такой отчетливостью и узнала так хорошо, что через некоторое время уже с легкостью находила любую улицу, площадь и дом, уверенно и точно, никогда не ошибаясь. Думаю, наверное, не только во сне привиделся мне этот город. Его родственник не знал, а слушая меня, он говорил: определенно на Британских островах такого нет, скорей уж это один из старинных городов на континенте. Темный угрюмый город на берегах довольно широкой реки, и две части города соединяет старинный каменный мост с мрачными воротами и сторожевыми башнями. На берегу теснятся дома, а выше, над холмами, густо заросшими зелеными деревьями, высится громада невиданно мощной крепости… Наконец мне сказали, это Прага. Многое, что я видела во сне и могла точно описать, сегодня в Праге уже не существует или же изменилось. На старинном плане этого города удалось найти несохранившиеся дома и улицы, которые я так хорошо знала по своим снам… Я не бывала в Праге, этот город внушает мне страх. Никогда, никогда не хотелось бы мне наяву пройти по его улицам! Если долго думать о нем, внезапно охватывает ужас – в воображении я вижу перед собой человека, чей образ внушает мне такой страх, что кровь стынет в жилах. У него нет ушей, они отрезаны, на их месте дыры с багровыми шрамами по краям… Мне кажется, этот безухий – злой демон Праги, ужасного города. Ужасного, потому что я знаю, знаю наверное, Прага принесет мне несчастье, погубит, убьет!

Последние слова она произнесла с такой страстной силой, что я, встревожась, поспешил отвлечь ее, порывисто подавшись вперед. Она опомнилась, выражение лица стало мягче, она провела рукой по глазам, как бы стирая привидевшийся образ. Потом, совсем обессилев, произнесла несколько бессвязных фраз:

– Стоит лишь захотеть, я наяву оказываюсь в старинном замке, в Англии… Я могу жить там, если захочу, несколько часов или дней… И с каждым днем я вижу все вокруг отчетливее… И воображаю – верно ведь, так это принято называть? – воображаю, что у меня есть муж, старый англичанин. Я вижу его очень ясно, если постараюсь, но все, что я вижу, будто омыто тусклым зеленым светом. Похоже на старинное зеркало, позеленевшее от времени…

И опять я пытаюсь отвлечь ее, быстро протягиваю руку к липотинскому зеркалу в старинной флорентийской раме – оно по-прежнему стоит на столе. Но фрау Фромм ничего не замечает.

– Недавно я узнала, что он в опасности, – сказала она.

– В опасности? Кто?

Ее взгляд снова устремился куда-то вдаль, в эту минуту кажется, что сознание ее покидает; и вдруг ее глаза расширились от страха, голос задрожал:

– Мой супруг…

– Вы хотите сказать, господин Фромм? – Я намеренно подбиваю ее признаться.

– Нет! Он же умер! Нет – мой настоящий супруг… владетель нашего английского замка…

– Так он и сейчас в замке живет?

– Нет. Он жил там много, много лет назад.

– Когда?

– Не помню. Очень, очень давно.

– Фрау Фромм!

Она резко вздрогнула:

– Что, я болтала чепуху?

Не зная, что сказать, я отрицательно покачал головой. Она смущенно извинилась:

– Отец всегда сердился, говорил, мол, я болтаю чепуху, если я рассказывала о своих странных переживаниях. Он считал их болезненными фантазиями. Поэтому я боюсь о них говорить. А вы в первый же день нашего знакомства все обо мне узнали! Наверное, думаете, женщина не в себе и скрыла это, схитрила, чтобы устроиться на службу, а я… я как раз чувствую – здесь мое место, здесь я очень нужна!

Разволновавшись, она вскочила. Все попытки ее успокоить были напрасны, но наконец она, кажется, поверила, что я вовсе не считаю ее душевнобольной, я убедил ее, что, конечно же, она должна остаться и вести хозяйство в моем доме, пока прежняя экономка не вернется из отпуска.

Успокоившись, она признательно и смущенно улыбнулась.

– Вот увидите, я отлично справлюсь с моими обязанностями. А теперь мне можно приступить к работе?

– Только один вопрос еще, фрау Фромм. Как он выглядит, тот пожилой господин, который проживает в замке неподалеку от Ричмонда? Опишите его внешность. А может, вам известно его имя?

Она задумалась. Потом брови ее удивленно поднялись.

– Имя? Нет, имени не знаю. Я никогда не задумывалась об этом. Для меня он был «он». А вот внешность… Он похож… на вас, сударь… Я в огромном долгу перед вами! – И дверь за ней захлопнулась.

Только этого не хватало – разгадывать загадки фрау Фромм, свалившейся как снег на голову. Никаких сомнений: она страдает так называемыми переменчивыми состояниями психики. Врачи хорошо знают эти расстройства, ювенильная истерия, кажется, так. Навязчивые зрительные галлюцинации. Бредовые идеи в персонифицированной драматической форме. Раздвоение личности. В данном случае ее второе «я» живет в далеком прошлом. Во всем этом нет чего-то необычайного…

А Ричмонд? А сходство ее воображаемого супруга со мной?.. Ну, такие казусы медики тоже знают. Да есть ли что-то, чего они не знали бы? В данном случае больной выбирает себе кого-нибудь из ближайшего окружения, человека, который внушает ему доверие… Внушает доверие? Неужели я стал ее конфидентом? Конечно, так и есть, я же сам предложил: будем помогать друг другу. Но не могу взять в толк, что означают ее слова: «Я в огромном долгу перед вами!» Или это просто истерический выкрик, которому не стоит придавать значения? Бог с нею, если моя новая экономка малость помешанная, то рано или поздно это выяснится. Конечно, внутренний голос подсказывает: нет, ничего подобного, все далеко не так просто, но нельзя полагаться только на интуицию, если я хочу избежать опасности вконец запутаться или… помешаться. Я слишком хорошо понимаю, что потребуется от меня, чтобы в моей судьбе появился некий смысл. Увы, чаще всего судьбы «нормальных» людей, строго говоря, вообще не имеют смысла.

Итак, снова займусь архивом.

Передо мной лежит крепко перевязанная пачка тетрадей и книг, которую я вытащил наугад – как повелел мне привидевшийся во сне… да, разумеется, он, Бафомет.

Может быть, эти документы помогут разобраться в недавних загадочных событиях, отыскать в них смысл?

Вот передо мной черный том в твердом кожаном переплете, озаглавленный: Private Diary[80].

Открываю… На первой странице – заглавие, выведенное рукой Джона Ди: «Судовой журнал первой экспедиции, предпринятой мною в поисках истинной и доподлинной Гренландии, трона и короны присносущей Англии».

«Дня 20 ноября лета 1582-го от Рождества Христова

Ныне окончательно и явно подтвердилась обоснованность и справедливость моих предположений: Гренландию, кою задумал я покорить земной власти королевы Елизаветы, не здесь, на земле, надобно искать.

Злостный плут и обманщик Бартлет Грин с того самого дня, когда в суетном ослеплении связался я с его разбойничьей шайкой, коварно меня заморочил и дьявольской хитростью увлек на ложный, гибельный путь. Таков земной удел многих смертных: по своей доброй воле бьются они и мучаются в земном своем бытии, не ведая, что сокровища искать не на земле надобно, а в нездешнем мире; не постигли они, в чем смысл наказания за первородный грех! Не ведают, что при жизни искать-то лишь ради того должно, чтобы обрести Потустороннее. Бартлет же завлек мою душу на путь погибели, внушив мне мысль, дескать, честолюбивый замысел завоевания Гренландии наградит меня своими плодами на земле, надеялся лукавый, что не заподозрю, где корона – не здесь, а в том мире она обретается. Желал привести меня на путь тяжких трудов и разочарований, горестей и измен, дабы до срока поседела моя голова и жизнь утратила всякую приятность.

Опасность сия великая угрожала не одной лишь моей душе в ее истинном назначении, ибо Бартлет ставил препоны также исполнению всем нашим родом своего призвания, достижения им высочайшей цели, какая только возможна для раскаявшихся грешников, вернувшихся под десницу Отца Небесного. Ибо присоветовал Бартлет стяжать славу нашему роду завоеванием земной власти и королевской короны, зловредный и ложный дал совет… Нынче твердо уверен я, что самой судьбою мне назначено искать Гренландию и царский венец в ином мире, и нет у моей жизни другой цели, да и не было никогда. Искать буду там, где с нетерпением ожидают своего короля цельная, не знавшая раскола корона всех тайн и девственная королева.

Ныне минуло два дня с того раннего утра, когда явилось мне, пребывавшему в здравом уме и твердой памяти, видение, отнюдь не похожее на сон или мечтание. Прежде не знал я наверняка, что существует нечто, помимо бодрствования, сонной грезы, глубокого сонного забытья и безумия; ныне знаю: есть пятое состояние, необъяснимое, в нем зришь картины и деяния нездешние, к земной нашей жизни ни малейшего отношения не имеющие. И вот было мне такое видение, притом совершенно не похожее на картинки, что некогда узрел я в каземате Тауэра при посредстве черного кристалла, Бартлетом подаренного.

Видение то было пророческим и явленным в символических образах.

Я увидел зеленый холм и тотчас узнал округлую вершину – Глэдхилл, геральдический символ нашего рода, горделиво и радостно украшающий собою наш фамильный герб. Однако в вершину его не вонзался серебряный меч, напротив, в точности как изображено на другом поле нашего герба, над холмом раскинуло ветви зеленое древо, у корней которого бил источник, и струи, весело играя, сбегали по отлогому склону и превращались в ручей. От сей картины на душе у меня посветлело, и я, покинув мглистую равнину, где находился, направился к холму, дабы почерпнуть свежей силы из древнего родового источника. Чудом следует почитать то, что было все это наяву и в действительности, однако имело несомненный символический смысл.

Когда же стал подниматься на вершину холма, внезапно озарило мою душу ясное знание: древо на вершине – это я самый и есть, ствол его – мой стан, стремящийся дотянуться до небес, а сучки и ветви – мои жилы и нервные волокна, как бы вышедшие наружу и простершиеся над землею. И почувствовал я, как резво играет в жилах моих кровь, подобно сокам в стволе и ветвях геральдического древа, и от сознания моего с ним тождества сердце преисполнилось гордостью. А в серебряном роднике у моих ног я увидел длинную череду моих потомков, внуков и правнуков, теряющуюся в бесконечности, все они словно пришли из неведомого будущего на празднество Воскресения из мертвых для вечной жизни, близящейся и уже настающей. Потомки мои имели разный облик, но все походили на меня, оттого показалось, что это я отметил их печатью нашего рода и тем навеки уберег от смерти и гибели. И это также наполнило меня священной гордостью.

Когда же я подошел ближе к древу, то на самой вершине его увидел под ветвями, сплетенными наподобие короны, двуликую главу, один ее лик был мужеский, другой женский, но оба были нераздельны. Корона же над двойным ликом, озаренная золотым сиянием, была увенчана кристаллом, испускавшим неизъяснимо прекрасный свет.

Женский лик – то был лик государыни моей Елизаветы, это я сразу увидел и готов был возрадоваться, тому, однако помешала пронзившая меня острая боль, ибо разглядел я и сердцем почуял, что лик мужеский не был моим: увы, лицо это было моложе моего, и черты его выражали куда большую беспечность, чем была мне присуща в дни невинной юности. В тоскливом сожалении я чуть было не обманулся – подумалось, быть может, все-таки это мой лик рожден древом и на нем сохранились мои отроческие черты, ныне утраченные безвозвратно, как и сама юность; однако в следующий миг с горькой решимостью отбросил я свое заблуждение, ибо ясно понял, что не иная моя ипостась взирает на меня глазами мужского лика, а некто далекий, поднявшийся из вод источника, бьющего у моих ног, некто недостижимый для меня, ибо пребывает он в ином, не моем времени, некто… другой!..

С жестокой болью в сердце признал я, что другой, пусть даже отпрыск моего рода, кровный потомок, явившийся после меня, обретет корону и неразлучную половину, мою Елизавету. В гневе и скорби, взревновав к этому сопернику, к своей же крови, поднял я руку на древо, будто мог его сокрушить. И тут раздался из глубин моего естества, словно поднявшись по хребту спинному, голос древа:

– Глупец, не узнающий самого себя! Что есть время? Что есть превращение? Пройдут столетия, но мое „я“ пребудет, и сотни раз сойдя в могилу, мое „я“ пребудет, и сотни раз воскреснув, мое „я“ пребудет! А ты вздумал погубить древо, ты, тощая ветка на его стволе, ты, жалкая капля влаги в источнике, бьющем у его корней!

Глубоко потрясенный, я поднял взор к вершине родового древа Ди и тут увидел, что губы двуликого существа шевелятся, и с бесконечно далеких высей, словно бы преодолевая великие препятствия на своем пути, прилетел новый глас:

– Долгая вера – короткая жизнь! Слейся со мной, и я стану тобой! Познай себя – и познаешь меня… Меня, Бафомета!

Я пал ниц и в благоговении обнял ствол древа, содрогаясь от рыданий; видение померкло, скрытое пеленой слез, потом же я вернулся в обыденный мир и увидел ночник, комнату и сквозь щели оконных ставен – первые проблески рассвета. Но голос древа еще не умолк, и, словно в глубине моей души, я расслышал:

– О бессмертии помышляешь? А знаешь ли ты, что для достижения сей цели тебе придется пройти путем многих превращений огня и воды?! Тяжкие муки должна претерпеть материя!

…Вот уже в третий раз видения ранних утренних часов указывают мне символ, смысл и путь. Два пути могут привести меня к моему „я“, когда бы и где бы то ни было – в другом времени или в другой жизни. Первый путь ненадежен, изобилует случайностями и мечен брошенными на землю зернами, которые до моего возвращения, возможно, склюют птицы небесные. Но все же пойду этим путем, ибо при благоприятном стечении обстоятельств он станет мне полезным подспорьем и я смогу вспомнить самого себя в былые времена… А что есть бессмертие, если не память?..

Итак, я избрал магический путь: письмо. Опишу все, что доведется пережить, и все, что мне откроется, в сем журнале, каковой я известным способом заколдовал, оберегая его от напастей времени и злых духов, аминь!

Ты же, дальний, ты, другой, мой потомок, кому суждено прочесть этот журнал на исходе дней нашего рода, вспомни о своем истоке, о том, что и ты рожден серебряным источником, питающим древо и дающим ему, древу, жизнь. И я, Джон Ди, баронет Глэдхиллский, заклинаю: если услышишь в своем сердце плеск нашего родника, если в своем плотском существе ощутишь рост ветвей нашего древа, загляни в свою душу и пробудись, преодолей могилы и время, постигни, что ты есть я!..

Существует и второй путь, идти которым я обязан, ибо таков мой долг перед самим собой, пока я, Джон Ди, существую как человек из плоти и крови и пока живу в замке Мортлейк. Это путь алхимических превращений, ведущий к обретению телом и душою бессмертия здесь и сейчас, в сем времени.

О втором пути узнал я не сегодня – иду им скоро уж третий год, и есть у меня веская причина полагать, что видение, трижды являвшееся мне в ранний утренний час, – это и первый сладкий плод, и первая награда моим неустанным трудам.

Тому два года, как было мне озарение, открывшее, в чем сущность истинной алхимии, и в дни Рождества 1579 года завел я тут, в Мортлейке, лабораторию, оборудовав ее на славу, а еще выписал из Шрусбери толкового подручного, тот прибыл как раз в день Великого праздника, представился и с тех пор верой и правдой мне служит, с усердием исполняя любую работу; к моему удивлению, оказалось, что он обладает богатыми познаниями в нашем тайном искусстве, а равно и большим практическим опытом. Зовут моего лаборанта мастером Гарднером, я искренне к нему привязался, полюбив, как друга, вполне заслужившего доверие; всегда он пекся о моей выгоде и с великим рвением помогал добрым советом и делом, о чем я по справедливости считаю необходимым особо упомянуть с признательностью. К сожалению, в последнее время накопилось немало признаков того, что причастность к высокой науке, а прежде всего доверие, коими я одаривал и одариваю моего лаборанта, породили в нем надменность и строптивость, нередко он перечит мне или докучает предостережениями и досадными подсказками, о чем его не просят. Надеюсь, все же одумается и опять будет относиться к своему хозяину и кормильцу с должным почтением, не злоупотребляя моей неизменной доброжелательностью.

Разногласия наши касаются, однако, не только практики или методов, применяемых в искусстве алхимии. Гарднер вздумал помешать моему общению с добрыми духами, обитающими в ином мире, а ведь я недавно нашел весьма остроумный способ вызывать их. Гарднер полагает, что мне при этом не удается перехитрить духов преисподней, что стихийные духи земли и воздуха дурачат меня, но лаборант попросту не учитывает того обстоятельства, что, приступая к заклинанию добрых духов, я в истовых и благочестивых молитвах неизменно прошу пособить Господа и Спасителя всей твари Иисуса Христа, закончив же, возношу благодарственные молитвы. И потому все духи и голоса, какие мне удается вызвать, отличает богобоязненность, а кроме того, отдавая им повеления, я громко и ясно возглашаю, что сотворяется сие во имя Святой Троицы, – стало быть, ни к чему прислушиваться к предостережениям Гарднера, мол, меня морочат исчадия ада, укрывшиеся под личиной безобидных и кротких духов. Кстати, наставления, воспринимаемые мною от добрых духов, противоречат тому, что на сей счет известно Гарднеру, – я разумею способ получения философского камня и соли жизни. Сдается мне, тщеславие не дает покоя лаборанту, вообразившему, будто бы он знает все! Конечно, уязвленное его самолюбие по-человечески понятно, однако я не желаю впредь терпеть строптивость ученика, пусть даже он перечит мне из самых добрых побуждений. Я уверен, мой лаборант глубоко заблуждается – ведь он говорит, мол, от злокозненных происков обитателей иного мира только тот надежно защищен, кто в своей душе совершил весь герметический процесс духовного возрождения, к коему должно отнести, помимо мистического крещения водою, кровью и огнем, выступающие на теле знаки и буквы, вкус соли во рту, раздающийся в ушах крик петуха и многое другое, к примеру внятный младенческий плач, доносящийся как бы из твоей собственной груди. Гарднер не пожелал объяснить, в чем смысл сих явлений, – якобы обет молчания дал.

Но все-таки я усомнился: как знать, а вдруг и впрямь я в плену дьявольских чар? Желая рассеять свои сомнения, вчера, когда Гарднер отсутствовал, я, надлежащим образом воззвав к Отцу и Сыну и Святому Духу, произнес заклинания, вызвал духов и потребовал ответа: что им ведомо о некоем Бартлете Грине да не удостоился ли оный дружеского их расположения, а то и приятельства? Тут услышал я странный смешок, словно некий шелест, пронесшийся в воздухе, сие могло бы сбить меня с толку, однако духи подняли великий грохот в знак своего недовольства тем, что я осмелился высказать подобное предположение, и в следующий миг в стенах и в полу как бы раздались необычайные, звенящие, точно металл, голоса, повелевшие мне безотлагательно прекратить любые сношения с Бартлетом Грином, посланцем Черной Исаиды. А позднее, в присутствии моих добрых друзей Гарри Прайса и Эдмунда Толбота, духи, дабы я удостоверился в их всеведении, дали понять, что им известна тайна, в кою никого я не посвящал, даже супругу мою Джейн. Всем этим они развеяли подозрения, какие могли возникнуть у меня относительно обитателей иного мира; а что касается Бартлета Грина, то, по заверению духов, приятельству с ним я могу положить конец лишь одним способом, а именно навсегда избавившись от злополучного черного кристалла, сиречь магического зерцала, оставленного им в подарок мне. Именем Всевышнего духи повелели мне расстаться с сим камнем, или кристаллом, немедля и в знак искреннего раскаяния своими руками предать его огню.

Поистине восторжествовал я над Гарднером, ибо, когда рассказывал о повелении духов, он, верно, растерялся – молчал, будто язык проглотив. Я же в душе отрекся от него. Нынче же утром, не откладывая на потом, поспешил разделаться со всем, что еще могло напоминать о Бартлете Грине, тем паче связывать меня с ним: достал из тайника угольное зерцало и на глазах у Гарднера сжег сей кристалл, разведя в лабораторной печи жаркий огонь. К немалому моему удивлению – Гарднер же с виду ничуть не удивился, только угрюмо нахмурился, – блестящий уголь сгорел, окрасив пламя в зеленый цвет и не дав ни струйки дыма, причем в печи не осталось ни шлака, ни золы.

После того минул день, а ночью явилась нагло ухмыляющаяся рожа Бартлета Грина. Думается мне, ухмылялся он лишь для того, чтобы скрыть озлобление, ибо не мог не разъяриться, узнав, как обошелся я с его подарком. А потом рожа исчезла в зеленом дыму, причем черты в дымной мгле исказились до неузнаваемости – почудилось, будто на место Бартлета Грина явился незнакомец с длинными волосами, такими гладкими по бокам головы, словно он был безухий. Вероятно, померещилось… Когда же я заснул, во второй раз привиделось мне родовое наше древо, и я услышал его голос:

– Неустанно иди путем благого претворения, и пусть многие страдания претерпит вещество, ибо таков процесс, каким приготовишь эликсир вечной жизни.

Сии слова наполнили мою душу робостью и печалью, не оставившими меня и после пробуждения, отчего бросился я за советом к Гарднеру, не скажет ли он, что ждут меня неудачи, что допустил я где-то ошибку; малодушием было обращаться с просьбой к помощнику, от которого я втайне отрекся, однако на сей раз страх пересилил гордость. И вот я пришел в лабораторию… Но Гарднера и след простыл – только письмо оставил, в котором учтиво, но весьма холодно распрощался со мною на долгое, очень долгое время, если не „навсегда“.

Ждала меня в тот день и еще одна неожиданность – часов в десять утра слуга, доложив, ввел в мою комнату незнакомца, безухого, я сразу это заметил: уши у него были отрезаны, на их месте виднелись шрамы, свежие, из чего я заключил, что увечье было причинено незнакомцу в недавнее время. Возможно, такую кару ему присудили за преступное нарушение государственного закона. Зная, что у нас сплошь и рядом предают казни ни в чем не повинных людей, я положил отнестись к незнакомцу без пристрастия. Лицо его к тому же ничуть не походило на то, которое привиделось мне ночью. Я решил, что сон мой вещий, предуведомивший меня о приходе этого незнакомца. А был сей человек выше меня ростом, сложения крепкого и сильного, отнюдь не свидетельствовавшего о знатности происхождения. Возраст его определить было трудно, так как длинные волосы и окладистая, малость клочковатая борода почти скрывали лицо, однако я сразу углядел, что подбородок у него мал, а лоб покат, нос же ястребиный весьма заметен. Пожалуй, решил я, он еще молод, должно быть, не старше тридцати лет. Верно – впоследствии он упомянул, что ему минуло двадцать семь. Иначе говоря, он был младше моей жены Джейн. Однако столь молодой еще человек вдоль и поперек объездил Англию, побывал во Франции, в голландских владениях и совершил не одно морское путешествие. Наружность его сему соответствовала: в ней угадывались склонность к авантюрам и непостоянство, а судя по морщинам, избороздившим лицо незнакомца, ему довелось пережить жестокие невзгоды.

Он подошел ко мне близко и, понизив голос, сказал, что имеет сообщить нечто важное, конфиденциально и без помех, – мол, желательно запереть двери.

А уж при закрытых дверях выудил откуда-то из-под платья, должно из внутреннего потайного кармана, старинную книжку в переплете свиной кожи, с пергаментными листами, исписанными прилежно и украшенными изящными миниатюрами, что я увидел, когда он раскрыл книгу и указал в ней некое особенное место. Но прежде чем я успел разобрать прихотливо узорчатые, как видно, очень древние письмена, незнакомец обратился ко мне с вопросом, причем голос его заметно задрожал, а вострые, как у мыши, глазки беспокойно забегали: не разъясню ли я ему, что понимают под „проекцией“? [81]

Тут я сразу смекнул, что об алхимическом превращении металлов гость мой имеет представления весьма смутные. Я ответил, что знаком с процессом, который его интересует, хотя процесс сей известен и в области обычной химии. Затем объяснил, не касаясь тайн королевского искусства, как происходит химическая проекция. Он выслушал, не упустив ни слова, и, видимо, остался доволен. А так как книгу он у меня не забрал, я увидел, что в руках своих держу поистине неоценимый труд, а именно наставление, как получить философский камень, дабы с его помощью произвести алхимическое приуготовление плоти, иначе говоря, как приготовить эликсир, дарующий человеку бессмертие в сей жизни и в потустороннем мире… Сие открытие поразило меня, точно гром с ясного неба, и лишило дара речи, мне не удалось совладать с чувствами, и, должно быть, на моем лице разыгралась целая сцена, вроде как на театре, – незнакомец не спускал с меня глаз, и моя душевная взволнованность от него, разумеется, не укрылась. Но у меня не было намерения ее утаить; захлопнув книгу, я сказал:

– Хорошая книжка, спору нет. И что вы хотите получить с ее помощью?

– Эликсир, Камень, там все написано, – ответил он, опустив глаза, уж больно они разгорелись от страха и от жадности.

Я усмехнулся:

– Для этого перво-наперво нужно, чтобы кто-то из нас книжку прочел и уразумел прочитанное.

– А вы можете? Дайте честное слово дворянина и поклянитесь Телом и Кровью Христовой!

Я ответил, мол, за этим дело не станет, но прочесть книгу мало, труды могут не увенчаться успехом. Множество книг написано, рецептов Камня и эликсира предостаточно, есть и наставления о том, как приготовить белый и красный порошок, однако доселе все усилия алхимиков оставались бесплодными.

Тут черты моего гостя исказились, столь жестокая борьба страстей закипела в его душе: подозрительность и предвкушение славы, черные сомнения и спесь с гордыней, бурным вихрем взмутившиеся со дна, во мгновение ока промелькнули на его лице. Рубаха на груди у него распахнулась, явив моему взору кожаный кошель на шнурке, висящий на шее. Он запустил в кошель руку, что-то нашарил, разжал кулак… на ладони лежали два шара из слоновой кости, что когда-то достались мне от Маски! Я сразу их узнал, ведь кто, как не я, вырезал знаки на их поверхности. А потом я выбросил оба шара в окно, когда стражники епископа Боннера пришли арестовать меня и увести в Тауэр… На сей раз я более успешно поборол охватившее меня волнение и с напускным безразличием спросил незнакомца, чего ради он со столь великой таинственностью извлек шарики и показывает мне, да и вообще, мол, каково их предназначение? Незнакомец, ни слова не говоря, разъял половинки белого шарика, соединенные резьбой, и показал, что находится внутри – серый, очень мелкий порошок. Я обомлел: цветом и видом сия материя была в точности как прекрасно известная мне по описаниям алхимиков Materia transmutationis [82] . Тут голова моя пошла кругом, мысли заплясали, завертелись, точно неукротимый буйный смерч: как же это я в ту ночь, перед арестом, не разгадал секрет шаров, ведь половинки их так легко оказалось разъять! Часами вертел шары в руках, крутил и так и сяк, но ни разу не попытался их открыть, а вместо того столько сил положил, выцарапывая знаки на гладкой и твердой слоновой кости! И в довершение всего в необъяснимом приступе страха выбросил за окно! Быть может, тогда, почти тридцать лет назад, судьба вручила мне разгадку тайны бытия, и сей дар небес я, слепец, отверг, отбросил, поступив неразумно, как дитя, играющее камушками и не способное распознать, где простой гравий, а где адаманты! И всю свою жизнь потратил на бесплодные поиски ложно понятой мною «Гренландии», снискав лишь горести и жесточайшие разочарования…

Вот так предавался я горьким раздумьям, глядя на половинки белого шара, гость же счел мое молчание знаком недоверчивости и открутил также верхнюю половинку красного шарика. Внутри него словно полыхнуло – царский порошок, «красный лев»! [83]  Ни малейших сомнений, то был он, я не мог ошибиться, ибо множество раз встречал в старинных ученых трактатах великих алхимиков описания сего пурпурно-красного вещества с мелкими слоистыми, как бы чешуйчатыми частицами. Смятение, охватившее мои мысли, не поддается описанию, казалось, еще немного, и не выдержу мощного натиска… Я лишь молча кивнул, не в силах отвечать незнакомцу, спросившему хриплым от волнения голосом:

– А насчет сего что скажете, магистр Ди?

Молчание затянулось, худо-бедно собрался я с духом и задал свой вопрос:

– Как попали к вам эти шары?

Незнакомец не торопился. Наконец ответил уклончиво:

– Прежде хотелось бы услышать ваше суждение о шарах, а равно о книге.

– Мое мнение таково: надобно удостовериться в их подлинности. Ежели видимость не обманывает относительно сущности, то ценность сих предметов преогромна.

Гость мой пробормотал себе под нос что-то невнятное, однако с явным удовольствием от моих слов, потом сказал:

– Отрадно встретить такую откровенность. Пожалуй, доверюсь вам. Вы не из тех чернокнижников, что ищут случая нажиться, одурачив простого человека. Я к вам и пришел-то потому, что вы благородный дворянин, рыцарь. Ежели будет вам угодно пособлять мне мудрым советом, поделим все пополам.

Я подтвердил, что он может положиться на мою честность, и опять указал, что следует подвергнуть книгу и шары основательной проверке. Мы в общих чертах обсудили наш будущий договор о предстоящих совместных трудах, оговорив и полное взаимное доверие, а затем я вновь спросил моего гостя, откуда у него книга и шары.

И в ответ услышал преудивительную историю.

То и другое находилось в гробнице святого Дунстана, о чем незнакомец проведал из верных источников. Более тридцати лет тому назад, когда шайка Воронов во главе с известным разбойником и злодеем Бартлетом Грином разорила гробницу, оказалось, что тело святого епископа не подверглось тлению; пролежал он в гробу долго, а можно было подумать, будто в тот самый день усоп. Один шар был вложен епископу в уста, другой неким непостижимым образом держался на лбу, а в руках он сжимал книгу. Осквернители святыни ожидали найти золото и драгоценности, как посулил Бартлет, не обнаружив ничего подобного, пришли в яростное исступление и швырнули тело святого Дунстана в огонь, объявший стены церкви, кою еретики подожгли. А книгу и шары темные нечестивцы по сходной цене уступили какому-то иноземцу, русскому.

„Маски!“ – сообразил я и поспешил спросить:

– А к вам-то, к вам как они попали?