– Один старый человек, некогда он был тайным осведомителем покойного сэра Боннера, Кровавого епископа, перед кончиною впавшего в безумие, содержал в Лондоне известный веселый дом. Я нередко посещал сие непотребное заведение, – с циническим смешком пояснил мой гость, – отдыхал там, знаете ли. Так вот, старый сводник и был до меня владельцем книги и шаров. Увидев сии священные предметы, я сразу порешил завладеть ими, потому как знал, что святой Дунстан был великим адептом, алхимиком. И вовремя привел в исполнение свой замысел – в ту же ночь бывший тайный осведомитель, он… короче говоря, его постигла кончина. – Незнакомец перевел дух. – От одной из девок я узнал, что много лет назад содержатель непотребного заведения по приказу Кровавого епископа разыскивал книгу и оба шара и в конце концов нашел, однако находку утаил, припрятал. Говорят, однажды шары вдруг исчезли, а через некоторое время снова появились откуда ни возьмись.

„Странно!“ – подумал я, поскольку хорошо помнил, что выбросил шары за окно. Вслух я спросил:

– И вы купили их у старика, бывшего епископского шпиона, незадолго до его смерти?

– Н-нет. – Бегающие глазки незнакомца метнулись в сторону, однако он быстро нашелся и объявил излишне громким голосом: – Получил в дар!

Чутье подсказывало: гость мой заврался, и я пожалел о том, что пошел с ним на сделку. Поди знай, может, он убил старого сводника, чтобы завладеть книгой и шарами! Не меньше смущало другое: ведь ночью привиделся мне странный безухий незнакомец, пожалуй, сон-то мой был предостережением… Однако я предпочел счесть свои подозрения необоснованными и положил, что незнакомец в самом худшем случае совершил кражу, да и обобрал-то пройдоху, утаившего находку от Кровавого епископа. Ах, слишком велико было искушение, не терпелось мне войти в долю, стать совладельцем бесценных предметов, не нашлось у меня решимости попросту указать посетителю на дверь, как подобало бы сделать добросовестному ученому и человеку благородного звания. Я усыпил свои сомнения, додумавшись аж до того, что незнакомец приведен ко мне в дом самим Господним Промыслом, коему угодно, чтобы я великой милостью Божией сподобился разгадать тайну бессмертия. Припомнил и то, что в юные лета сам хаживал по кривой дорожке, – стало быть, порешил я, нет у меня права судить тут своим судом подозрительного проходимца.

Итак, по некотором размышлении я сказал себе: от судьбы не уйдешь – и предложил новому знакомому, назвавшемуся Эдвардом Келли, располагаться в моем доме, да еще подал ему руку, скрепив рукопожатием договор наш о том, что я подвергну честному испытанию подлинность и ценность его сокровищ. Вскоре я узнал, что некогда в Лондоне Келли выдавал себя за нотариуса, не имея на то никаких полномочий, затем пополнил ряды странствующих аптекарей и шарлатанов, а в конце концов попался на подделке важного документа, за что тюремщик при всем честном народе и обкорнал ему уши.

Господи, Твоя воля, обрати, Милостивец, на благо приход сего человека в мой дом!

Я приютил Келли, невзирая на возражения милой моей женушки Джейн, она-то с первого дня невзлюбила подозрительного малого с отрубленными ушами.

Вскоре мы с ним устроили в моей алхимической лаборатории первый опыт, опробовав оба порошка. Успех превзошел самые смелые ожидания! Произведя лишь малую проекцию, из двух унций свинца мы получили почти десять унций серебра, а из двух унций олова – чуть меньше десяти унций чистого золота. Мышиные глазки Келли так и загорелись, он трясся как в лихорадке, жутко было смотреть, до чего может довести человека алчность. Пришлось напомнить, что содержимое шаров надобно расходовать экономно, тем паче что „красного льва“ было на донышке, – будь то в его власти, Келли, не сходя с места, весь наш скудный запас превратил бы в золото.

Я же дал себе клятву, о чем и ему объявил, что из своей доли драгоценных порошков ни единой крупицы не истрачу ради обогащения земными благами, ибо перво-наперво намереваюсь изучить книгу святого Дунстана и отыскать на ее страницах тайну получения философского камня, а уж коли дознаюсь, как применить красную тинктуру для проекции на мертвое тело, дабы оно воскресло и стало нетленным, то и применять свое знание буду только для сей цели и никакой иной. Келли тут про себя ухмыльнулся, состроив презрительную мину.

В глубине-то души точил меня червь сомнения, по-прежнему думалось мне, что драгоценную книгу и оба шара раздобыл Келли нечестным путем, а еще терзался я мыслью, что наверняка отягощает сии предметы проклятие, ибо унесены они из оскверненной злодеями гробницы святого Дунстана, великого адепта. Да и себя самого корил, не находя оправданий, ведь не кто иной, как я, тридцать лет назад, пусть косвенно, оказывал помощь Бартлетовой шайке, разрушившей место земного упокоения святого Дунстана. Посему принес я обет – употребить бесценные сии предметы для самой благородной цели. Ежели тайна алхимической трансмутации мне откроется, с Келли мы в тот же час мирно расстанемся и дальше каждый пойдет своей дорогой, и тогда пусть себе сколько угодно сыплет он красный порошок на неблагородные металлы и добывает горы золота, каковые прокутит с девками в непотребных домах, пусть себе разбогатеет, как легендарный царь Мидас [84] . Вот уж чему я завидовать не стану – богатству, как и он, впрочем, не возревнует к моим устремлениям и поискам философского камня ради достижения совсем иных целей, тем паче что на дистилляцию бессмертной составляющей у меня пойдет всего-то щепоть драгоценной красной тинктуры: мне бы только не умереть раньше „химической свадьбы” с моей государыней [85] , и тогда воплотится во мне Бафомет и корона жизни увенчает мою голову… Отныне да ведет меня к королеве „красный лев”!

Странное дело! Что ни день, все чаще я с сожалением вспоминаю о покинувшем меня лаборанте Гарднере, – с тех самых пор как проходимец Келли живет под моей крышей и вместе со мной садится обедать и ужинать, причем за столом он чавкает и рыгает, как свинья. Да, хотел бы я спросить славного Гарднера, что он думает о наглом пришельце Келли, уж не явился ли тот как подневольный исполнитель воли Бартлета Грина, не подослан ли сим исчадием ада? Уж не вернулись ли дары из оскверненной гробницы святого Дунстана подобно тому, как возвращаются заговоренные колдовские предметы? Ведь первым, кто принес их мне, был Маски, жуткий сотоварищ Бартлета Грина, таинственно являющийся и исчезающий вестник рока!

Но мои страхи миновали, подобно тогдашним дням, влачившимся медлительно и хмуро. Вскоре все предстало, можно сказать, в ином, более отрадном свете: ни Маски, ни Келли не подосланы Бартлетом, они лишь слепые орудия всеблагого Провидения и вопреки всем козням и проискам дьявола послужат лишь спасению моей души, о коем пекусь.

Иначе никогда бы Провидение не отдало в руки преступника и шарлатана дары святого! Ведь не может быть, чтобы эти дары таили в себе гибель? И едва ли благочестивый епископ Боннер с того света предал анафеме меня, смиренного и усердного ученика, вникающего в божественные тайны, преданного и верного служителя исполнения Господних предначертаний, в сих тайнах заключенных… Нет, грехи, совершенные по юношеской дерзости, мною искуплены, в безрассудствах тогдашних я покаялся и давно искупил их, претерпев кару в плотском моем существовании. И ныне я уже далеко не тот грешник, недостойный даров из иного мира, каким был, когда „магистр русского царя “ Маски принес мне чудесные шары, а я легкомысленно покрапил их, будто игральные карты, да и выбросил за окно. Теперь, спустя тридцать лет, они вновь нашли меня, я принял их, ибо душой более зрелой и подготовленной постиг истинный их смысл.

Верный Гарднер, конечно же, был прав, предостерегая меня против занятий алхимическими опытами, которые не посягают на нечто более высокое, нежели превращение обычных металлов в благородные. Алхимия такого рода непременно прибегает к пособничеству обитателей незримого темного мира, Гарднер сказал бы – к черной магии, магии левой руки [86] . Что ж, в сем и я не сомневаюсь, но мне-то дела до нее нет. Не занимаюсь я такими превращениями, не нужно мне золото, моя цель – жизнь вечная!

А без духов, конечно, не обходится, спору нет; с тех пор как Келли поселился под моей крышей, я постоянно замечаю необъяснимые, странные признаки их присутствия: то постукивает где глуховато, будто кто иглой циркульной в дерево тычет, то треск и пронзительный скрип в стенах слышится, да и в шкафах, столах и прочей мебели, то шаги раздаются, будто ходят туда-сюда по дому слуги-невидимки, да еще вздыхают или шушукаются, но шепот быстро смолкает, едва начнешь прислушиваться. Происходит сие во втором часу пополуночи, вдобавок доносятся откуда-то протяжные звуки, как бы от ветра, тронувшего струны арф. Сколько раз, бывало, проснусь среди ночи и именем Господа и Пресвятой Троицы требую от призрака ответа: чего ради он встал из могилы, или потревожил кто покой усопшего, или послал его к нам с того света, давши какое поручение либо приказ? Но до сего дня ни разу мне не ответили. По мнению Келли, сие связано с дарами святого Дунстана. Мол, духи стараются хоть что-нибудь утаить, поскольку мы начали открывать их секреты, ну да он уж сумеет вытянуть у них все до конца. А еще признался Келли, что голоса и прочие шумы не дают ему покоя с тех пор, как попали к нему книга и шары.

Немалый страх испытал я, услышав сии слова, потому как снова пришло на ум: а ну как смертоубийство все ж таки имело место, и старый шпион, впоследствии сводник и хозяин дома терпимости, у коего Келли „получил в дар“ бесценные предметы, из-за них-то и был убит? Опять припомнились слова верного лаборанта моего Гарднера: опасное, мол, да и безнадежное дело – пытаться посредством химических реакций получить камень бессмертия, ежели не завершится прежде таинственный путь духовного возрождения, о коем хотя и не прямо, а иносказательно говорится в Священном Писании. Вот путь-то сей я и должен сперва постичь и пройти, не то, утверждал Гарднер, ищут меня западни да ловчие ямы, и буду блуждать, ведомый обманным болотным огоньком.

Поразмыслив, я, чтобы успокоиться, снова велел позвать Келли и потребовал от него клятвы, пусть-ка спасением души поклянется, что правдив был его рассказ: будто явился к нему некий Зеленый ангел, а не бес какой, оборони Господи, и пообещал открыть – нам обоим – истинный способ получения камня философского. Келли, подняв руку, клятву дал, мол, все святая истинная правда и Ангел ему возвестил, что настало время посвятить меня в последнюю тайну.

А потом сообщил Келли, какие приготовления необходимы, дабы Зеленый ангел, согласно законам мира незримого, явился нашим земным глазам, а также стал доступен прочим чувствам. Помимо нас двоих и Джейн, моей жены, которая должна, так Ангел повелел, находиться рядом с Келли, будут присутствовать еще два моих друга, а произойдет явление Ангела в известный час и непременно в ночь, когда луна будет на ущербе, собраться же надлежит нам в комнате с окном на запад.

Сразу послал я гонца к друзьям моим Толботу и Прайсу, старым испытанным товарищам, с приглашением прибыть 21-го дня ноября, ибо именно в сей день, праздник Введения Девы Марии во храм [87] , в два часа пополуночи обещал Келли явление Ангела.

Заклинание Ангела западного окна

О, ночь Введения Девы Марии во храм, как же явственно предстаешь ты на страницах дневника моей души! Ныне ушли в прошлое, остались позади, канули без следа, словно никогда их и не было, бесконечно долгие часы ожидания и огнем пылающей надежды. Чудеса, неописуемые чудеса довелось мне пережить, чудеса, явленные иным, потусторонним миром. Нет предела моему изумлению и восторгу перед всемогуществом трижды благословенного Ангела! Искренне, всею душою покаялся я, что подозревал Келли в злых деяниях и бревна в своем глазу не замечал, видя в его глазу сучок. Ныне я убежден: Келли – орудие Провидения, и при сей мысли трепещу…

Мучительны были дни ожидания незабвенной ночи. Снова и снова посылал я гонцов в Лондон, к ремесленникам, получившим от Келли заказ смастерить по его особым указаниям стол, чтобы в час заклинания Ангела за ним могли поместиться пятеро: Джейн, Толбот, Прайс, сам Келли и я. Стол из драгоценного сандала, лавра и палисандра изготовят в форме пентаграммы с большим пятиугольным отверстием в середине. На каждой стороне стола полагалось поместить прекрасные инкрустации из полированного малахита и коричневатого дымчатого топаза: знаки каббалистические и прочие, имена… Стыдно мне, ах как стыдно вспоминать, что я, жалкий скряга, мелкая душонка, хмурил брови, подсчитывая в уме, во сколько мне станет таковая дорогостоящая работа! Нынче-то собственные глаза вырвал бы без жалости, чтоб ими украсить, если уж на то пошло, сей стол вместо самоцветов!

Из Лондона слуги привозили один ответ: завтра, послезавтра! Стол не готов! Будто заколдовал кто – ни с места дело, подмастерья вдруг ни с того ни с сего валились без памяти, тяжко занедужив, с начала работы трое умерли от неизвестной скоротечной болезни, словно забрал их призрак чумы.

Не находя себе места от беспокойства, я бродил по замку и считал не то что часы – минуты, остававшиеся до назначенного дня. И вот он настал, хмурый ноябрьский день Введения Девы Марии во храм.

Прайс и Толбот спали как убитые, без сновидений, будто провалившись в странное тяжкое забытье, как сами они потом рассказывали. Джейн я тоже насилу разбудил, а проснувшись, она затряслась в ознобе, точно во сне на нее напала лихорадка. Только я не сомкнул глаз, жаром пылала моя кровь, невыносимым жаром.

Келли же еще задолго до назначенного дня одолело беспокойство, он, точно пугливый зверь, прятался ото всех и, как я заметил, в сумерках блуждал по нашему парку, а стоило кому-нибудь приблизиться, вздрагивал, испуганно втягивал голову в плечи, словно застигнутый за какими-то постыдными делами. Днем же, с утра и до вечера, сидел, глубоко задумавшись, где-нибудь в парке на каменной скамье, рассеянно бормотал себе под нос или громко, чуть не в крик, разговаривал на незнакомом языке, глядя в пустоту, словно там был кто. Изредка он приходил в себя, но всего на несколько минут, и тогда поспешно спрашивал, закончены ли наконец приготовления. Когда же я с сокрушенной душой отвечал, мол, нет, Келли изрыгал потоки брани, а потом снова впадал в прежнее странное состояние и вел разговоры с самим собой…

Но вот день настал. Вскоре после обеда, за которым я из-за столь долгих волнений и нетерпеливого ожидания куска проглотить не мог, на вьющейся средь холмов дороге показались повозки и телеги лондонских мастеровых. Еще немного, час или два, – и в зале башни ремесленники собрали стол; из-за большой величины в двери он не прошел бы. Три окна башни, выходящие на восток, юг и север, по требованию Келли замуровали, оставив только высокое сводчатое западное окно, по наружной стене от земли до него никак не меньше шестидесяти футов. В зале башни по моему распоряжению развесили старинные, потемневшие портреты моих предков. Еще хотел я повесить там портрет Хьюэлла Дата, легендарного прародителя, не писанный с него, а сотворенный фантазией неизвестного, но искусного мастера. Однако Келли, узрев сию картину, отчего-то вдруг разъярился необычайно, пришлось ее убрать.

Высокие серебряные канделябры с толстыми восковыми свечами, воткнутыми в чашечки наподобие тюльпанов, также ожидали начала торжественного действа… В тот день я, точно актер, заучивающий роль, долго бродил в парке, повторяя загадочные магические заклинания, которые надлежало произнести, перед тем как вызывать Ангела. Слова сии, смысл которых уразуметь я не мог, были написаны на кусочке пергамента, его дал Келли, сказав, что пергамент ему поднесла явившаяся из воздуха рука, лишенная большого пальца. Тут же я невольно вспомнил Бартлета Грина – как отгрыз он себе большой палец и плюнул им в лицо епископу Боннеру. Ужасное подозрение объяло душу, однако я отмел его решительно: ведь я сжег уголь, подаренный Бартлетом, и тем оборвал все узы, связывавшие меня с проклятым разбойником.

Изрядно потрудившись, я наконец вызубрил заклинания, теперь они были у меня в крови и, дойди до дела, сами собой слетали бы с уст.

Расположившись в большом зале, мы молча дожидались назначенного часа, и вот слух мой, болезненно обострившийся от волнения, различил, как церковные куранты пробили три четверти второго. Мы поднялись по крутой лестнице в башню. Гладкая, точно зеркало, поверхность стола-пентакля, занимающего почти все помещение, вспыхивает и, заблестев, горит все ярче – это Келли, пошатываясь, словно во хмелю, прошел по кругу, длинной лучиной зажигая свечи в канделябрах… В условленном порядке мы уселись в высокие кресла у стола. Два нижних конца пентакля были обращены к открытому западному окну, из него струился студеный ночной воздух, словно сочащийся лунным светом. Там сели Джейн и Келли. Я сел спиной к востоку, лицом к западу в верхнем конце пятиконечного стола, мой взгляд устремился за окно к далекой гряде лесистых холмов, изрезанной черными тенями и словно облитой струйками молока, то были побелевшие от инея дороги и тропы. Слева и справа от меня сели Прайс и Толбот, молчаливые, поглощенные напряженным ожиданием. Огоньки свечей мерцали на сквозняке, казалось, они также охвачены беспокойством… Ярко светившей луны я со своего места видеть не мог, но ее сияние потоками низвергалось с высоты и заливало мерцающей жидкой субстанцией белый камень оконных откосов… Пятиугольное отверстие в столе зияло подобно черному бездонному колодцу…

Мы сидели недвижно, точно в смертном оцепенении, и, наверное, каждый слышал стук собственного сердца.

Келли, должно быть, заснул глубоким сном, потому что внезапно мы услышали его хриплое дыхание. По его лицу пробегали судороги, но, возможно, то была лишь обманчивая игра метавшихся на сквозняке огоньков свеч. Я был в растерянности, ибо не дождался от Келли приказа начать заклинания. Несколько раз я пытался произнести их, но словно чьи-то незримые пальцы прижимались к моим губам… Сомнение вкралось в душу: неужели все лишь плод фантазии Келли? – подумал я, и тут словно сами собой мои губы заговорили голосом низким и рокочущим, который был настолько мало похож на мой, что я сам себе показался чужаком; одно за другим я произносил магические заклинания, вызывая Ангела…

Мертвящим холодом повеяло в башне, огоньки свечей замерли, словно их коснулось дыхание смерти. И пламя их удивительно изменилось: оно почти не давало света. Язычки пламени, кажется, можно сорвать, как сухие колосья, промелькнуло у меня в голове… Портреты предков стали черными зияющими провалами в мощных каменных стенах, словно открывающими входы в некие темные покои, и оттого, что лица моих предков исчезли, я почувствовал себя лишившимся защиты тех, кто, быть может, пришел бы на помощь…

В мертвой тишине раздался звонкий детский голосок:

– Я Мандини, несчастное дитя. После меня у нашей матушки родился только один ребеночек, это мой братец, но он еще в пеленках…

И я увидел за окном парящую в воздухе хорошенькую маленькую девочку лет семи-восьми с кудрявыми длинными волосами, в шелковом платье, переливающемся то красным, то зеленым блеском, складки его и шлейф играли, словно драгоценный александрит, что при свете дня кажется нам зеленым, а ночью мерцает зловещими кроваво-красными огнями. Дитя на первый взгляд чаровало чистой прелестью, но тем страшней было смотреть, как оно парит и порхает за окном, подобно легкому лоскутку шелка, ибо образ детской фигурки был как бы начертан на плоскости, и личико казалось нарисованным: то был фантом, не имеющий третьего измерения. Сей призрак и есть обещанный нам Ангел? Я почувствовал жестокое, горькое разочарование, отнюдь не умеряло его и то, что фантом предстал в непостижимо явственном, отчетливо зримом облике. Толбот наклонился и прошептал мне на ухо:

– Это моя дочка, я узнаю ее. Девочка умерла во младенчестве. Разве дети, испустив дух, не перестают расти?

Мой друг прошептал эти слова так равнодушно, даже сухо… Я понял: ему страшно не меньше, чем мне. И тут меня поразила мысль: неужели там, за окном, отразился, как в зеркале, образ, неким таинственным способом поднявшийся из глубин памяти моего друга и представший нам? Однако поразмыслить о сем не пришлось – призрачное дитя скрылось, поглощенное бледно-зеленым сиянием, хлынувшим из черного пятиугольного колодца в столе; свет метнулся ввысь, словно забивший из земли гейзер, и вдруг застыл, сгустился и стал фигурой, по видимости, но лишь по видимости, человеческой. Она обратилась в зеленую и прозрачную, как берилл, статую, вне всякого сомнения, твердую, как скала твердости небывалой, такой, какую скорей найдешь или угадаешь в глубинах своей души, но не в земном мире с его элементами и минералами. В скале выступили руки, голова, шея… И пальцы! Пальцы… что-то странное, но что же? Я не мог сообразить. Они приковали мой взгляд, и наконец я понял: большой палец на правой руке находится справа, пониже мизинца, и это палец от левой руки! Нет, не скажу, что я испытал ужас при сем открытии, тому не было причин. Но как только я заметил такую, казалось бы, незначительную особенность, исполин, высившийся передо мной, явил столь непостижимую уму, сверхъестественную сущность, что пред нею померкло даже чудо его несомненного присутствия в зримом облике…

Лик его с широко раскрытыми, лишенными ресниц глазами был застывшим, словно вырезанным из камня. Взгляд – ужасным, леденящим, гибельным и в то же время величественным и повергающим в трепет. Меня трясло как в ознобе. Джейн, жену мою, я не мог видеть, Ангел заслонил ее, но Толбот и Прайс, сидевшие рядом со мной, казалось, лишились жизни, столь мертвенно-бледными были лица обоих.

На губах Ангела, алых, как рубин, застыла странная усмешка, уголки их были чуть приподняты… Явившийся ранее призрак девочки поразил меня своей удивительной, непостижимой двухмерностью, теперь же Ангел ошеломил тем, что облик его исполинской фигуры, производившей впечатление объемного тела, плоти, противоречил всем законам оптики, привычным человеческому зрению: складки одежд не отбрасывали теней, ощущение объемности создавалось не ими! И быть может, именно поэтому мне показалось, что все тела, виденные мной когда-либо в жизни, были плоскими, лишенными объема в сравнении с сим сверхъестественным существом.

Не помню, я ли спросил: „Кто ты?“– или первым вопрошал Ангела Прайс. Губы Ангела не шевельнулись, но раздался резкий, холодный голос, мне почудилось, будто я слышу не чей-то голос, а словно бы эхо, родившееся в глубине моей груди:

– Иль, посланник западных врат[88].

Толбот хотел о чем-то спросить, но издал лишь невнятное мычание. Прайс вскочил с места, напрягся, но и с его губ сорвался лишь беспомощный лепет! Я собрал все свои силы, попытался поднять глаза, взглянуть в лицо Ангелу – и не смог, ибо почувствовал: дерзкий взгляд будет стоить мне жизни. Не поднимая головы, я сбивчиво пробормотал:

– Иль, всемогущий… тебе известно устремление моей души! Открой мне тайну Камня! Отдам все – сердце свое, жизнь и кровь – ради превращения из двуногой твари в „Короля“, ради воскресения здесь, на земле, и воскресения там, в ином мире… Научи прочесть книгу святого Дунстана и постигнуть ее тайны… Сделай же меня тем, кем я… должен стать!

Прошло немало времени, мне показалось – вечность. Я мучительно боролся с сонливостью, вдруг душным облаком окутавшей мозг, и одолел ее лишь непреклонным желанием получить ответ. Он грянул с такой мощью, будто заговорили каменные стены:

– Ты верно поступил, решив искать в западной стороне, в Зеленом царстве! Ты заслужил мое расположение. Я дам тебе Камень.

– Когда? – вскричал я вне себя от жаркой, жгучей радости.

– По-сле-зав-тра! – донеслось в ответ слог за слогом.

„Послезавтра! – возликовала моя душа. – Послезавтра!“

– А сам ты знаешь ли, кто ты есть? – спросил Ангел.

– Я? Я… Джон Ди.

– Вот как? Ты… Джон Ди? – Голос призрака прозвучал еще резче, еще пронзительнее, чем прежде. Мне показалось, будто… но даже помыслить сие страшно… будто… нет, не осмелюсь произнести сие, пока дана мне власть над моей речью, не осмелюсь и написать, пока перо в руках мне послушно.

– Ты – сэр Джон Ди, владеющий копьем Хьюэлла Дата, о, так я тебя хорошо знаю! – крикнул из окна чей-то визгливый, злобный голосок, я догадался: насмешливый возглас издал призрак дитяти.

– Кто завладеет копьем, одержит победу, – рек Зеленый ангел. – Кто завладеет копьем – призван, избран. Стражи всех четырех врат – его покорные слуги. Во всем будь послушен Келли, он твой собрат, он – мое орудие здесь, на земле. Он твой вожатый и не даст тебе низвергнуться в бездну высокомерия. Повинуйся, что бы он ни приказал, чего бы ни потребовал. Чего попросит ничтожнейший из моих слуг, то дашь ему. Я есмь он; что дашь ему, то мне дашь. И станет возможно мне быть с тобой, в тебе и подле тебя до конца времен.

– Клятвенно обещаю, благословенный Ангел! – воскликнул я, не в силах унять дрожь, от коей сотрясался с ног до головы. – Клятвенно обещаю, а если нарушу клятву, то пусть я погибну!

– По… гиб… ну! – гулким эхом отдалось от стен.

И настала мертвая тишина. Почудилось, что моя клятва унеслась, будя эхо, в дали вселенной… Ярко вспыхнули свечи. Язычки пламени все разом наклонились в одну сторону, точно под сильным ветром.

От Ангела струился ледяной холод, я весь закоченел и едва смог разжать губы и спросить:

– О благословенный Иль, когда я снова увижу тебя? И как мне тебя увидеть, если ты будешь вдали?

– В любой миг ты можешь увидеть меня в своем черном кристалле. Лишь говорить со мной не будешь.

– Я сжег кристалл, – пробормотал я, жестоко сожалея о том, что, малодушно убоявшись Бартлета Грина, сжег чудесный уголь на глазах у окаянного лаборанта моего Гарднера.

– Хочешь ли, Джон Ди… наследник Хьюэлла Дата, чтобы я вернул тебе кристалл?

– Верни, о могущественный Иль, верни… – взмолился я.

– Сложи руки, ежели молишь! Молитва есть восприятие, если… молящийся… научен молитве!

Сему я научен! В ликующей радости я сложил ладони. И некий предмет толкнулся между ними, заставив разомкнуться… В моих ладонях лежал… магический уголь!

– Ты его сжег. Он утратил свою прежнюю жизнь. Теперь в нем – твоя жизнь, Джон Ди, он возродился и восстал из мертвых. Даже бездушная материя бессмертна!

Вне себя от удивления, я во все глаза смотрел на черный кристалл. Сколь чудны пути в мире незримом! Всепожирающее земное пламя, даже оно не способно что-то уничтожить…

Я хотел воскликнуть: „Благодарю тебя, Иль… Благодарю тебя!“ – но в глубоком умилении не смог произнести ни звука. Горло мое сжалось от подступивших рыданий. Но затем слова хлынули неукротимым потоком:

– А как же Камень? Ведь ты и его… мне… непременно?..

– По-сле-зав-тра! – откуда-то издалека прилетел чуть слышный шепот, Ангел уже растаял, превратившись в легкое туманное облако. За ним, словно за мутным стеклом, я снова увидел дитя в окне. Призрак вяло повис там, как клочок тонкой шелковистой ткани. А потом и он исчез, опустившись на землю зеленоватой дымкой и слившись с лужайкой.

Такою была первая моя встреча с Ангелом западного окна.

Отныне разве станет судьба преследовать меня и мучить? После того как я сподобился столь великой милости! Будь же вовек благословенна ночь Введения Девы Марии во храм!

Мы еще долго оставались в башне, взволнованно обсуждая потрясшее всех чудесное видение. Я бережно, словно драгоценное сокровище, сжимал в руке уголь Бартлета… нет, нет, кристалл Ангела, свидетельство и напоминание о явленном мне чуде. Сердце начинало бешено биться, стоило лишь подумать об обещании Ангела: послезавтра!

Келли пребывал в глубоком забытьи до того часа, когда взошла заря и, словно кровью, хлынувшей из ран, обагрила темное облачное небо. Тогда он встал и, не взглянув ни на кого, безмолвно спустился вниз, ковыляя со ступеньки на ступеньку, точно древний старик.

Ах, лживо, лживо расхожее людское поверье: „Берегись меченых!“ – так я подумал, глядя вслед корноухому Келли. Сей человек – орудие Провидения, а я-то считал его, моего брата, преступником!.. Унижение паче гордости – вот отныне твой девиз, порешил я. Претерпи унижение, и станешь достойным чудесного дара, Камня!

Странную вещь услыхал, однако, от Джейн: Ангел не стоял спиною к ней, как я думал, – она утверждала, к моему удивлению, что все время видела его лицо, точно так же как видел его я сам. Но изреченное Ангелом все мы слышали и поняли его слова одинаково. Прайс принялся строить дерзкие предположения о том, какими путями и в согласии с какими недоступными человеческому разуму законами могло случиться чудесное возвращение угля. Он высказался в том смысле, что вещи представляют собой нечто совсем иное, нежели мы полагаем, исходя из нашего обыденного опыта, они, мол, не вещи вовсе, а вихревые потоки некой непознанной энергии. Я не слушал! Сердце было переполнено.

Толбот отмалчивался. Может быть, предавался печальным мыслям об умершей дочурке…

Месяцы минули с тех пор, несколько месяцев, подробные записи, кои веду при каждом заклинании Ангела, постепенно превратились в пухлые тома. Глядя на них, сокрушаюсь душою. Надежды, надежды, снедающий огонь ожидания в течение столь бесконечно долгих дней… По-прежнему ни уверенности, ни исполнения…

Ужель возобновятся муки? И вновь наполнена чаша, до дна испитая? И мне суждено возопить однажды: „Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?“ [89] Если будет так, посмею ли уповать на воскресение во плоти?

Обещания ужасного Зеленого ангела западного окна множатся, но не убывают мои сомнения и точат меня изо дня в день все сильнее. Когда луна на ущербе, мы приходим в башню и заклинаем Ангела каждую ночь – иногда лишь втроем, Келли, Джейн и я, – и всякий раз получаем обещания, одно прекрасней другого, призрак сулит мне невиданные богатства, но что гораздо важнее, постижение тайны философского камня; и всякий раз обещания звучат все более убедительно, время исполнения приближается… Когда ночное светило прибывает, я считаю часы и минуты в ожидании новых ночей ущербной луны, новых собраний наших в башне. Невозможно описать это томительное, изнуряющее состояние, когда нет ни сил, ни решимости что-либо предпринять. Время становится вампиром, сосущим мою жизненную энергию. И появляется нелепая мысль, что ею, высосанной из моей крови, насыщаются некие незримые ужасные создания, мысль эта когтит мне сердце, тщетно силюсь я прогнать ее, не помогают даже молитвы, хотя молюсь так истово, что голос срывается на крик… Я твержу и свой обет – не возжелать земных богатств, однако в то же самое время, как утопающий за соломинку, хватаюсь за надежду вскорости разжиться деньгами, потому как не вижу иного выхода: состояние мое тает на глазах, точно лед, пригретый солнцем. Судьба словно вознамерилась доказать мне, что я не способен исполнить свой обет, и хочет принудить меня, да-да, именно принудить его нарушить. Неужели Господу Всемогущему угодно было наделить бесов силою, чтобы они соблазнили меня на клятвопреступление? Или Бог, в коего мы, люди, веруем, на кого уповаем, сам… нет, не допущу сей мысли, не дам ей стать словом и излиться на бумагу! От ужаса волосы дыбом…

Снова происходят наши еженощные заклинания, одно собрание за другим, я не жалею усилий, не скуплюсь и на затраты без всякой оглядки, не думая о здоровье или об иных обязанностях, о своем добром имени или об имуществе; я продолжаю призывать его, благого вестника, ненасытного Ангела, неутомимого помощника, и умоляю, открывая ему все свои чаяния и отдавая весь пыл моего сердца. Глумливым оракулом стал пухлый том моих тщательных записей о явлениях Ангела, а я все ищу, в бессонные ночи тараща воспаленные глаза, я все ищу, снова и снова ищу: не вкралась ли по моей вине какая ошибка, нет ли более верного способа в другой раз поставить те или иные условия, исполнить некие действия, которые дали бы мне силу, чтоб завладеть, пусть даже ценой последней капли крови измученного моего сердца, дарами Ангела из зеленого пламени. Просидев вот так, не смыкая усталых глаз, тяжко дыша, с ломотой во всем теле, до рассвета над моими записями, после тщетных поисков и молитв я чувствую: Боже, Боже, Ты хочешь лишить меня разума! И целый день потом не нахожу в себе сил для столь необходимого вдумчивого чтения книги святого Дунстана, за что Келли попрекает, мол, из-за меня дело затягивается и успешность предприятия становится сомнительной.

И тогда я простаиваю ночи напролет на истертых, израненных коленях, страдая от боли, и молюсь Тебе, Господи, Боже мой, раздирая грудь, приношу глубочайшее покаяние и даю обеты, которые, увы, бессилен соблюсти, – укрепить мою веру и воспрянуть духом, в смиренном и неколебимом уповании на Твоих небесных посланников и Твоего Зеленого ангела. Ибо твердо знаю, что в мире духовном человеку не на что надеяться и нечего ждать, ежели не научится он с бесстрашием и верой пророка Илии или брошенного в ров со львами пророка Даниила [90] , отвергнув дьявольский соблазн, презирать отчаяние и страх свой перед черной бездной.

Ради чего я взываю к иному миру и его посланнику, если в своем ничтожестве смею сомневаться и питать подозрения, вопреки дивным явленным мне откровениям? Если во мне пробуждается ненависть вместо любви лишь из-за того, что обещанное до сих пор не сбылось?

Разве не Ангел говорит со мной? Неужто придется мне вновь снизойти до общения с бесчисленными невеждами, жалкими людишками, кои не способны даже поверить, не то что самим испытать пережитое мною? Ведь сотни раз было мне видение Ангела, являвшегося в сиянии и пылающем зеленом пламени! Не его ли неисповедимая милость и великое благоволение открыли мне в первую же ночь: все ему ведомо о муках и неутолимых надеждах моего сердца, о сокровенных желаниях моей души? И тогда же обещано мне было их исполнение. Чего же еще ты, слабый духом глупец, хочешь от неземного существа? Разве не все знамения были явлены, дабы ты узрел, что сила Господня готова открыться тебе, что таинства сокровенного потустороннего мира сами придут в твои руки, лишь бы только они не затряслись, как у дряхлого старика, и не упустили бесценный дар, подобно песку, ускользающему меж пальцев? Разве не начинаем и не завершаем мы наши собрания поминовением Великой Жертвы Христовой и истовой молитвой к Творцу и Вседержителю, дабы не смели темные духи приблизиться к нашим собраниям? И разве не возвещает горний свет – о да, свет! – появление огненного посланника? Разве не открывается нам сокровеннейшее? И Келли не изрекает ли, впав в забытье, слова на разных неизвестных языках, в точности как апостолы Христовы в день Пятидесятницы? [91]  Ведь Келли, как убедился я уже давно, устроив ему тщательную и хитрую проверку, и с латынью-то не в ладах, не говоря уж о греческом, древнееврейском или арамейском, однако именно на сих языках он вещает, когда на него снисходит дух. И его речи неизменно связаны с дивными тайнами духовного совершенствования, часто кажется даже, будто устами Келли, помимо его воли и разумения, вещают достославные мудрецы древности: Платон и царь Соломон, великий Аристотель, Сократ и Пифагор.

Так неужели мне, алчущему тайны Камня, позволительны гложущее нетерпение и малодушие по той причине, что устройство церемоний зримого и внятного слуху явления духов невероятно дорого обходится и уже нанесло солидный урон моим скромным доходам? Дрожать над каждым грошом, когда Келли, следуя указаниям Зеленого ангела, закупает в Лондоне дорогие ингредиенты, потребные для получения философского камня? Скупость мою усугубляет то, что рецепты книги святого Дунстана, чем больше мы в них вникаем, становятся лишь загадочнее и непонятнее. Да еще и замок мой сделался, можно сказать, постоялым двором для понаехавших отовсюду прежних моих собутыльников, а все потому, что Келли без удержу бахвалится нашим успешным предприятием по обращению металлов в золото и молва о сем уже гуляет в народе. Положить конец беспорядку нет мочи, я пустил все на самотек и теперь со страхом смотрю в будущее, словно птенец, зачарованный взглядом аспида. Не за горами день, когда я не смогу прокормить жену и сына, а Келли меж тем роскошествует и предается беспробудному пьянству. Он требует, чтобы я превращал в золото все большие количества “красного льва”, я вынужден повиноваться, с ужасом видя, как день ото дня убывает драгоценная тинктура. Ныне все мое внимание устремлено на тайну, заключенную в книге святого Дунстана, разгадать ее я стараюсь, исходя лишь из туманных, ах до чего же туманных намеков Зеленого ангела. Надобно успеть проникнуть в нее, пока не истрачена последняя крупица «красного льва»!

Тем временем по всей округе прошел слух о том, что в моем доме происходят заклинания призраков, что по ночам у нас слышатся стуки и бродят привидения; молва достигла двора и ее величества Елизаветы. У вельмож и государыни рассказы о чудесных делах по большей части вызвали насмешки, но отнюдь не любознательность, зато в ближайших окрестностях Мортлейка мои успешные алхимические опыты и разные толки о них взбудоражили темный невежественный люд, что весьма чревато опасными последствиями. Обильную пищу получило давнишнее подозрение, мол, Джон Ди якшается с нечистой силой, прибегая к черной магии; всюду поднялся грозный ропот. Старые враги навострили уши. И вот уже начали травить меня, удостоенного почестей и наград, обласканного, а затем отвергнутого королевского любимца, все еще опасного, ибо не утратившего влияния в высоких кругах и сведущего в дворцовых интригах политика; коротко говоря, застарелый подлый страх завистников и всех, кого я когда-либо унижал, злословит, пустив в ход сотни змеиных языков, желая моей погибели.

В высокой башне, при закрытых дверях мы взываем к небесам, умоляя о просветлении наших бедных заблудших умов, ищем тайный путь, на коем человеку дано превозмочь свою природу и разорвать проклятые узы смерти и плотского существования, а тем временем на замок надвигаются тучи адской ненависти, жаждущей меня сокрушить!

Часто, Господи, разум мой слабеет и шаткой становится вера в мою призванность… Неужели Гарднер, друг, покинувший меня в минуту гнева, справедливо возразил мне однажды, сказав, что я хочу вырастить дерево, не бросив в землю семени? Знать бы, где искать моего друга, я пошел бы к нему с повинной и, преклонив старую, утомленную голову, как малое дитя, искал бы у него поддержки… Поздно, и для”„” его упущено время.

Чем я слабей, тем больше сил у Келли. Всем в доме теперь властвует. Жена моя Джейн кротко молчит, а на мое огорченное лицо давно поглядывает с тревогой и состраданием. Лишь твердость ее духа служит мне опорой. Джейн – создание хрупкое, отнюдь не наделенное великими физическими силами, однако ради меня она со спокойным мужеством готова встретить любые беды и горести. Мое благо – единственная цель ее желаний. Джейн, мой надежный верный друг на полном тягот пути… Нередко я размышляю о странном подмеченном мной явлении: Келли явно крепнет день ото дня, я же все более слабею, с каждым днем здоровье мое хуже, усталость одолевает, но дело не только в телесных, физических силах – вне всякого сомнения, значительно возросли и все прибывают магические возможности Келли, и одновременно становятся все более отчетливыми, плотски реальными Зеленый ангел западного окна и призрачное дитя, которое каждый раз является до него. Мысли мои снова и снова возвращаются к слову Иоанна Крестителя: „Ему должно расти, а мне умаляться“ [92] . Может ли быть, что сему таинственному закону высшего духовного мира подчиняются и порождения тьмы? Если так, то да смилуется надо мной Господь!.. Тогда Келли должно расти, а мне… И Зеленый ангел – это… Нет, нет, даже вообразить страшно!

Ночей меня лишают тревожные сны, дни уходят на бесплодное ожидание, силы мои все более истощаются, и тем великолепнее становится с каждой новой ущербной луной Зеленый ангел: одеяние поражает богатством и пышностью, сверкающим золотом и драгоценными каменьями. Блеск сей неописуем – если бы хоть крохотный клочок роскошной мантии остался однажды после исчезновения самого Ангела, то до скончания века не знали бы мы забот о хлебе насущном.

Чело Ангела украшает теперь убор из красных каменьев, подобных каплям крови, горящих огнем, как рубины, и оттого не раз мнилось мне, охваченному ужасом и скорбью душевной, будто вижу перед собою озаренную неземным светом главу Спасителя в терновом венце. И адаманты сверкают на челе, словно капли пота, подобно тем, что бессонными ночами выступали у меня на лбу… Отведи, Господи, кощунственные помыслы: вот бы упасть хоть одной капле неизмеримо драгоценной крови или пота в мою протянутую руку!

Я жду… жду… жду… Время, словно роженица, что измучена схватками, но не может разродиться и исторгает непрерывный, бесконечный вопль, умоляя об избавлении… Только надежда питает мои силы, но от пищи сей язвами покрывается нутро. Обещаниями упиваюсь и лишь гибну от жажды, испив такого питья… Когда же я смогу сказать: “Свершилось”?!

Ныне мы приступили к приготовлению золотой тинктуры [93] , и на каждом собрании Зеленый ангел обещает открыть тайну философского камня и сообщить формулу его, венчающую наши труды, однако откладывает сие то на завтрашний, то на иной день, когда, дескать, будет более благоприятно расположение звезд. Всякий раз ставит он новое условие, требует новых приготовлений, новых рывков на пределе сил и умения, новых жертв, новых падений в черную бездну надежды и упования…

По округе опять разносятся нелепейшие толки, мол, творятся в Мортлейке нечистые дела; думается, не повредило бы людям, как доброжелательным, так и настроенным враждебно, узнать правду о моих опытах и занятиях. Все лучше, чем позволить клевете вольно гулять, пока Мортлейк не окажется во власти яростной, злобной и кровожадной толпы. Посему вчера я уступил настоятельным просьбам лорда Лейстера, все еще, в память старой дружбы, не лишившего меня своего расположения, и просил его вместе со многими другими, выказавшими любопытство придворными пожаловать в замок, дабы своими глазами могли они увидеть наши чудеса.

И вот лорд Лейстер со свитою и воевода польский Альберт Лаский прибыли в Мортлейк, и тотчас суетой и шумом переполнился мой тихий дом. О понесенных мною издержках на достойный прием и содержание знатных вельмож лучше не упоминать. Пришлось снова пожертвовать изрядную щепоть “красного льва”, уворованного из могилы святого Дунстана; впрочем, Келли при сем лишь нагло засмеялся и проворчал себе в усы, мол, он-то свой кусок урвет! Я стиснул зубы, догадавшись, что он замышляет. Чего не довелось испытать мне за годы, ушедшие на неустанные поиски истины? Какой грязью, подлостью, какими преступлениями и казнями не замарал меня, коснувшись лишь краем своего платья, сей пронырливый бродяга и шарлатан?!

В записях, что я веду на каждом собрании, рассказано о том, как происходили заклинания в присутствии высоких гостей из Лондона. И в доме неурядица, и в душе моей день ото дня растет смятение. Нет нужды подробно описывать последние ночные мистические игрища, когда происходил обмен вопросами и уклончивыми ответами между Келли и зеленой призрачной девочкой. Теперь нет и речи о бессмертии и о Гренландии, о королеве и об увенчании личности человеческой, о небесной милости, оказываемой избранным, не обсуждается даже приготовление соли и тинктуры; тщеславные, пошлые, мирские пересуды да прихоти наших вельможных бар и польского воеводы, поднаторевшего в интригах, извратили смысл наших сосредоточенных душевных усилий – теперь во время ночных собраний гулкое эхо подхватывает чудовищные вопросы сих участников: они касаются смехотворных планов и честолюбивых замыслов, можно подумать, будто вопрошают ведьму в эксбриджской лесной трущобе или, как продажные девки на ярмарке, просят предсказать судьбу, для чего годится варево из мерзостных ошметков и секреций. А Келли пребывает в восторженном экстазе, как и тогда, когда задавали мы вопросы о высшей духовной жизни Аристотелю, Платону и царю Соломону, но теперь его устами вещают лакеи и лизоблюды из дворцовых опочивален…

Гадость! Невообразимая гадость! И не пойму, что вызывает столь гадливое чувство!..