Он, неграмотный мясник, раскрыл мне глаза, я постиг смысл северного предела земли – Туле [67] , то есть Гренландии: сия есть мост к неисчерпаемым сокровищам и бесчисленным землям Нового Света, лишь ничтожно малую и наименее ценную часть которых открыли и преподнесли испанской королевской фамилии авантюристы Колумб и Пизарро. Благодаря Бартлету Грину я увидел расколотую, долженствующую быть вновь соединенной корону Западного моря, Англии и Северной Америки, – увидел соединенных узами брака короля с королевой на престоле Британских островов и Новой Индии.

Вновь предчувствие властно охватывает душу: должно ли понимать сие лишь в смысле земного бытия?!

Он ведь еще дважды, уже не в Тауэре, позднее, являлся, говорил со мною с глазу на глаз и словно прочными железами сызнова укрепил в моем сердце девиз Родрика: „Совладаю!“

Он, именно он при одном из своих явлений толкнул меня на последнее, крайнее средство – насильственное – своими ужасными сокрушительными речами, в то же время ясными, будто вдохновленными всеведущим разумом и несущими благотворную свежесть; подобно ледяной воде, омочили они чело измученного лихорадкой страдальца, повлекли, заманили и… соблазнили меня, несчастного, завладеть королевой, покорив ее силой, ибо уклончивая и загадочная ее натура снова и снова от меня ускользала.

И опять все то же предчувствие: должно ли относить сие к земному бытию?!

Не хочу, впрочем, забегать вперед, всему свое время и место. Покамест по порядку буду излагать события тех лет, наверное, так легче будет отыскать изъян, помешавший моим жарким устремлениям достичь цели.

Королева Мария опочила в тот год, когда мне минуло тридцать три, и тут-то, казалось, настало время действовать. Все планы экспедиции для завоевания Гренландии, а также проекты преобразования новых земель в плацдармы для дальнейшего постепенного и продуманного покорения Северной Америки, разработанные мной самым тщательным образом, были полностью готовы. Я не упустил ни единой мелочи, которая могла бы воспрепятствовать или же, напротив, споспешествовать сему с размахом замышленному предприятию, учел его географические, мореходные и военные аспекты, стало быть, в самое ближайшее время великая держава могла приступить к преобразованию мира.

И поначалу все складывалось прекрасно! В ноябре 1558 года верный друг мой Дадли, ставший к тому времени графом Лейстером, сообщил, что леди Елизавета повелела мне составить гороскоп, дабы узнать наиболее благоприятный день для ее торжественной коронации в Вестминстерском аббатстве. Имея все основания видеть в таком поручении добрый знак и свидетельство благожелательного расположения государыни, я с жаром взялся за дело, призвав звезды и светила небесные удостоверить грядущий расцвет славы моей повелительницы, а также свою судьбу – предсказанное высокое назначение разделить с Елизаветой престол.

В том гороскопе положение светил и впрямь оказалось чудесным, ибо сулило Англии по восшествии Елизаветы на престол небывалые процветание и богатство. Мне же он принес, помимо щедрого денежного вознаграждения, похвалы, согревшие мое сердце, и косвенное обещание не королевской, но иной, большей благодарности от моей повелительницы. Деньги вызвали у меня лишь досаду, я убрал их с глаз долой, а вот весьма неопределенные посулы, намеки на ожидающую меня милость, которые со слов Елизаветы снова и снова передавал друг Лейстер, я счел надежным залогом того, что все мои мечты в скором времени сбудутся.

Ничто, ничто не сбылось!

Королева Елизавета затеяла со мной игру, и конца ей, похоже, не предвидится… Никакими словами не передать, скольких мук и душевных волнений, поколебавших даже веру мою в помощь Всевышнего, стоили ее забавы, какой урон понесли мои упорство, воля, энергия как физической, так и духовной природы… Втуне затрачены силы, коих достало бы заново построить и разрушить целый мир…

Лестный атрибут – «девственная», который все кому не лень старались ввернуть в свои льстивые речи, вскорости стал модным словцом, неизменно присовокуплявшимся к официальному королевскому титулу, и, как видно, был королеве так приятен, что самим звуком своим кружил голову – Елизавета положила себе за правило строгость манер, титулу соответствующих. Ее непокорность, своенравие и прирожденное свободолюбие противоречили сему роковым образом. Притом и молодость, юная сила, игравшая в крови, брала свое, зов пола требовал удовлетворения, нередко весьма диковинного и извращенного.

И когда я получил приглашение в Виндзорский замок (то было незадолго до нашей первой, жестокой размолвки), где мне предстояло встретиться с Елизаветой без свидетелей, ни малейших сомнений относительно ее желаний быть не могло. Вспыхнув от негодования, я ответил отказом, так как отнюдь не хотел провести ночь со снедаемой похотью девственницей, а мечтал о дне достойного соединения с королевой узами брака.

Думается, вполне верными были сплетни – дескать, друг мой Дадли, не имевший столь высоких притязаний, радостно принял то, в чем я отказал и себе, и предмету моего терпеливого, исполненного надежд поклонения. Был ли я прав? Бог весть…

Много позднее, по наущению, чтобы не сказать приказу Бартлета Грина, того, кто не ведает ни рождения, ни смерти, но является и исчезает, я совершил то, что в конце концов навлекло на меня проклятие, подобное грозовой молнии, которая долгое время лишь грозно полыхала в вышине, однако раньше или позже должна была меня поразить; как видно, сия кара была назначена неисповедимым Провидением. Я остался жив после удара молнии, хотя мои жизненные силы и душевный покой были с тех пор неисцелимо подорваны; с уверенностью берусь утверждать: в иной час и при ином расположении звезд и светил небесных проклятие столь страшное меня бы убило.

Жив-то жив, однако былая моя сила разрушена до основ. Но я постиг, кто мой противник!

Двусмысленное отношение ко мне Елизаветы, ее жестокосердие, а более всего – вновь нарушенное ею обещание приглашать меня в Виндзорский замок не ради болтовни, игривых забав и кокетства, а для серьезных советов и переговоров, привели меня в ярость: поддавшись гневу, я покинул Англию и отправился в Венгрию, к императору Максимилиану, дабы представить сему деятельному правителю планы завоевания и колонизации Северной Америки.

Странное дело, еще в пути я ощутил раскаяние – показалось, будто я замыслил выдать свою глубочайшую тайну и пойти на измену моей королеве, в душе раздался предостерегающий голос, что-то влекло меня назад, словно магической незримой пуповиной я был связан с материнским телом, с моей государыней.

Посему императору я сообщил лишь кое-какие соображения свои относительно астрологии и алхимии, рассчитывая пожить при дворе, получив кров и место императорского математика и астролога. Однако я не оправдал надежд императора, как и он – моих.

На следующий год, в моей жизни сороковой, я воротился в Англию; Елизавету нашел столь же милостивой, прельстительной и столь же царственно горделивой и холодной. По ее приглашению прибыл в Гринвич и провел там несколько дней в сильном волнении, ибо впервые за все время она снизошла до моих лекций и с искренней благодарностью приняла плоды моих научных изысканий. Она любезно пообещала свое заступничество на случай любых обвинений со стороны обскурантов, а вскоре посвятила меня в самые сокровенные свои мечты, планы и заботы.

В те дни она, по-прежнему то ласковая, то жестокая, открыла мне, что в страстном сердце сохранила верность мечтаниям своей юности, коль скоро оные касаются моей особы, и дала понять, что ею не забыт любовный эликсир эксбриджской ведьмы.

Я с изумлением вывел из сего, что она знает больше, нежели я предполагал. Однако тут же она необычайно торжественно объявила, что до конца дней будет питать ко мне сестринские чувства, то есть любовь большую, нежели плотская страсть, и что наш союз на первых порах должен быть союзом сестры и брата, с тем чтобы названое кровное родство однажды вознеслось на вершину истинного кровного соединения. Поныне не ясны мне ни смысл, ни цель сей фантазии, а тогда речи Елизаветы меня поразили, словно ее устами вещало некое неземное существо… Неужели я заблуждался, и королева, лишь крайне неохотно пойдя навстречу моим настойчивым стремлениям и надеждам, хотела попросту напомнить подданному о надлежащих границах в обхождении с высочайшей особой? Странно, однако: никакими силами я не могу избавиться от мысли, что то был голос не самой Елизаветы, что некая неведомая сила изрекла ее устами слова, обладающие особым смыслом, коего мне не постичь, должно быть, никогда. Что означает, что может означать „вершина истинного кровного соединения“?.. В те дни в Гринвиче я в первый и единственный раз вступил с Елизаветой в открытую честную борьбу во имя любви и взаимности, во имя естественного права мужчины на обладание женщиной. Увы! Елизавета не покорилась, более неприступная, чем доселе.

А однажды, вскоре после тех дней глубочайшей духовной близости, она, прогуливаясь по парку в тихий утренний час, обратилась ко мне с совершенно новым выражением в глазах – в них мелькали искорки чего-то непостижимого, загадочного, почти насмешливого и двусмысленного. Сказала же она вот что:

– Поскольку ты, друг Ди, так усердствовал в отстаивании права мужчины на женщину, я нынче ночью о сем глубоко размышляла и пришла к тому, что решилась не только убрать все препоны с пути твоего влечения, но и помочь тебе достичь утоления страсти. Я хочу соединить копье и кольцо, пусть они украсят твой герб символом счастливого супружества. Знаю, с твоими мортлейкскими угодьями дела обстоят не лучшим образом, а замок Глэдхилл заложен до последней черепицы и, считай, ушел в чужие руки. Стало быть, тебе подойдет жена богатая и такая, что не посрамит знатность отпрыска древнего рода Ди. Я решила, что в супруги ты возьмешь прелестную и кроткую подругу моей юности, леди Эллинор Хантингтон. Причем безотлагательно. О моей воле леди Хантингтон была извещена сегодня утром, преданность моей особе не оставила в ее душе места для колебаний. Ты видишь, Джон Ди, какой… сестринской заботой я тебя окружила?

Ужасающая издевка – во всяком случае, я именно так расценил ее речь – поразила меня в самое сердце. Елизавете было прекрасно известно, какие чувства я питал к Эллинор Хантингтон, высокомерной, властолюбивой ханже и сплетнице, в детстве злостно разбивавшей наши мечты, в юности завидовавшей нашей нежной взаимной склонности. Королева великолепно отдавала себе отчет в том, что губит и себя, и меня, монаршей властью повелевая мне вступить в брак с той, чья натура глубоко враждебна всем моим природным склонностям и побуждениям! И вновь меня охватила жгучая ненависть к этим странным свойствам моей возлюбленной, королевы Елизаветы; не в силах вымолвить слова от злой тоски и оскорбленной гордости, я склонился перед неприступной властительницей моей земной жизни и покинул парк гринвичского замка.

К чему воскрешать тогдашние терзания, горькие обиды и „благоразумные“ соображения? Роберт Дадли стал посредником, воля королевы исполнилась. Я женился на Эллинор Хантингтон и прожил с нею четыре студеных лета и пять зим, жарких от стыда и отвращения. Приданое обеспечило мне богатство и беззаботную жизнь, а ее благородное имя – с одной стороны, зависть, а с другой вновь возросшее уважение людей нашего сословия. Елизавета упивалась триумфом и злорадствовала, понимая, что я, жених духовный, верен ей, ибо постель моя холодна и ласки нелюбимой жены никоим образом не могут вызвать ревность „девственной“ королевы. У алтаря я дал обет супружеской верности жене и тогда же в душе, истерзанной неутоленной страстью, поклялся отомстить возлюбленной – столь жестоко насмеявшейся надо мной королеве Елизавете.

А как отомстить, подсказал Бартлет Грин.

Но прежде Елизавета нашла средство остыть от вожделения ко мне, она стала посвящать меня в самые сокровенные заботы своей личной политики: открыла мне, что интересы государства требуют ее вступления в законный брак. Настороженно, с жестокой усмешкой вампира на устах попросила у меня совета и пожелала узнать, какими качествами, по моему мнению, надлежит обладать мужу, достойному ее руки. В конце концов она заявила, что не кто иной, как я, лучше всех сможет выбрать жениха, для чего мне надлежит отправиться в разъезды, и я взвалил на себя это бремя, дабы сполна претерпеть выпавшие мне унижения. Планы относительно замужества ни к чему не привели, моя дипломатическая миссия завершилась тем, что Елизавета изменила свои политические расчеты, сам же я тяжко захворал в Нанси, в доме одного из претендентов на руку моей королевы, и до выздоровления лежал в его кровати. В Англию вернулся униженный и павший духом.

Сумрачно было у меня на душе, когда я прибыл в Мортлейк осенью 1571 года, хотя тогдашние погоды радовали теплом и светом; в тот же день от супруги моей Эллинор я услышал, что королева Елизавета объявила о своем намерении вторично побывать в Ричмонде, осенью, что шло вразрез с ее привычками. Чутье у Эллинор было как у легавой, понятно, что она не находила себе места от злобной ревности, несмотря на то что встретила меня, вернувшегося после долгой отлучки, с холодностью и суровостью мраморной статуи; еще немного, и своими сценами она бы снова ввергла меня в болезнь, после которой я едва успел оправиться.

Вскоре Елизавета приехала в Ричмонд, ее сопровождала лишь малая свита, но, судя по всему, королева собиралась провести в своем замке долгое время. Поскольку расстояние от Мортлейка до Ричмонда чуть больше мили, то в скором времени меня ждала аудиенция, а также многие другие встречи с королевой, я мог лишь уповать на то, что ей будет неугодно меня видеть. Но случилось обратное, на другой день по прибытии в Ричмонд королева приняла меня с большим почетом и выказала свое благорасположение, коему раньше я также имел свидетельства, ибо в Нанси, где я лежал на одре болезни, от нее прибыли с выражениями глубокой тревоги о моем здравии два королевских лейб-медика и доверенный секретарь Вильям Сидни, с тем чтобы обеспечить мне наилучший уход и всяческие услуги.

Теперь же, в Ричмонде, во время первой аудиенции она вновь изъявила обеспокоенность состоянием моего здоровья после недавней тяжелой болезни, а затем всякий раз – то как бы нечаянно обронив два-три слова, то шутливо удостаивая иных милостей, чем повергала меня в смятение, – она давала все более явственные знаки, из которых следовало, что завоеванная свобода принесла ей блаженство и радостные надежды, что сердце ее преисполнено жаркой благодарности, ей, мол, удалось избегнуть оков, ибо в оковы обратился бы брак, не пробуждающий в сердце любви и желания хранить верность супругу. Словом, намеки Елизаветы, подобно искрам огня, кружили над тайной нашего истинного кровного соединения, а иной раз казалось, что возлюбленная, пред коей разум мой был бессилен, высмеивала бесплодность мелочных придирок ревнивой Эллинор. Снова я ходил за моей властительницей, как слепец за поводырем, беспрекословно ей повинуясь, и никогда прежде она с таким вниманием, благорасположением и горячим участием не слушала меня, излагавшего дерзновенные планы небывалого возвышения ее особы и прославления ее царствования. Она вновь с энтузиазмом приняла мой замысел покорения Гренландии и даже предприняла важные шаги, желая исследовать предложения, а затем дать им добро.

Многие эксперты королевского Адмиралтейства удостоверили, что тщательно разработанные мною планы вполне возможно претворить в жизнь, с воодушевлением их поддержали и военные чины. Королева все более склонялась начать великое предприятие. Спустя несколько недель я полагал себя близким к достижению цели всей моей жизни, ибо уже слетели с губ Елизаветы – губ улыбающихся, чарующих дивным волшебством и столь многое обещающих! – слова о том, что меня желала бы она видеть вице-королем новых земель, когда те будут покорены и отданы во власть Англии, „королем заморских западных земель“… Но в одночасье обрушилось грандиозное здание мечты всей моей жизни, породив в сердце неимоверную боль, горечь и ожесточение, какие только в силах вынести душа человеческая, обреченная подобному проклятию. Что случилось тогда – осталось тайной…

И поныне скрывает завеса мрака причину крушения моих надежд.

Однако кое-что мне известно. В тот вечер Елизавета в последний раз созвала Королевский совет, пригласив также ближайших своих помощников, в частности был привлечен к совещанию лорд-канцлер Уолсингэм [68] . Перед тем я получил аудиенцию у моей государыни и обсудил с нею некоторые вопросы к предстоящему совету, мало того – мы, как добрые друзья, беседовали по душам, прогуливаясь по аллеям осеннего парка. В одно прекрасное мгновение, когда выяснилось наше полное согласие относительно всех положений моего плана, она взяла мою руку и, устремив на меня испытующий взор царственных очей, сказала:

– А будешь ли ты, Джон Ди, став властителем новых провинций и оставаясь верным нашим подданным, всегда и везде помнить о благоденствии и счастии моей особы?

Я бросился на колени и, призывая в свидетели Бога, поклялся, что все мои помыслы и дела устремлены к единственной цели – упрочению власти и могущества моей государыни в обеих Индиях Западного полушария.

И тут в ее глазах промелькнуло некое странное выражение. Твердой рукой она заставила меня подняться и ответила с расстановкой:

– Достаточно, Джон Ди. Я вижу, ты полон решимости отдать жизнь, служа… Великой Британии, и готов завоевать для моей короны новые земли. Королевство благодарит тебя за сие намерение.

Холодный тон, непостижимый скрытый смысл слов – вот чем завершилась та аудиенция…

И той же ночью лорд-канцлер Уолсингэм, завистник, пустая голова, сумев повлиять на умонастроение королевы, добился того, что план мой был положен в долгий ящик; оказывается, нужна более тщательная проверка, а когда до нее дело дойдет – бог весть…

Еще два дня минуло, и королева отбыла в Лондон, со мной даже не простившись.

Я был раздавлен. Слова бессильны описать отчаяние моего сердца.

И тогда-то ночью явился мне Бартлет. Покатываясь от хохота, он осыпал меня наглыми насмешками:

– Хо-хо, любезный брат Ди! Выходит, ты вел-то себя не лучше неотесанного стража, охраняющего ключи государства. Разметал грубыми ручищами сладостные мечты своей возлюбленной невесты, не на шутку раздразнив ревность ее величества, эдак ведь девок за косы дергают! Чему ж теперь удивляешься? Кошку погладь против шерсти, она когтями-то и цапнет.

Услышав таковую речь, я будто прозрел и тотчас понял, что творилось в душе Елизаветы, теперь я читал в ней, как в открытой книге, и знал, что не потерпит королева, ежели я с жаром и страстью вздумал бы отдаться хоть какой склонности, кроме любви к ее особе. Вне себя от страха и горького раскаяния, я вскочил (ибо лежал уже в постели) и бросился умолять Бартлета во имя нашей дружбы, если она хоть немного ему дорога, дать мне совет, как быть и на что решиться, чтобы вернуть благорасположение жестоко оскорбленной госпожи. Бартлет многое поведал мне той ночью, открыв чудесные тайны, и надоумил вглядеться в черные грани волшебного угля, который подарил мне перед своим уходом в потусторонний мир; в магическом кристалле предстало со всей неопровержимостью, что противники мои – королева Елизавета и лорд-канцлер Уолсингэм. Сей последний – враг мне, ибо надеется стать фаворитом Елизаветы, сама же она – по причине жестоко уязвленной гордости отвергнутой женщины. Бешенство накатило на меня, ярость и жажда отомстить наконец за все нанесенные мне раны, за все лживые посулы… окончательно потеряв голову, я всецело доверился советам Бартлета, а тот наставил, как завладеть и волей, и естеством Елизаветы-женщины.

И вот той же ночью я приготовился со всей сжигавшей меня кипучей страстью воздать Елизавете, расквитаться с нею, следуя советам и наущениям призрака, Бартлета Грина.

Не смею описать здесь все обряды, исполненные мной ради того, чтобы возыметь всю полноту власти над душою и телом Елизаветы. Бартлет поддерживал во мне силы, а меня от ужаса бросало то в жар, то в холод, сознание заволакивал густой туман, сердце, казалось, вот-вот остановится, и я едва не падал без чувств. Скажу лишь одно: существуют чудовища, облик коих столь страшен, что при виде их кровь стынет в жилах; однако поймет ли кто другую мысль: стократ ужаснее их незримая близость! Она не только терзает запредельным страхом, но и мучит тебя сознанием собственной беззащитной слепоты.

Наконец я успешно сотворил последние заклятия… происходило это не дома, а под открытым небом, я был наг и страдал от ночного холода, совершая необходимые действия при свете убывающей луны. Но вот я поднял магический кристалл к струящемуся лунному сиянию и на протяжении времени, за какое можно трижды прочесть „Отче наш…“, вглядывался в блестящие черные грани, со всем доступным мне усердием сосредоточив свою волю и душевные силы. И тогда Бартлет исчез, а явилась королева Елизавета, легкой упругой поступью она удивительно быстро шла ко мне по садовой лужайке, глаза ее были закрыты. Я тотчас разглядел, что состояние, в коем она пребывала, не было ни бодрствованием, ни обычным сном. Более всего фигура эта походила на призрак. Никогда не забыть мне бури, разразившейся в тот миг в моей груди. Я не слышал стука сердца – неистовый бессловесный вопль рвался из самой глубины моего естества, и ему как бы из дальней дали, но вместе с тем во мне самом отозвалось эхо невнятной и жуткой разноголосицы, повергшей меня в такой ужас, что волосы зашевелились на голове. Но, исполняя заранее данное повеление Бартлета, я собрался с духом и, взяв Елизавету за руку, повел в опочивальню. Рука поначалу была холодной, однако постепенно согрелась, как и все тело Елизаветы под моими ласками, словно вспыхнувший от моего жара летучий огонь охватил ее кровь. Нежностью я наконец выманил благосклонную улыбку, сменившую холод и неприступность, я увидел в том знак молчаливого согласия и свидетельство истинной страсти ее души. Посему я не стал медлить и, сгорая от любовного вожделения, с ликующим торжеством заключил ее в объятия, коим отдал все силы моей души.

Так я силой взял ту, что была мне назначена судьбой…»

Дальше в записках Джона Ди шли страницы, испещренные диковинными знаками, расположенными без всякого порядка; было бы совершенно невозможно воспроизвести все эти странные, разбросанные по листкам рисунки и символы, какие-то вычисления, наверное каббалистические[69] – я разглядел не только цифры, но и буквы. Однако я не сказал бы, что передо мной зашифрованный текст, в значках и символах отсутствовала система, но в то же время они не походили на совершенно лишенные смысла росчерки, вроде пробы пера, и едва ли Джон Ди в этой тетради просто нарисовал что-то рассеянно или в задумчивости. По-моему, эти знаки, оставшиеся для меня тайной за семью печатями, как-то связаны с магическими ритуалами, которые мой предок совершил, чтобы завладеть Елизаветой. Чем-то страшным дышат эти листки, словно источая коварный неуловимый яд, и я уже отравлен, уже не могу смотреть на загадочные символы и знаки. Явственно чувствую: на этих страницах затаилось безумие, иссохшее, древнее, как мертвая пыльца растений, сплющенных в папке гербария, оно проснулось, оно струится, подобно мощному флюиду, и вот-вот доберется до моей головы. Безумие, своими непостижимыми письменами заполнившее страницы «Ретроспекции», – следующие далее разборчивые строки, написанные торопливой и, как видно, дрожащей после душевных переживаний рукой, подтвердили мою догадку. Я сказал бы, что слог Джона Ди стал похож на хрип и стоны человека, который чудом избежал смерти от удушья.

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению воспоминаний моего предка, напишу здесь кое-что о себе, это необходимо: я хочу быть в полной уверенности, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти.

Первое. С самого начала я почувствовал, что, занимаясь посмертным архивом, доставшимся мне в наследство от покойного кузена Роджера, должен следить за собой. Благодаря самоконтролю от меня не ускользнуло, что я все меньше понимаю, кто я такой! Иногда я как бы перестаю существовать и читаю все словно чужими глазами. Обратив на это внимание и поразмыслив, я заметил странную вещь: кажется, будто не мой мозг работает, а мысли рождает «нечто», находящееся вдали от меня самого, сидящего над рукописями. Но я контролирую себя, и мне удается избавиться от странного чувства – неудержимого головокружения, не физического – «духовного» головокружения!

Во-вторых, специально отмечу: Джон Ди действительно скрывался в Шотландии после заключения в Тауэре, он действительно нашел приют в окрестностях Сидлоу-хиллз. Замечу также, что Джон Ди, как и я, обратив внимание на личинку стрекозы, чувствовал в точности то же, что и я во время моей прогулки в горы; она навела его на те же мысли, он даже описал все буквально теми же словами, которые и мне пришли в голову… Что переходит к нам от предков? Не только кровь? Мы наследуем их душевные переживания?! Разумеется, проще простого объяснить все «случайностью». Конечно, конечно, но чувство подсказывает – не случайно все это, как раз «неслучайно». Но что я при этом чувствую… Пока еще не знаю – что… Итак, нужен самоконтроль.

Продолжение «Ретроспекции» Джона Ди

«Елизавета приходила еще несколько раз, однако осмелюсь ли утверждать ныне, спустя столь многие годы, что то была воистину она? Не привидение ли являлось?.. Ведь она жадно впивалась в меня, как… как вампир. Кто же все-таки, не Елизавета? Жутко мне… Кто? Черная Исаида? Суккуб?.. [70]

Нет, нет у моей Елизаветы ничего общего с Черной Исаидой, ни единой черточки! А со мной?..

И все-таки Елизавета ожила, о да, то была она сама! Ласки, которые я расточал демоническому существу – если то было оно, – в силу непостижимого магического превращения ублажали подлинную, живую Елизавету… И не Черная Исаида, а Елизавета, сама Елизавета была той, кого увидел я в ночь ущербной луны в темном парке, она шла ко мне, она!

Тогда, в ночь черного искушения, я лишился бесценного наследного дара, моего талисмана, кинжала, сделанного из острия копья, некогда принадлежавшего славному предку, Хьюэллу Дату. Верно, я потерял его в парке, выронив в траву, когда совершал магическое действо, теперь мне смутно вспоминается, что при появлении призрачной Елизаветы я сжал талисман в кулаке – так повелел Бартлет Грин – в правой, протянутой к ней руке. Но потом кинжала уже не было!.. Стало быть, отдал талисман в уплату Исаиде, и она, Черная богиня, не осталась в долгу…

Нынче, кажется, понял: Исаида – это женская сущность всякой женщины!.. Исаида – исток всех метаморфоз женской сущности!

После той ночи я решительно перестал понимать хоть что-то в натуре Елизаветы. Она стала чужой и далекой, но в то же время близкой, как никогда. Близкой, и это самое непостижимое, что может измыслить пытка одиночеством! Совсем близкой, ближе не бывает, – но не моей… это страшнее смерти…

Ее величество Елизавета держалась со мной милостиво. Холодный ее взор жег мне сердце. Королева была далека, как Сириус в небесной вышине. Приблизившись, я всякий раз ощущал: от нее веет поистине леденящим и… призрачным холодом. Она часто призывала меня в Виндзор. Когда же я представал пред ней, разговор касался пустяков. Ей приятно было снова и снова казнить меня презрением. О, сколь ужасно было мертвое молчание ее души!..

Однажды она каталась верхом и проезжала через Мортлейк. Когда я вышел за ворота и приветствовал ее, плетью хлестнула по стволу липы, возле которой я стоял. И липа вскоре пожелтела, ветви начали сохнуть…

А как-то раз я повстречал ее величество на болотах близ Виндзорского замка во время королевской соколиной охоты на цапель. За мной бежал мой верный бульдог. Елизавета сделала знак подойти. Благосклонно ответив на мои приветствия, она погладила собаку. Ночью бульдог издох…

Липа все сохла, причем не с верхушки, что было бы неудивительно, а от ствола. Больно было смотреть, как гибнет прекрасное дерево, я велел его срубить…

После того осенью и зимой я королевы не видел. Ни единого приглашения, ни единого знака внимания… Лейстер меня сторонился.

С Эллинор было холодно и одиноко, ведь она с первого дня замужества ненавидела меня.

И я с великим усердием углубился в геометрию Евклида, гения математики, не постигшего, однако, того, что мир наш не сводится к трем измерениям: длине, ширине и высоте. О, я давно уже бьюсь над теорией четвертого измерения! Не может быть, что чувственное восприятие есть предел познания мира и тем паче – нашей собственной натуры.

Ясные зимние ночи давали прекрасную возможность наблюдать звездное небо. Постепенно душа моя стала твердой и незыблемой, подобно Полярной звезде в необъятных просторах космоса. Я взялся за написание трактата De stella admiranda In Cassiopeia [71] . Кассиопея [72]  – созвездие изумительное! Яркость его и протяженность порой изменяются за считаные часы. Стало быть, оно способно быть податливо мягким и ускользающим, словно свет в некой человеческой душе… Сколь чудны флюиды, с небесных высот изливающие нам мир и покой!..

В середине марта месяца королева Елизавета через Дадли, графа Лейстера, совершенно неожиданно известила о своем скором прибытии в Мортлейк. Я терялся в догадках. Что ею движет? Ответа не находил. А Лейстер уже приехал с поручением королевы. К моему несказанному удивлению, даже испугу, он напрямик спросил, где находится известное „стекло“, или магический камень, королеве, мол, ведомо, что он у меня имеется, и ей угодно его увидеть. От неожиданности я растерялся и не сумел скрыть правду, солгать, будто впервые слышу о подаренном мне Бартлетом Грином угле, с помощью которого я уже не раз много чего достигал. Впрочем, Дадли ведь объяснил коротко и ясно, что государыня прекрасно осведомлена; еще она настоятельно повелела Дадли передать: мол, однажды во сне ей привиделось, будто я держу в руках „стекло“, а сон тот приснился ей темной ночью прошлой осенью. При сих словах сердце у меня замерло. Однако я не дал воли чувствам и, совладав с волнением, попросил Дадли передать ее величеству, что милость и благорасположение моей государыни для меня превыше всего и любым имуществом моим, а равно и моих близких она вольна распоряжаться как своим собственным.

Прощаясь, Дадли поцеловал руку Эллинор, и моя супруга – ах как же давно то было! – отдернула свою руку с почти неприличной поспешностью, а после, когда он отбыл, злобно нахмурясь, заявила, дескать, от губ галантного кавалера, коснувшихся ее руки, отвратительно повеяло тленом. Я настрого запретил ей вести подобные речи.

Вскоре хозяйка Виндзорского замка сама пожаловала за „стеклом“, сопровождаемая только Дадли и берейтором. Еще в седле она рукоятью хлыста стукнула в мое окно. Эллинор от испуга вздрогнула, схватилась за сердце и лишилась чувств. Я уложил ее на кровать и, тут же забыв о жене, поспешил оказать достойный прием государыне. Елизавета сразу справилась о благополучии моей супруги, а услышав о приключившемся припадке, повелела немедленно идти к жене и позаботиться о ней, сама же тем временем пожелала отдохнуть в парке. Елизавета решительно отказалась войти в дом, несмотря на мои просьбы. Тогда я поспешил к Эллинор и, едва переступив порог, понял – она при смерти. С замирающим от ужаса сердцем я взял „стекло“ и вернулся в парк к моей госпоже. Об Эллинор ни она, ни я не упомянули хотя бы словом. По лицу Елизаветы я понял, что она знает, каково положение моей жены. Спустя час королева уехала. А к вечеру душа Эллинор отлетела. Жизнь ее оборвалась от удара… Было сие 21 марта лета 1575-го.

Как до, так и после сего печального события в жизни моей все складывалось самым злосчастным образом, но оценить это я смог лишь теперь. Рассказывать о том подробно нет необходимости, можно лишь вознести великое благодарение Господу, не оставившему меня своим попечением, коли ныне я, вспоминая о безумии тех дней, все же пребываю в здравом уме.

Ибо при вторжении демонов в непрочное земное бытие человека смерть неусыпно подстерегает бренное тело, но что еще страшнее, она угрожает нашему духу, и лишь по великой милости Божией мы можем избежать сей величайшей опасности…

Королева Елизавета с тех пор не наведывалась в Мортлейк. Ко двору меня также не призывали, а я и не огорчался. Я испытывал к Елизавете неприязнь, что терзает пуще ненависти, ибо неприязнь есть величайшее отчуждение духовное при все той же проклятой тайной близости…

Пора было положить этому конец, и я решился теперь уже по собственному почину предпринять шаг, который моя государыня некогда сочла полезным для меня и благотворным: я женился. На третьем году моего вдовства и на пятьдесят четвертом году жизни взял в жены девушку, сообразуясь лишь с собственным вкусом, ни при дворе, ни в лондонском большом свете ее никто не знал, да и в глаза не видел. Джейн Фромонт [73] , невинное, чистое создание, дочь честного арендатора, то есть вовсе не знатного рода и посему не удостоившаяся быть приведенной ко двору и представленной ее величеству. Зато, повторяю, чистая девушка двадцати трех лет, преданная мне всем сердцем. И вскоре после женитьбы некое особое чувство, не разум, а безошибочная уверенность всего моего существа, сказало мне, что вот теперь-то я уязвил мою государыню и вдали от меня ее изо дня в день терзает бессильная ярость. В объятиях молодой жены я вдвойне наслаждался, ибо своей новой любовью, полностью отдавая себе в том отчет, причинял тяжкие страдания своей прежней беспримерно жестокой мучительнице. Так было, пока Елизавету в Ричмонде не сразила болезнь. Известие о том, что жизнь ее в опасности, пронзило меня, словно меч или острие копья, и я помчался в Ричмонд, к одру моей повелительницы, хоть и не был зван, и она не прогнала, а, напротив, тотчас же приняла меня, и я увидел, что жизнь ее висит на волоске.

Когда я подошел к ложу Елизаветы, по ее знаку все приближенные и челядь удалились из опочивальни, и в течение получаса я беседовал с моей королевой с глазу на глаз. Беседы той, пока жив, не забуду.

– Причинил ты мне изрядную обиду, друг мой, – заговорила она. – И не красит тебя то, что вновь нашел ты ведьму, чтоб между нами стояла посредница, тебе и мне чуждая. Однажды ты приворотное зелье сделал между нами посредником, в другой раз – сновидение.

Я остался глух – благодаря естественной, бесхитростной любви моей милой Джейн мое сердце было преисполнено спокойствием и довольством, лишь раздражение могли вызвать двусмысленные забавы капризной королевы, то завлекавшей меня, то сурово осаживавшей. Я ответил с подобающей почтительностью и, как мне самому думалось, разумно и смело:

– Ежели и был некий напиток по доброй воле выпит в заносчивом ослеплении, то ни законы природы, ни Божий промысел этим деянием отнюдь не поколеблены. Природа устроила так, что всякое вредное вещество, попав в наше нутро, ведет к смерти тела или само гибнет, будучи умерщвлено и исторгнуто телом. Согласно же законам духа, нам дано право свободно распоряжаться нашей волей и желаниями, и, стало быть, в сновидениях, либо питающих наш дух, либо исторгаемых им как нечто излишнее, только исполняются наши желания, тайные или явные. Если выпитая нами влага не причинила телу вреда, значит, она давно из тела ушла. Если что-то привиделось нам во сне вопреки нашей воле, то оно давно исторгнуто здоровым организмом души ради ее благополучия. Будем же уповать на Всевышнего, – даст Бог, ваше величество восстанет после перенесенных невзгод с окрепшим телом и духом.

Это наставление прозвучало более дерзко и неприязненно, чем самому мне хотелось, да еще меня испугала суровость, проступившая на бледном лице и в неподвижном взоре Елизаветы. Но не гневно ответила она, а с холодной отчужденностью, потрясшей меня до глубины души, неприступно величаво, так что мне подумалось, будто не уста, а „дух“ королевы вещал:

– Потомок Родрика, ты сошел с пути, назначенного тебе. По ночам наблюдаешь звезды над крышей своего дома и мудро судишь о небесных светилах, однако не постигаешь того, что путь к ним ведет через их подобие, каковое живет в тебе самом, и не догадываешься, что с небес тебя приветствуют боги, коим угодно, чтобы ты вознесся на божественные высоты. Ты посвятил мне трактат, полный премудрости: De stella admiranda in Cassiopeia. О Джон Ди, ты восторгаешься чудесными вещами вне всякой меры, однако всю жизнь пренебрегал возможностью самому стать чудом Вселенной. Но ты верно предположил, что удивительная звезда в созвездии Кассиопея – звезда двойная; что она обращается вкруг себя самой и в вечном блаженстве то вспыхивает, разгораясь, то тускнеет, стало быть, она обнаруживает свойства, природе любви присущие. Что ж, продолжай со спокойной душой изучать двойную звезду в созвездии Кассиопея, когда я, должно быть, в скором времени покину наше невеликое островное королевство и поищу в потусторонних краях расколотую корону, что мне предназначена…

Тут я бросился на колени у ложа моей государыни… Ныне уж не могу припомнить, какие речи мы вели затем…

Оказалось, болезнь королевы гораздо опаснее, чем предполагали, никто уже не рассчитывал на благополучный исход. Не помня себя, я бросился в Голландию, оттуда в Германию, чтобы привезти знаменитых медиков, своих прежних университетских товарищей, многих знал я по Левену и Парижу, но на прежних местах ни одного врача не нашел, день и ночь я скакал из города в город, уже теряя надежду хоть кого-то разыскать, пока во Франкфурте-на-Одере не получил известие о выздоровлении моей королевы.

Я вернулся в Англию. Это было мое третье возвращение после бесполезных изнурительных разъездов, предпринятых ради услужения государыне, и дома я нашел мою жену Джейн благополучно разрешившейся от бремени. На пятьдесят пятом году жизни я стал отцом, Джейн подарила мне сына Артура, любимца моего ненаглядного.

С тех пор все страхи и радости, страдания и тайные всплески едва ли осуществимых надежд не волновали меня во время моих крайне редких посещений королевы Елизаветы и ее двора в Лондоне; на протяжении последних двух лет жизнь моя текла спокойно и тихо, подобно нашей речке Ди: с приятными извивами и поворотами, иногда разливаясь по светлым лугам, но без опасных порогов и царственного натиска рек, которые обещают стать могучими потоками, стремящимися к дальним горизонтам и неведомым судьбам.

В прошлом году королева снизошла принять мое последнее письмо с напоминанием, которое я буквально заставил себя написать. Завершив работу над моими крайне трудно осуществимыми, однако окончательно выверенными и тщательно разработанными планами, я посвятил Елизавете Tabula geografica Americae [74]  – вновь попытался привлечь ее внимание к безграничной выгоде и пользе, кою могло бы принести задуманное мной предприятие. Я исполнил свой долг, не более того. Если королеве угодно внимать наущениям безмозглых завистников, пренебрегая советами… друга, что ж, значит, Англия безвозвратно упустит час своей великой судьбы, ибо он минует раз и навсегда. Но я умею ждать, за полвека научился терпению… Ныне королева слышит лишь Берли [75] . Ее слух излишне доверяет рекомендациям глаз, а глаза Елизаветы легко прельщаются приятной мужской внешностью. К Берли я никогда не питал добрых чувств. Не обольщаюсь насчет его ума и еще того менее – его добропорядочности.

Есть, впрочем, обстоятельство, благодаря коему крепнет моя невозмутимость и я могу без трепета дожидаться решения Королевского совета. Долгие годы испытаний привели к тому, что в моей душе зародилось сомнение: действительно ли земная Гренландия – цель моих трудов, истинный объект предреченного завоевания? С недавнего времени появилась причина усомниться в правильности моего истолкования слов, услышанных из зеркала. И есть основания не доверять сатанинскому исчадию, Бартлету Грину, пусть даже не раз подтверждались его сверхъестественные способности и дар ясновидения! Дьявольская его сущность заключается в том, что говорит он правду, однако так, что понимаешь ее ложно… Сей мир еще далеко не весь мир – такой урок получил я от Бартлета Грина, казненного и явившегося с того света. У нашего мира имеется оборотная сторона и множество измерений, которые не познаваемы нашими телесными ощущениями и не исчерпываются нашим пониманием пространства. Но это означает, что у Гренландии так же, как у меня, есть зеркальный двойник там, по ту сторону нашего мира. Грен-ландия! Ведь это означает „Зеленая земля“! Стало быть, мои Гренландия и Америка лежат по ту сторону нашего мира? Вот чем наполнены мои мысли, с тех пор как я узнал… нездешнее. И настойчивые уверения Бартлета, мол, только здесь, только в земном мире следует искать смысл бытия, и нигде больше он не существует, служат мне теперь предостережением, указывая, что догадка моя правильна, но никак не являясь доводом в пользу заключений ума. Ибо я научился с крайней недоверчивостью относиться к своему разуму, с подозрительностью, словно речь шла о Бартлете Грине. Бартлет не друг мне, как бы он ни прикидывался спасителем и добрым помощником. Быть может, тогда в Тауэре он спас жизнь моему телу лишь ради того, чтобы погубить душу! Бартлет показал свое истинное лицо, когда подсудобил мне дьяволицу, облекшуюся астральным телом Елизаветы, чтобы залучить в свои сети. Но ныне я услыхал голос в душе, и вся моя прежняя жизнь предстала как жизнь другого, постороннего человека, я словно вижу ее в зеленом зеркале, и голос этот, в душе моей раздавшийся, велит навеки забыть двойника, однажды явившегося мне в зеркале, чьи предсказания перевернули всю мою жизнь. Я стал совершенно не тем, кем был, от прежнего Джона Ди остался мертвый, пустой кокон, прилепившийся к древу жизни.

Я уже не марионетка, послушная приказаниям, исходившим из зеркала, я свободен!

Свободен – впереди метаморфоза, взлет, королевство, „Королева“ и „Корона“!»

Так заканчивалась эта удивительная «Ретроспекция», охватившая события жизни Джона Ди после освобождения из Тауэра и до 1581 года, то есть за двадцать восемь лет. В 1581 году их автору было пятьдесят семь, иначе говоря, он достиг возраста, когда люди заурядные подумывают о покое и подведении итогов, когда жизнь начинает клониться к закату.

Удивительная судьба моего предка глубоко взволновала меня, породив в душе непонятную тревогу и странное, более живое, чем обычное человеческое, участие. Сопереживание так сильно, что у меня появилась смутная, едва внятная догадка: как раз теперь в судьбе Джона Ди разразятся подлинные бури, жестокие грозовые шквалы, титанические сражения, и мощь их будет расти, сила крепнуть, небывалая, страшная сила… Господи, да что со мной? Почему мне так страшно? Откуда этот внезапный ужас? Кем написаны эти строки, мной? Я стал Джоном Ди? Чей это почерк? Мой? Не его? Не Джона Ди?.. А там… Боже мой, кто это? Призрак? Здесь, у моего стола!

Как я устал! Всю ночь не сомкнул глаз, взбудораженный тем, что пережил, до самого утра я отчаянно боролся, стараясь сохранить здравый рассудок. Теперь все позади, вокруг тихо и ясно, словно после неистовой грозы, которая уже умчалась, низвергнув на землю громы небесные, но принесла и благословенную свежесть.

Безумную ночь сменило утро нового дня, я несколько успокоился и могу, пусть очень поверхностно, описать то, что случилось вчера.

Я закончил переписывать тетрадь, в которой Джон Ди дал «Ретроспекцию» своей жизни, около семи часов вечера. Затем я сделал небольшое отступление, написав о себе, и, перечитывая эти строки, осознал, что события удивительной жизни моего предка захватили и взволновали меня сильнее, чем можно было бы ожидать от равнодушного читателя и исследователя старинных архивов и семейных бумаг. Будь я неуемным фантазером, сказал бы, что Джон Ди, чья кровь течет в моих жилах, воскрес из мертвых. Из мертвых? Но разве он мертв, если его кровь унаследована потомком, живым человеком?.. Нет, я не пытаюсь найти какие-то объяснения своей странной, чрезмерной причастности к судьбе Джона Ди. Ясно одно: его судьба попросту завладела мной.

Завладела настолько, что каким-то невероятным образом в моей собственной памяти стали всплывать все описанные Джоном Ди события. Даже тихая жизнь в Мортлейке, куда обманутый в своих надеждах ученый удалился с женой и маленьким сыном, была мне словно бы знакома, я как бы сам жил там: пусть в действительности я никогда не видел Мортлейка, родового замка, комнат с их обстановкой и утварью – все, что когда-то воспринимал и чувствовал Джон Ди, я словно проникся его чувствами и ощущениями. Но мало того, со мной творятся совершенно необычайные вещи, я постепенно начинаю предвидеть, предугадывать грозную и страшную судьбу моего несчастного предка, искавшего приключений не столько в реальной жизни, сколько в мире своей души; меня гнетут тяжкие, мрачные предчувствия, словно речь идет о моей собственной судьбе, неотвратимой, раз и навсегда предопределенной, и видения моего грядущего застилают мой мысленный взор черной грозовой тучей.

Из осторожности воздержусь от дальнейшего описания своих переживаний, я чувствую, что мысли и слова вот-вот начнут путаться. А этого я боюсь.

Итак, по возможности бесстрастно расскажу о невыразимо страшном событии, которое я пережил вчера.