Она напружинилась, как ракета перед взлетом, и выросла в такой гигантский вопро­сительный знак, что меня взял ужас.

— Не отказались бы вы поужинать со мною?[34] Под удивленными очками задрожала недоуменная улыбка, но мяч уже прошел мимо ноги защитника прямо в ворота.

Очки любезно кивнули, и, озаренный их лунным сиянием, осчастливленный Алекс сбежал вниз по лестнице.

Визит в дом, беготня и нервотрепка стоили больших сил, кружилась голова и хоте­лось спать: я отъехал на другую улицу, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Как это у Уильяма? Фраза, которой пользуется каждый, кому не лень? Весь мир — сцена, и все мы — актеры с нашими выходами и уходами! Боже, как я устал, как мне надоела, как ненави­жу я свою роль! Чем я занимаюсь вообще? Сколько можно играть роль двуликого или многоликого Януса? Ради чего все это? Нужен ли я народу Мекленбурга и стране или она плюнет на меня и пригвоздит к позорному столбу? Неужели я лишь игрушка в руках бри­тых голов, дерущихся за власть ради власти? Нет, я не возбуждал добрые чувства своей лирой и не воссла­вил в свой жестокий век свободу, я ничем не лучше обыкновенного филера, неутомимого топтуна, шаркающего под окнами, только я заграничный топтун, осетрина первой свежести! Бог с ним, с Совестью Эпохи, грехов его не сосчитать, но он движет прогресс, делает науку, корпит над своими трудами… его кирпичик хорошо виден в большом здании… А мой? Да есть ли он вообще? Ничего нет. я плыву в пустоте и со­вершенно одинок… Нет! нет — успокаивал меня слабый голосок,— тебя любят Римма и Сережка, сын гордится тобою и тем, что ты герой невидимого… тьфу! Сергей! Что ты знаешь обо мне и о моей работе? Ложь и еще раз ложь — вот она, моя жизнь! Ах, если бы я мог начать все сначала, мог покаяться, если бы я верил в Бога!

Я положил голову на руль, и в вымученное воображение пришел добрый человек с бородой, похлопал меня по плечу и успокоил — похож он был немного на Зевса, немного на Льва Толстого. О Алекс! Что творится в твоей голове? Тебе ли травиться опиумом для народа? Представь округленные глаза Мани и упавшую на паркет челюсть Челюсти?! Еще скажи, что ты не согласен с князем Владимиром и никогда не позволил бы сбрасы­вать Перуна в воды Днепра! Кто ты вообще такой? Мусульманин? Язычник? Христианин? Оставьте, леди и джентльмены, не вешайте ярлыки, я просто очень устал и хочу спать. Хорошо бы немного «гленливета», но тут пьют зловонную араку и даже дезинфицируют ею воду перед тем, как хлебнуть из арыка.

Постепенно я отдышался и по дороге в отель задействовал экстренный вызов, пере­данный мне Челюстью.

На следующий день с газетой «Таймс» — в кармане (заголовком наружу) и в темном галстуке в белую крапинку (опознавательный признак) я прохаживал­ся около кинотеатра «Бронзовый жук».

Мой контакт оказался оплывшим потным дядей, страдающим одышкой,— после об­мена паролями мы двинулись по улице сквозь толпы арабов. Мой визави сопел и посмат­ривал на меня с явным неудовольствием.

— Буду краток,— начал я.— Вы можете помочь мне с установкой одного человека?

Дядя подергался в своем парусиновом пиджаке (ему бы сейчас еще соломенную шляпу и в дачный поселок Грачи, что по Беломекленбургской дороге) и на секунду заду­мался.

— Я должен запросить Центр,— родил он мышь.

— Зачем? Это же простое дело!

— Мы должны иметь санкцию Центра…

Черт побери, бюрократия проела Монастырь, как моль: все страховались и пере­страховывались, координировали и утрясали, стыковали и расстыковывали! Какая тут работа? Муть, а не работа!

— Но если Центр даст санкцию, вы сможете осуществить установку в два–три дня? — Я еле сдерживал ярость.

— Боюсь, что нет,— ответствовал пиджак,— наши возможности сейчас серьезно ослаблены…

— Так какого черта вы мне морочите голову Центром?! Сказали бы прямо! — Под­вешивать таких нужно за одно место.

— Вы голос на меня не повышайте, я вам не подчиняюсь!

— Если бы вы мне подчинялись…— Я плюнул в стену (хорошо, что не прямо в рожу пиджака), повернулся и ушел в никуда,— пусть не подчиняется, очковтиратель, пусть воз­мущается и строчит на меня кляузу! Вот и вся цена помощи Центра, горите вы все синим пламенем!

В тот же вечер я позвонил очкастой Матильде.

— Извините, мадемуазель, это тот человек, которого вы угощали прекрасным кофе…

— Кстати, вы забыли представиться…

— Петро Вуколич, или просто Пьер. Вы свободны завтра вечером? Не могли бы поужинать со мной?

— С удовольствием. В какое время?

— Вас устроит девять часов? Это не поздно?

— Каир в это время только начинает жить! — В этом я не сомневался, уже в печен­ках у ме­ня сидели эти гудящие толпы здоровенных мужиков, наводнявшие улицы с наступлением темно­ты.

На следующий вечер ровно в девять я уже раскрывал дверцы «фиата» перед Ма­тильдой (она же Грета Дормье), выглядевшей вполне съедобно в отлично сшитом белом костюме.

— Честно говоря, меня очень удивило, что вы из Югославии, Пьер. Где вы выучили французский? Я думала, что вы англичанин.

— Уже после войны наша семья оказалась за границей.— Я вздохнул.— Пришлось мыкаться по свету. Сейчас я живу в Англии, вы угадали…

— Меня всегда интересовали славянские языки…— сказала она, и я напрягся: толь­ко еще не хватало, чтобы она кумекала по–сербски! — Между прочим, вчера вечером я видела Смита. Он уезжал по делам в Александрию. Я сказала ему, что его разыскивает один симпатичный джентльмен.

— Благодарю вас, сегодня же ему позвоню.— Я старался говорить как можно не­брежнее, хотя так и подмывало послать ей последнее «адье» и взлететь одним махом на этаж мистера Смита.

Ресторан для ублажения француженки я подобрал шикарный, словно заживо вы­нутый из славных колониальных времен, когда людоеды–цивилизаторы, славно поэкс­плуатировав днем несчастных феллахов, вечерами прожигали богатства в смешениях ба­рокко и рококо: мраморные колонны и бронзовые канделябры на стенах, хрустальные люстры и персидские ковры, подлинники Буше (сплошные розовые спины и наоборот), юные арабки на сцене, распространявшие щекочущие запахи миррового масла и мускуса, лишь в черных чулках с красными подвязками, танцующие в компании двух слонят в попонах с бриллиантами. Целый час на нас обрушивались блеск и нищета куртизанок, звон бубнов, завывание труб и страстные придыхания. В самом финале, ко­гда танец превратился в смерч и экстаз достиг апогея, юная арабка сорвала красную подвязку и швырнула, раздувая ноздри, в зал. Хотела она этого или нет, но ветер Судьбы отнес бесценный дар на столик, где рядом с удивленными очками белел прославленный пробор. Зал посмотрел на меня с завистью, я же послал красавице воздушный поцелуй и заткнул ароматную подвязку в верхний карман пиджака, мысленно уложив туда и трепещущую амазонку.

— Где вы остановились, Пьер? — неожиданно спросила меня Матильда.

— В «Шератоне».

— И сколько дней вы пробудете в Каире?

— Разве я вам не говорил? Несколько дней.— Этот вопрос Матильда задавала вто­рой раз, и от него попахивало старинной проверочной методой, рассчитанной на забыв­чивость, ибо, как известно, чтобы лгать, надо иметь хорошую память.

В зале сидели одни арабы, но в дальнем углу я заметил европейца, уткнувшегося в газету, читал он ее слишком увлеченно, словно сводку с боев во время войны. Краем гла­за (боковое зрение Алекса вполне покрывало полкабака) я видел, что, когда я отворачи­вал лицо, он высовывался из–за газеты и смотрел в мою сторону, вскоре он исчез, нет, не лежала моя душа сегодня к делам, мутноватые звезды светили с неба, расспросы Ма­тильды нервировали, и все шло неладно, в таких случаях лучше сматы­вать удочки. Не была ли подвязка предупредительным знаком Свыше? Верил я в предчувствия и приме­ты, старался переносить дела на другой день, если дорогу мне перебегали черные кошки: и если бы по Лондону вдруг забродили бабы с пустыми ведрами, не высунул бы и носу из дома, лети трын–травой весь шпионаж!

— Вы чем–то расстроены?[35] — участливо спросила Матильда.

— Нет, нет! Вам показалось. Прекрасное представление, правда? — Я вынул под­вязку и от растерянности понюхал ее, выглядело это идиотски, и Матильда не смогла удержать улыбки.

— Интересно, чем она пахнет?

— Мирровым маслом. Помните, в Библии: «Целуй меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина!»

— Странно… Я слышала такой романс… кажется, мекленбургский. Или я ошиба­юсь? — Словно иглу в сердце вонзила мерзкая баба, действительно романс, и пел его Челюсть с придыханием, стоя на одном колене перед Большой Землей.

— Нет, это из библии!

— В Библии это так: «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста: о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов и мирра…»

Получил по носу прощелыга Алекс, и очень элегантно, но откуда она знает этот романс? Не попал ли я неожиданно для себя в новую опасную ситуацию? Может, вообще меня со всех сторон окружают американские агенты, ведущие проверку? Опасения зашевелились во мне, словно змеи вылезли из гадючника.

— Ваше здоровье! — Я поднял свой бокал.

— Желаю вам успеха! — любезно отозвалась Ма­тильда.

В течение нашей светской беседы мне удалось выяснить, что француженка прие­хала сюда из Парижа, живет на проценты с капитала, но занимается дома переводами с чешского и польского языков, изученных в Сорбонне,— никаких интересных зацепок от этой рыбы в очках, одна тягомотина.

Она почти не пила шампанское, я выдул бутылку один (почему я сразу не заказал себе виски? шипучие вина только надувают меня нервностью!) и зачем–то заказал вторую, снова воздержавшись от виски,— типичный Алекс, мечущийся над грохочущей бездной.

Наконец этот зануднейший вечер подошел к концу, и я довез веселую Матильду до дома.

— Может быть, зайдем выпить кофе?

Перед вожделенным рандеву я надеялся на такое приглашение: плескался в ванне с ароматической солью, натирал себя лосьоном «ронхилл» (бей в барабан и не бойся беды, и маркитантку целуй вольней!) и завершил приготовления, сунув в карман пачку шикарных, антрацитового цвета презервативов «Черный Джек».

Но тоска и недобрые предчувствия грызли душу, из головы не вылезал скользкий тип с газетой (проверяясь, в зеркальце машины я не видел ничего, кроме горящих фар), и этот романс… «лобзай меня.. ».

— Немного поздновато…— попытался уклониться я.

— Что вы! — Она вдруг прильнула ко мне и поцеловала в щеку.— По чашке кофе, и я покажу вам свою библиотеку.

Рыцарское самолюбие Алекса не выдержало столь сурового испытания, и, прове­рив, на месте ли «Черный Джек», я поплелся за нею, словно на свою собственную казнь. На лестнице пахло подгоревши­ми шашлыками, лифт не работал, и мы пешком поднялись к двери Матильды.

— Жаль, что я не знаю сербского,— щебетала она, открывая замок,— говорят, у вас очень интересная литература…

Я перешагнул порог, чьи–то крепкие клешни сдавили мне голову и горло и, почти расплющив нос, прижали к лицу влажную вонючую тряпку.

Сознание мгновенно покинуло меня.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

или беседы о жизни и смерти между Фаустом и Мефистофелем за бутылкой рядового «Джонни Уокера», купленные на последние деньги обольстительной Маргаритой

Столица Мекленбурга объявляет войну крысам.

Город осажден армией крыс, численность которой, по приблизительным оценкам, составляет 2 миллиона, и кампания по их уничтожению, объявленная городскими властями, займет около трех лет. Стремительное размножение грызунов объ­ясняется мягкими погодными условиями, установившимися в последние два года.

На следующей неделе специально сформированные команды начнут закладывать крысиный яд в канавы канализации.

Из газет.

Будильник на столе тикал и тикал, а мама все не приходила. В окна заглядывали крупные среднеазиатские звезды, от запруды, перегораживающей веселобегущие воды арыка, несло прохладой, а мама все не приходила, и напрасно я вслушивался в застыв­шую ночную тишину, вытягивая шею,— стук ее каблучков я различил бы за километр.

Вчера прямо около остановки бросилась под трамвай неизвестная женщина, я своими глазами видел кровавое месиво и красные лужицы у рельсов — ее свалили на носилки и потащили к машине, а мужчина в белом шел за ними, держа в руках отрезан­ную ногу, большой палец был перевязан, бинт развязался и дрожал на ветру, как белый флажок.

По вечерам в городе орудовали лихие молодцы, грабили и убивали не за понюшку табака, а днем торговали на барахолке краденым. И у нас во дворе собиралась мелкая шпана, играли в карты и лузгали семечки, а мы, пацаны, смотрели на все это с восхи­щением, смешанным со страхом. Мне покровительствовал двадцатилетний главарь с нашивками о ранениях и с золотыми фиксами, я доставал ему жмых и дарил немецкие зажигалки, присланные с фронта отцом; он рассказывал, что среди эвакуированных много богатеев, которые прячут горы золота, и что все это награблено у трудящихся и должно быть изъято.

У мамы не было золота, и будильник тикал и тикал, а она все не шла и не шла, и тогда я начинал молиться, стыдясь своей слабости. Боже, думал я, я не знаю, какой ты, но ты есть, я никогда не буду плохо говорить о тебе, я знаю, что ты очень хороший и добрый и помогаешь людям, сделай так, чтобы мама пришла, чтобы пришла побыстрее, сделай так, чтобы она не попала под трамвай, чтобы ее не тронули, сделай так, Боже, это не так уж много и тебе ничего не стоит, прошу тебя, чтобы мама быстрее пришла.

Так я молился, закутавшись в простыню и вслушиваясь в безмолвие душной ночи, которое изредка разрывал грохот трамвая,— сейчас застучат ее каблучки! — я знал, что веду себя постыдно и недостойно пионера, ибо передовые люди не верят в Бога, этим опиумом облапошивают дураков, но у меня не было выхода: никто не мог мне помочь, а я очень хотел, чтобы она вернулась побыстрее, и готов был на все, лишь бы она пришла.

И раздавались наконец знакомые шаги, и она целовала меня разгоряченными гу­бами, пахнущими ду­хами, вином и папиросным дымом, и я возмущался, что она задер­жалась, а она зачем–то еще больше укутывала меня в простыню, и я радовался, что она пришла, и забывал о Боге до очередного вечера и новых минут отчаяния, когда меня бросали одного в жестоком мире, где резали людей трамваи и убивали бандиты.

И еще я боялся скорпионов, которые водились в грудах саксаула, сваленного у сте­ны комнаты, однажды один из них залез ко мне в постель, и я проснулся от скользящих по мне щупальцев и заорал на весь дом, а он в отместку укусил меня, и мама быстро сде­лала мне укол с противоядием.

А на следующий день она снова уходила, и я снова ждал и ждал, и молился, уже зная, что Бог мне обязательно поможет…

Я знал, что за ней ухаживал летчик–подполковник, лысый и похожий на щуку, кото­рый недавно ужинал у нас и пил из красивой заграничной бутылки,— он подарил мне вер­блюжий свитер, привезенный из оккупированного Ирана, но я не надевал его. я ненави­дел подполковника и писал отцу на фронт большими закорючками: «Отец, отец, мы по­бедим, мы разгромим фашистских гадов!» — и обещал громить врага примерной учебой и дисциплиной. Но мама снова уходила, и я снова молился, и однажды, когда казалось, что все уже кончено и она никогда не вернется, встал на колени на своей железной кровати, и она тут же вернулась, и я радовался, что научился ее возвращать, и утыкался носом в ее теплую грудь, и просил лечь рядом, и прижимался к ней, и тут же засыпал.

Жизнь крутилась, наплывала и уходила, щекотала нос и гудела морем. Витя шел по улице с дикторшей, предупредительно переводя ее за локоть через лужи. Маня проводил очередное совещание и с пафосом вещал о нерешенных задачах, а Челюсть сидел на­против него за длинным столом, крутил карандаш и одобрительно покачивал головой.

Если он наклонится над пропастью, ты можешь его подтолкнуть; спасибо, друг мой сердечный, за добрый совет, я специально приглашу его погулять по крыше собора святого Павла. Или полюбоваться, как сверкают монеты на дне прозрачного колодца.

— Кажется, он приходит в себя,— услышал я родную речь и не стал приходить в себя, пусть продолжается сон, но он не продолжался, голова разрывалась на части, теплая слизь обволакивала рот и к горлу подступала тошнота.

— Да, он приходит в себя,— повторил мужской незнакомый голос на том же языке.

Я открыл глаза и увидел Матильду и рядом с нею шатена с густыми волосами, сло­жения плотного, с крупным, чуть крючковатым носом и в очках. Я попытался встать и двинул рукой, но обнаружил, что мои запястья скованы наручниками.

— Прошу вас не предпринимать никаких действий, это повлечет за собой непри­ятности,— сказал Евгений Ландер, он же «Конт», вполне дружелюбно,— Все ваши до­кументы находятся у меня. Тут же и ваша «беретта». Зачем, кстати, вы таскаете с со­бой такую громоздкую пушку? Вполне можно обойтись и браунингом. Итак, кто вы такой и как сюда попали?

Я молчал, делая вид, что не понимаю ни слова. Он повторил вопрос, и я ответил по–английски, что ничего не понимаю.

— Ах, я совсем забыл, что вы большой любитель конспирации,— сказал он на пло­хом английском.— Что ж, продолжим наши игры. Итак, Петро Вуколич, гражданин Юго­славии…

— Если у вас все мои документы, то, наверное, ваши вопросы не имеют смысла. И снимите наручни­ки, обещаю вести себя спокойно,— попросил я.

— Только помните, что двери надежно закрыты и я хорошо вооружен,— предупре­дил он и снял наручники.

Я размял затекшие кисти.

— Почему же не имеют смысла? — поднял он брови.— В номере отеля «Шератон», где вы остано­вились, я обнаружил британский паспорт на имя Джона Грея и удостове­рение на то же имя, выданное Скотланд–Ярдом. Там же в вашем «самсоните» найден баллончик аэрозоля с этикеткой дезодоранта «тобакко». Я опробовал его на кошке, и она тут же подохла. Интересно, зачем мистеру Джону Грею отравляющие вещества и ору­жие?

Накрыли меня классно, заманили дурака Алекса в мышеловку на кусочек вонючего сала, легкомысленный болван, хорошо, что голову не проломили и не пустили плыть по великому Нилу на радость крокодилам! Играл принц Гамлет на флейте, играл и доиграл­ся: сам влез, идиот, в капкан, выслеживал, поил шампанским, дундук, растекался по дре­ву, морочил голову своими фиглями–миглями, а профурсетка оказалась на несколько порядков выше и роль свою провела — что там Сара Бернар! Интересно, как он проник в «Шератон»? Впрочем, на этом восточном базаре любой европеец, более–менее прилично одетый, может попросить ключ у портье — кто помнит в лицо всех клиентов в этом небо­скребе? Классно взяли, ничего не скажешь…

— Ну, если вы настаиваете, моя настоящая фамилия действительно Джон Грей. Я сотрудник детективной фирмы и прибыл сюда для розыска важного преступника,

«Конт» дико захохотал, даже его крупный нос пополз вниз и навис над раскрытым зевом.

— Что же это за важный преступник?

— Не совсем понимаю, почему я должен отвечать на ваши вопросы. Я иностранный подданный и нахожусь под защитой своих законов. Имейте в виду, что я уже был в бри­танском консульстве, и именно сейчас они ожидают от меня телефонного звонка. Если его не будет, то начнутся поиски и у вас будут неприятности.

— Я могу позвонить в египетскую полицию,— заметил «Конт».— Она с интересом отнесется к личности Джона Грея, живущего в отеле по югославскому паспорту. Особенно сейчас, когда в каждом англичанине власти видят шпиона.

— Это ваше дело. Единственное мое преступле­ние заключается в том, что я при­гласил эту даму на ужин.

— Ну и фрукт! — сказал он по–мекленбургски.— Правда, Бригитта?

Моя Мата Хари улыбнулась, кивнула головой и поправила белый халат — галобею, которую не успел сорвать Петр. Я представил, как они хохотали до слез, вытряхнув из моего пиджака пачку «Черного Джека», и горькая обида захлестнула меня.

— Мне кажется, что Петро или Джон не будут обращаться в консульство. Зачем им обоим неприятности? Я думаю, мы можем поладить мирно…— сказала Матильда по–мекленбургски с небольшим акцентом.

Проклятая баба, бойся баб, они в нашем деле самый ненадежный элемент, говорил дядька в семинарии, они не только дома портят нам жизнь, они и как агенты вероломны и легкомысленны — бойся баб! Закрутят голову и оставят с голым задом!

— Не будем зря тратить время, Алекс,— вдруг сказал «Конт».— Вас никто не соби­рается убивать или мучить, я хочу лишь узнать причину вашего появления в Каире и в этом доме. Если вы не хотите отвечать, то можете идти на все четыре стороны. Но в этом случае я немедленно звоню в полицию и сообщаю, что на меня готовится покушение и что вы являетесь кадровым сотрудником мекленбургской разведки. Чтобы окончательно поставить точки над «i». добавлю, что мне известно и другое ваше имя.— Тут он произнес вслух святая святых, известное только узкому кругу лиц в Монастыре,— словно обухом ударил по голове.

— Рита, дай Алексу чистое полотенце и приличный лосьон — он ведь большой поклонник парфюмерии, я просто поразился, увидев у него в номере несметное число бутылочек…

— Ну. это не совсем так… но за лосьон спасибо! — ответил я улыбчиво — король оказался гол, факир пьян и фокус не удался.

— Вот и прекрасно.— Он протянул мне руку с обкусанными ногтями.— И давайте познакомимся! Евгений. Или лучше зовите меня Юджин. С тех пор, как я ушел, я вроде бы и имя свое там оставил…

Пожав руку заклятого врага, я вышел в ванную, испытывая даже удовлетворение, что все стало на свое место. Мягко гудела электрическая бритва, услужливо предостав­ленная мне коварной Матильдой, я смочил свои аскетические щеки незнакомым араб­ским лосьоном и решил приобрести пару флаконов этой тысяча и одной ночи для своей коллекции.

Голова с пока еще зигзагообразным пробором приходила в норму, и, поразмыслив перед зеркалом, я решил не играть в «кошки–мышки» и смело уйти под сень легенды, которую вдохнул в меня Великий Лыжник.

Хотя попал я в замазку и нос еще чуть побаливал от ласковых прикосновений, ситу­ация, по сути дела, оборачивалась вполне благоприятно: целеустремленному Алексу удалось наконец установить контакт, ради которого его и забросили в опасный Каир,— впрочем, не было ли это самоутешением подстрелен­ного фазана, гордящегося тем, что из него на радость охотников сварили превосходный бульон?