Источая благовонные ароматы, я покинул ванную, надеясь прямо у дверей увидеть бдящего «Конта», терзаемого опасениями, что я либо удушился на крючке для полотен­ца, либо нырнул в унитаз и поплыл прямо до любимого Мекленбурга. Но оба заговорщика мирно сидели в гостиной.

— Прежде всего я хочу извиниться перед вами. Если бы не «беретта» в кармане, я, конечно, не прибег бы к таким крайним мерам…— заметил Юджин.

Откуда он знал о «беретте»? Ох, легкомысленный Алекс, глупая голова, разве ты не помнишь, что во время первого визита к Матильде повесил пиджак с револьвером в при­хожей? Ай да Матильда! Бой–баба, прощупала карман на ходу, молоток, когда приносила кофейные чашки! Поделом тебе, кочан капустный с пробором, еще клички развешиваешь и издеваешься, именно ты и есть Задница, причем первая по величине в книге Гиннесса!

— Я всегда ношу оружие, когда выезжаю в места, где орудуют террористы,— Мы перешли на родной язык и я чувствовал себя, как в ресторанчике, что у памятника незаб­венному Виконту.— Честно говоря, вы так хорошо знаете мою биографию, что невольно задумаешься, не занимались ли вы мною более плотно?

За моим игривым вопросом скрывались весьма основательные подозрения, не пе­рестававшие мучить меня: а что, если меня бросают в костер так же, как бросили Генри и его пассию? Тут уже страхами не отделаться, пахнет хорошим сроком, хватит времени на изучение Гегеля или языка племени мяу–мяу, неужели и мною пожертвуют ради поимки зловредной Крысы?

Или это проверка меня американцами? Все это очень походило на монотонное блуждание между Сциллой и Харибдой с завязанными шелковым платком глазами — не расплатиться бы потоками кровавых слез и выпущенными кишками, что ж, будем глядеть в оба, пусть каждый дергает за ниточки куклу–Алекса, не передергали бы только, не за­игрались бы!

— Я вас не спрашиваю, зачем вы носите с собой оружие,— улыбнулся Юджин,— мне и так ясно, что вас направили сюда с совершенно определенной целью. Разве не так?

Он заложил в рот свою пятерню, накрыл ее своим крючком и начал вожделенно грызть ноготь на мизинце, словно после месячной голодовки дорвался наконец до пищи.

— Не говорите чепухи. Юджин,— ответил я спо­койно,— разве вам неизвестно, что мы уже давным–давно не проводим «эксов»? Разве вы не знаете, что все «Эксы» запре­щены?

— И вы хотите заставить меня в это поверить? Мы всю жизнь шумим на всех углах о том, что выступаем против индивидуального террора, а на самом деле? Бросьте, Алекс! Мы живем в царстве беззакония! Интересно тогда, зачем же вы пришли ко мне? Хотели пригласить на осмотр пирамиды Хеопса?[36] Или попали в дом случайно, увидели Риту и влюбились в нее с первого взгляда? Как вы узнали мой адрес?

— Разве вы никому не оставляли его в Лондоне? — подкинул я, как сказал бы Чи­жик, наводящий вопрос.

— Не был там никогда и не собираюсь!

Игрок передо мною сидел класса экстра–люкс, на кого бы он ни работал — на янки, на Мекленбург, на Израиль или на самого дьявола,— метал карты смело и сейчас спутал все разом, с ходу отбрил Алекса: не был — и все тут! А если у «Эрика» ночные галлю­цинации на почве старческого маразма, то место ему в комфортабельной богадельне, пусть беседует там с привидениями и не поднимает на ноги сразу две секретные службы!

— Значит, не были? — повторил я, ощущая свою беспредельную глупость.

— По–моему, вопросы задаю я. Мне не нравится, как вы себя ведете, Алекс! Вас взяли с поличным, а вы все крутите. Неужели мне придется вызывать полицию?

Он многозначительно указал на телефон и сделал грозный жест.

— Не волнуйтесь, Юджин, я как раз собираюсь все вам рассказать. И забудьте о по­кушении! Какой идиот будет пользоваться в этом пчелином улье «береттой» без глуши­теля? Ведь на звуки сбежится весь квартал!

— А аэрозоль?

— Я же оставил его в гостинице. Я был до этого в Бейруте, там ночью опасно хо­дить без оружия. Кстати, заряд аэрозоля не смертелен, просто вам попалась кошка, которая только и ждала удобного случая, чтобы издохнуть. Я не скрываю, что искал вас. Мне поручено провести с вами беседу.

— Что это вдруг за ветры повеяли в Монастыре? — удивился он.— Неужели мы превращаемся в буржуазную демократию? Переговоры с перебежчиком? Это неслыхан­но! И все же я вам не верю! Волков нельзя превратить в овец. Только ради Бога не пред­лагайте мне вернуться на родину! Не говорите, что мне все простят! Не предлагайте искупить свою вину здесь! — Он рубанул рукою воздух.

— Почему вы меня не слушаете? И я сомневаюсь, что вы отрезали все концы. Ведь у вас там семья…— Я искренне сочувствовал ему, совсем вошел в роль.

Он аж взлетел — словно джинн вырвался из бутылки в небеса:

— Не напоминайте мне об этом! Вот мерзавцы! Я же вижу насквозь весь ваш сце­нарий: если вы не вернетесь, семье создадут такие условия… да? Сучьи потроха — вот вы кто! Думаете провести на мякине старого воробья? А если обращусь в Международ­ный суд, в Комиссию по правам человека ООН? Да если вы их хоть пальцем тронете, я такое устрою… я выплесну на страницы газет такое, что все вы позеленеете от злости! И не предлагайте мне никакого сотрудничества, и не обещайте златые горы!

Тут не ошибался уважаемый «Конт», наши уста всегда пели сладко и стелили мы мягко — много дураков клюнуло на эту удочку, иных уж нет, а те далече, как Саади не­когда сказал. Я уже сгорал от нетерпения, уже жаждал швырнуть на стол свою козырную карту и предложить ему союз со штатниками, и увидеть застывшие от изумления глаза над его крупным, чуть крючковатым носом! Но Матильда слонялась по квартире, и я не хотел втягивать ее в наши маленькие тайны.

— У вас нет виски? — обратился я к ней, ласково поглядывая на мучительные ко­лыхания груди под галобеей.

— Я не пью,— ответил за нее «Конт»,— а Бригитта иногда балуется кальвадосом, популярным у нее на родине, особенно до знаменитого добровольного присоединения к Мекленбургу. Я совсем забыл представить хозяйку дома. Для света она — Грета, а в жизни — Бригитта. Она эстонка.

Новая оплеуха Алексу от француженки с гастонским акцентом, даже не заподозрил этого проницательный Задница с Ручкой, тешился, напевал «Где же вы, Матильда?», охламон!

— Увы, кальвадос не выношу, и хочется хорошего виски. Может, мы сходим вдвоем, если вы не боитесь, что я убегу…— Тут я ностальгически вспомнил, как нам вечно не хва­тало одной капли во время тончайших бесед с Совестью Эпохи, одной капли, и мы, поша­тываясь и придерживая друг друга, выходили вдвоем в магазин, залихватски шутили и с кассиршей, и с продавщицей, вступали в умилительные контакты с такими же ищущими и страждущими.— В крайнем случае идите один, а я посижу под дулом пистолета вашей прекрасной Бригитты. Кстати, чудесный монастырь в ее честь около Пириты в Таллин­не… Он с опаской поглядел на меня и задумался.

— Я дам вам денег,— облегчил я его мучительные думы.

— Риточка, сходи, пожалуйста, за виски. Денег не надо, будем считать, что это компенсация за причиненный ущерб.

Бригитта, не произнеся ни слова, тихо удалилась, и мы остались одни.

— Извините, Юджин, что я пошел на этот трюк, но я хотел поговорить с вами строго тет–а–тет.

— Я так и понял, ибо вы не похожи на человека, которому настолько претит кальва­дос…

Я проглотил эту колкость, хотя сделал в памяти еще одну зарубочку: «Конту» из­вестны и некоторые, сугубо интимные особенности покорного слуги, хотя, конечно, глаз Матильды — Маты Хари без труда мог зафиксировать количество шампанского, выпитое кавалером с «Черным Джеком» в кармане во время плясок слонов.

— Прежде всего я хотел бы развеять ваши опасения. Дело в том, что я уже не рабо­таю в Монастыре. Некоторое время назад я попросил политического убежища и связал свою судьбу с американцами.

Он встал и прошелся по комнате, пытаясь скрыть свое изумление. В наступившей паузе заголосили английские напольные часы.

— Как вы можете это доказать? — Он даже охрип от неожиданности.

— В этих обстоятельствах подобные вещи недоказуемы. Даже если я предъявлю вам свое письменное обязательство работать на американцев, вы мне не поверите. Кста­ти, у меня точно такие же основания не верить и вам. А что, если весь ваш переход на Запад — лишь умелая комбинация Монастыря?

Я внимательно следил за его реакцией, хотя, конечно, не верил, что актеры такого класса прокалываются, как воздушные шарики. Он снова сел и улыбнулся милой, даже застенчивой улыбкой — снова играл со мною бес, возбуждая симпатии к проходимцу.

— Что ж, пожалуй, вы правы… это несколько новый оборот дела. Вы хотите сказать, что направлены сюда американцами?

— Совершенно верно. Они просили меня установить с вами контакт.

В этот момент хлопнула входная дверь и явилась бодрая Матильда с пластиковым пакетом, из которого торчало горлышко всего лишь восьмилетней выдержки пойла «Джонни Уокер», которое я брал в рот только в отпуске дома, застряв в безальтерна­тивной сивухе.

— Я ведь раньше много пил, но после разрыва с прошлым решил поставить на этом точку. Слава Богу, смог это сделать без врачей. И чувствую себя прекрасно, совсем не тянет. Разве в нашем Мекленбурге нормальный человек может не пить? Что ему еще остается?

Этого конька славно объезжал Совесть Эпохи, точно знавший, сколько ученых, артистов и поэтов спилось в Мекленбурге за последние два века, себя он по скромности в этот список не зачислял.

— У вас нет бокала из тонкого стекла? — закапризничал я совершенно искренне.

— Да вы эстет! — Он поставил передо мною довольно симпатичную чашу с изобра­жением горы, очень похожей на Химмельсберг в Дании, где я однажды целую неделю, изнемогая от безделья, ожидал прибытия агента из соседней Швеции.

Виски мгновенно затянул кровоточащие раны, сосуды надулись и запели бравурный марш, распустились бутоны души и весь мир опять предстал странным, закутанным в ночной туман. В полированной глади буфета отражалась обаятельная физиономия, правда, пробор своей неухоженностью больше напоминал Кривоколенный переулок, смоченный струями поливальной машины, а не тщательно убранный Невский проспект, прямой и честный, как вся наша История.

Я достал из пиджака алюминиевую расческу (презент от продавщицы[37] из южного городка, где герой восстанавливал свое разрушенное здоровье, подпольная кличка Ка­ланча,— вершины всегда звали меня на альпинистские подвиги,— бушевал июль, сана­торные церберы бессердечно запирали двери в одиннадцать, в номер приходилось влезать в окно, коллеги встречали меня похабными улыбками и снимали со штанов ко­лючки) и, аккуратно отделяя друг от друга каждую волосинку, прочертил сквозь жесткие кущи безукоризненную, как собственная жизнь, линию.

Юджин между тем совершенно расслабился, словно и не совал совсем недавно мне в нос вонючую тряпку с отравой.

— Рита, покорми Алекса, чем можешь! Вы не хотите свекольника? Он стоит уже два дня и от этого стал еще вкуснее. Рита готовит его чудесно, кладет массу огурцов, лука и травки. Добавляет сметаны! Уверен, что вы давно не пробовали такой вкуснятины! — Сказал он это подкупающе.

Вот оно как случается в жизни: Бритая Голова, слуга царю, отец солдатам, товарищ по оружию, ничего не вызывал у меня, кроме неприязни и страха, а этого сурка, заложив­шего не одну резидентуру и достойного вышки, этого негодяя, заманившего меня в сети, хотелось дружески потрепать по плечу. Почему он сбежал? Некорректно работал, запу­тался в сетях, расставленных контрразведкой? Или просто плюнул на все, пришел в по­лицию и сдался? Только не надо громких фраз о свободе и демократии, о попранных правах мекленбургского человека — все это так, но не причина для предательства роди­ны. Неужели его потянули заваленные снедью, фраками и мокасинами витрины? Мой друг Аркадий, дорогой Юджин, прошу тебя, не говори красиво и не вздумай уверять меня в том, что мы все жертвы нашего несчастного строя, и поэтому ты логически пришел к заключению… все равно не поверю ни единому слову! Не изображай жертву, Юджин!

А он и не изображал и совсем отвлекся от нашего разговора (представляю, как ему хотелось узнать о цели моего прихода!), впрочем, при Бригитте возоб­новлять его было сложно.

— Рита, а где у тебя селедочка в банке?[38] Она стояла в холодильнике, я сам видел. Селедочка, между прочим, наша! — Как будто два старых друга заскочили на огонек к подруге дней своих суровых, старушке дряхлой лет тридцати и разводят шуры–муры, треплются от нечего делать.

— Ешьте свекольник, ешьте на здоровье! — И я окунул ложку в малиновую массу, вполне достойную рекламы.

Пока я вычерпывал из тарелки дары земли, Юджин вертелся на стуле, что–то напе­вал под свой крючок и мотал наброшенной на колено ногой в остроносом ботинке — кри­ке парижской моды прошлого века.

— Как сложно мы живем, Алекс! — Он перескочил с тем прозаических на темы за­облачные.— Ведь при царе самый радикальный эмигрант отнюдь не становился оружием в руках разведки другой страны. Наоборот, и английские, и французские службы помога­ли преследовать революционеров…

— Вы считаете себя революционером? — Я наконец вылез из тарелки со свеколь­ником.

Ничего себе революционер! Все–таки каждый в своем глазу и бревна не видит, вооб­ражает о себе черт знает что, так и я, наверное, кажусь самому себе национальным Ге­роем, а на самом деле мало чем отличаюсь от кривоногого филера или громилы–рециди­виста.

— Не дай Бог! — Он аж подпрыгнул.— Не оскорбляйте меня. При одном упоминании обо всех этих Робеспьерах и Лениных у меня начинается аллергия. Я не о том. Просто раньше эмиграция не означала автоматически перехода в стан вражеской державы. Все революционеры стояли по одну сторону баррикад, а власти — по другую. Англичане по­могали царской охранке разрабатывать Герцена. А сейчас… Нет места свободному чело­веку: или — или! И даже если вы сами настолько отважны, что можете отвергнуть прямые предложения, скажем, американской разведки, то все равно она вас может легко исполь­зовать «втемную». Вы и знать об этом не будете. Подставит вам дружка — агента, кото­рому вы поверите, а вы, допустим, независимы, и заклятый враг Мекленбурга, и вообще гений, строчите себе статьи или книги, а друг вам помогает устроить их публикацию. Вы радуетесь, а потом узнаете, что давно работаете на американскую разведку и ваши издания субсидируются ЦРУ. А если вы проявите характер, глядишь, и местные власти откажут вам в виде на жительство…

— К чему вы об этом? — Странные проблемы мучили его.

— К тому, что я ненавижу шпионаж! И ни с кем не хочу сотрудничать! Ни с вашими, ни с нашими! Слышите? Ни с кем! Лучше я вернусь в Мекленбург на верную смерть!

Мое предложение, видимо, задело его, и он его переваривал, словно гвоздь, попав­ший в желудок. Валяй, валяй, предатель Мазепа, думай о своей судьбе, очень хорошо, что ты понимаешь: никуда тебе не деться, в любом месте подкатимся к тебе, нарушим твой призрачный покой. Думал до конца жизни преспокойно жить в Каире и жрать све­кольники своей эстонки?

Бригитта унесла тарелку и супницу, она переоделась в розовую блузку и сняла очки, мигом потеряв свой вопросительный вид. Мягкая улыбка бродила по полным губам, под блузкой неутомимо подрагивала грудь и просвечивали широковатые плечи, находивши­еся в неразрешимом конфликте с узкой талией,— дальше кисть Леонардо Алекса не осмеливается сползать: мстительная природа подарила ей кривые ноги, обросшие, как у фавна, темными волосами. Юджин послал ей вдогонку многозначительный взгляд, кото­рый она правильно прочитала и оставила нас вдвоем.

— Не хотите ли вы сказать, что перешли на сторону американцев? — Видимо, не до конца дошли до него мои объяснения.

— Совершенно верно.

— Знает ли об этом Центр?

— Разумеется, нет.

— И вы не боитесь? А вдруг это станет известно?

— Конечно, боюсь. Но риск есть риск.

Он хмыкнул и прошелся изгрызенными ногтями по своим волосам.

Чеши, чеши голову, уважаемый Юджин, только не думай, что тебе удастся снова провести лису Алекса! Так я и поверю, что ты не связан ни с какими спецслужбами, а про­сто честный Дон–Кихот, внезапно возненавидевший шпионаж! Ломай, дружок, комедию. Как там вмазал юный принц Розенкранцу и Гильденстерну, игравшим на нем, как на флейте?

«Вы собираетесь играть на мне; вы приписываете себе знание моих клапанов; вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны; вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты».

— Интересно, как вы узнали, что я нахожусь в Каире? — спросил он.

За какого дурака он меня принимал! Ломать Ваньку таким наглым способом! Неуже­ли он считал, что его ночной визит к Генри мог остаться незамеченным? Что Генри испу­гается и не скажет мне ни слова? Валяй, валяй, запутывай меня, пудри мне мозги! А вдруг он действительно не врет и никогда не был в Лондоне? Вдруг это чистейший Фауст, с которым ведет беседу коварный Алик — Мефистофель?

— Что мы толчем воду в ступе? Давайте решим главный вопрос. Поедете ли вы в Лондон или нет? — Я нажимал на него как мог.

— Значит, вы не можете доказать, что выступаете от имени американцев? — снова спросил Фома неверующий.

— Я готов связать вас с ними, если вы выедете в Лондон. Как говорили великие, для доказательства существования пудинга его необходимо съесть. Я покрутил бокалом, вглядываясь в очертания горы (в Химмельсберге я забыл поставить на тормоз машину и она скатилась на основную магистраль — полиция тут же отбуксировала ее к себе на участок и с меня потом содрали огромный штраф, хорошо, что не начали разыскивать и не накрыли на встрече с агентом),— лед уже растаял, и виски приобрел милый сердцу мочеподобный цвет.

— Допустим, я вам верю. Но что конкретно предлагают мне американцы?

О, святая простота! Что же тебе предлагают американцы? Контрольный пакет акций в «Дженерал моторс», роль вождя индейцев в ковбойском фильме. Что еще могут пред­ложить тебе, мой невинный друг?

— Естественно, вас допросят, снимут всю информацию… дадут какую–нибудь работу по линии разведки. Не сомневаюсь, что получите хорошую зарплату…

Некоторое время он раздумывал, потом вдруг вышел из комнаты и вернулся с Бригиттой, снова водрузившей на нос свои вопросительные очки.

—- Я хочу, чтобы ты слышала, Рита. Он говорит, что он не мекленбургский боевик, а американский агент. Как тебе это понравится? Он предлагает мне сотрудничество! Как они все одинаково устроены, как у них у всех все просто! Ведь он не поверил, что я все это ненавижу, решил, что ломаюсь, набиваю цену! Говорит, что платить будут неплохо! Поедем в Лондон, Рита?

Я злился, что он втянул в это дело свою бабу,— зачем нам лишние люди? Терпеть не могу этих слизняков, быстро попадающих под новый каблук и ни шагу не делающих без совета со своими благоверными. Бригитта молчала, как та самая Валаамова ослица (никогда на картинках не видел это библейское существо, но представлял, как оно упи­рается копытами в дорогу, стискивая зубы и выкатывая красные от натуги глаза).

— Вот так, дорогой мой. Как говорят англичане. There is nothing more to be said[39]. Извините, Алекс, я ничего не имею против вас, понимаю, что это не ваша инициатива, но никуда я не поеду!.. Как вы меня разволновали! Даже выпить захотелось! Как жаль, что я завязал!

Я молча ему посочувствовал: не хочешь — и не надо, расстанемся, как в море ко­рабли (снова вспомнилась почему–то парикмахерша Каланча и расставание навеки под песню «Не уходи, побудь со мной еще немного», в глазах у нее стояли слезы, но жизнь моряков всегда в море — я выдавал себя за судового врача), насильно мил не будешь. А вдруг это действительно одинокий Фауст, ищущий истину?

— Не спешите, подумайте. Неужели вам хочется жить в Каире? Сегодня препода­ете, а завтра будете подметать улицы!

— Лучше уж дерьмо жрать, чем на вас работать! — сказал он с подкупающей прямо­той,— это острое словечко любил Сам и употреблял его иногда на совещаниях для ха­рактеристик самых неистовых врагов Мекленбурга — Извини, Рита!

И тут я вдруг понял, что он не играет, а говорит без всякой задней мысли и самое главное, я с ужасом осознал, что миссия моя закончена, возвращайся в Лондон, товарищ Том, докладывай о срыве вербовки. Как будет реагировать Хилсмен? А если это не про­верка? Думай, думай, мудрец Алекс, не зря дядька в семинарии считал тебя сообрази­тельным парнем («Этот Алекс, как уж: всегда найдет способ соскочить со сковородки!»), не зря хватал ты самые большие очки на тестах!

И не ошиблись, коллеги! Упало ньютоново яблоко на гениальную голову, озарило мятущиеся мысли.

— Напрасно вы отказываетесь, ведь штатники дадут вам не только деньги. Они обещают помочь вызволить семью из–за занавеса.

Сказал и подумал: а на черта ему семья? Если он попросил убежища, то уж навер­няка семь раз примерил; прежде чем отрезать. Кем ему доводится Бригитта? Может, он и рад, что отделался от своих чад и домочадцев?

Но он оживился.

— Вот как? А как они смогут помочь? Кто же пойдет на воссоединение семьи пре­дателя?

Конечно, никто, уважаемый сэр. Собаке собачья смерть. Если враг не сдается, его уничтожают. Вырвем с корнями гадючью поросль.

— Американцы — деловые люди. У них есть что предложить Мекленбургу взамен. В конце концов обменяли же Пауэрса на Абеля, а Лонсдейла на Винна…

— Ну, это из другой оперы… Что–то я не очень в это верю.

— Знаете что,— продолжал кот Алекс, распушив хвост,— я могу и уйти! — Тут я встал и залпом допил виски.— В конце концов я не могу вам ничего навязывать. Не хоти­те — и не надо! — И решительным шагом двинулся к двери.

Нервы у него не выдержали.

— Черт возьми! Да садитесь же! Вы меня разволновали…— Он взглянул на буты­лягу скотча, а потом на Бригитту, которая стояла, прислонившись к стенке, и внимала нашим речам.— Может, мне развязать, Рита? Хотя бы на сегодня?

У него было такое страдальческое лицо, даже нос уменьшился от переживаний, жа­лость проснулась во мне, будто я сам завязал и пёр на горбу целый мешок неразряжен­ных нервов, жаждущих окунуться в ведро водки и вырваться на вольные просторы.[40]