— Мой двоюродный брат работает в полиции… он мне кое–чем обязан.

— Если я обращусь к нему от вашего имени… ему можно доверять?

— Полагайтесь на него так же, как на меня! — Я внутренне заржал, ибо в тех краях никому нельзя верить даже на йоту: обжулят, обчистят, продадут с потрохами.— Сде­лайте ему от моего имени подарок, он это любит. Купите какие–нибудь солидные швей­царские часы, не очень дорогие, конечно…

В тот же день я купил серебряные квадратные «Лонжин» и вылетел в Каир.

В Каире я уже не был давным–давно и помнил лишь заброшенное кладбище под па­лящим солнцем, моя память не запоминала густонаселенных мест, не вбирала в себя ни шпили ратуш, ни палаццо, ни музеи — каждый город ассоциировался у меня с некими подсмотренными деталями: полусумасшедшая улыбочка сторожа центрального собора — это средневековый Брюгге; черная длинная юбка, и рядом аккуратно вычищенные ботинки — это Керстнер–штрассе у собора святого Стефана, жемчужины Вены; Мюнхен — это стойка с дымящимися сосисками и туристские фиакры, которые тянут вымытые до блеска коняги, и колеса поскрипывают: сосиски, со–сис–ки! Дублин — это дешевый виски и зажигалки; Бейрут — это теплое море и пляж с купальщиками, а в миле — снежные горы и лыжники.

Во время своих первых вояжей я осматривал в каждом городе достопримечатель­ности, выписывал в блокнот названия картин и имена художников, лазил по замкам, кафедралам, музеям часов, детских игрушек, военной формы, орудий пыток, а потом все смешалось и перепуталось, узелки завязывались как попало: вот божья коровка на потрескавшемся фонтане недалеко от королевской площади — это Копенгаген! вот бродяга, допивший мою кружку пива, когда я на минуту отошел в сторону,— это Милан! вот прищуренные глаза из–под широкополой шляпы и бурдюк на поясе — это, конечно, Севилья, нет, нет! Мадрид! Именно в этот день сорвалась операция — и играют взвол­нованно заросшие известкой кровяные сосуды: Мадрид — Париж, Париж — Мадрид, как будто в суете дорожной хотя бы на миг один возможно ушедший день восстановить… Где же истина, почтенный Пилат? Неужели весь этот калейдоскоп и есть моя неповторимая жизнь? А где радость бытия, счастье любви и дружбы? Кто вечно подмаргивает и прихо­хатывает, раздавая крапленые карты? Жил–был маленький Алекс, носил его на спине работяга–папа на первомайские праздники, светило солнышко и светились Усы, потом Алик вырос, и повзрослел (мама на стене карандашом отмечала, как он вытягивался), и однажды видит: бежит за ним черный пудель,— «Пудель, пудель, кто ты такой?» — «А зачем тебе это надо?» — «Просто так».— «Просто так ничего не делается. Пиши расписку кровью, что отдаешь мне душу,— тогда скажу». Коготок увяз — всей птичке пропасть, и не вырвешься из этой петли, не вздохнешь. Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по ведению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд. Аминь!

На чем они взяли Ландера, а если не взяли, то на кой дьявол ему политическое убе­жище? На что он рассчитывал, переходя на Запад? Или прищучили на бабе и на вечно необходимых звонких монетах? Интересно, а я бы мог дерануть на Запад? Допустим, меня соблазнили, купили, заморочили голову, силком затянули в западню и выхода нет: или — или, товарищ Том, выбирайте! Не выбрал бы свободу — и не потому, что твердо­каменный и люблю отчизну пламенно и верно, а просто уж лучше подчиняться своему дураку, чем чужому, шпион ведь не скрипач, которому на Западе открыты все двери, у шпиона лишь один вход, над которым горят красные буквы: «предательство», и опять надо стоять на задних лапках, когда хочется послать подальше. Боже, Боже, какая мешанина у меня в голове! Заглянул бы в нее Маня — сразу бы получил материал для выступления на активе! В отставку вам пора, сэр Алекс, бегите вместе с Офелией в монастырь! В Монастырь? Ха–ха! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть, и был, и грядет, Вседержитель. Будем надеяться, что это не Ландер, а какой–нибудь авантюрист или американский агент. Впрочем, Ландер тоже мо­жет быть црувским мальчиком, почему бы нет? И небось считает себя святым Себасти­аном, начальником стражи у римского императора Веспасиана, предавшим Рим ради христианства! Ерунда! Головушка твоя глупая, Алекс, о чем она думает? Вот и белые мечети Каира, самолет пошел на снижение, там прекрасная рыба «черный султан» и на каждом углу продают сок, выжатый тут же из апельсинов, к черту все эти дурацкие мысли вместе со святым Себастианом и Ландером. Я есть Альфа и Омега. Аминь.

В Каир мы прилетели поздно, я быстро устроился в «Шератоне» по югославскому паспорту, довел до кондиции фантастический пробор, опрыскался «ярдли» («взгляд твоих черных очей в сердце моем пробудил…») и вышел на ночные улицы, переполненные бездельниками. Лавки и все заведения будто только сейчас открылись, ярко горели фо­нари, и навстречу валил гогочущий, цокающий и сверкающий зубами мужской поток (женщины в это время еще трудились на кухне). На асфальте рыночной площади сидели менялы, разложив перед собой все виды мировых валют, рядом в лавке я приобрел несколько золотых безделушек для Кэти и Риммы, торгаш угостил меня душистым, чер­ным, как смола, кофе, я покорно смотрел, как он обсчитывает меня, явно завышая це­ны,— «Запад есть Запад, Восток — Восток, и с места они не сойдут, пока не предстанут небо с землей на страшный Господень суд». Я есмь Альфа и Омега. Кэти без слов прог­лотит эти колечки, а Рим­ма начнет ахать и охать по поводу моего дурного вкуса, в дра­гоценностях она разбирается не хуже ювелира и хранит их в ларце с серебряным ключи­ком. С этим ларцом она однажды и покинула меня навсегда (в который раз!), захватив Сережу, и не без ужасных оснований: роман Алекса с дикторшей Центрального телеви­дения, которую знала каждая собака,— вариант смертоубийственный для нашего брата, всегда норовящего спрятаться в темном углу, подальше от людских глаз.

Представлялся случайным встречным и как иностранец, и как дипломат, но все равно прокололся, и о романе вскоре узнала вся столица,— о, муки мои! о, блуждания по квартирам приятелей с трепетом еще не пойманного вора! о, мои мокрые ладони, когда во время трапез в ресторанах к ней подходили знакомые и незнакомые, бравшие авто­граф! Если бы не Витенька, добрая душа, внимающая бедам своих ближних, если бы не каморка, которую он снял для своих тайных утех и благородно давал мне в пользо­вание на пару часов, пролетающих, как молния! отвлекающие запахи подгоревшего масла из кухни, скрипучие шаги соседей, узнавших в лицо мою избранницу!

Правда, Совесть Эпохи сам и обрубил чугунную цепь, приковавшую меня к Прекрас­ной Даме: однажды я увидел его, топающего под ручку с ней по весенним лужам (закад­рил ее сразу, гад, зачем я его только с ней познакомил?), и на этом закончилась сказка, к тому же карьера робота Алекса только начинала раскручиваться, а дикторша… что дик­торша? Фиаско, конец всему, отставка — и я даже радовался, что она меня отсекла, иначе пропустили бы любвеобильного Алекса сквозь строй и расстригли бы одним махом! Шпион и дикторша — две вещи несовместные, как гений и злодейство, долго еще пахло гарью, слухи держались, их жалящее эхо донеслось и до Риммы не без дружеского учас­тия Большой Земли, подцепившей эту сенсацию из уст всезнающего Коленьки (он, впро­чем, красиво сыграл от борта в угол: «Клава болтает, что у тебя роман с Н. Н. Что за чепуха? Никогда не поверю! Ты же не такой дурак, чтобы из–за какой–то вертихвостки ста­вить на карту всю жизнь? Тут выговором не отделаешься!»). Именно в то время и произо­шел отъезд навсегда с ларцом и Сережей к маме, неделя увещеваний и клятв в верности — раскаленными клещами не вырвать признания вины у стоика Алекса! — и наконец возвращение в родные пенаты под звуки семейных литавр.

Потолкавшись в толпе, я забрел в «нон стоп» и немного посмотрел на Джеймса Бонда, который шагал в водолазном шлеме по камням и водорослям меж проплывающих акул. Глубинные бомбы, сброшенные торпедным катером, взрывались белыми пенис­тыми фонтанчиками, увлекая за собой песок и разорванных в клочья осьминогов, собрат по профессии наконец выкарабкался на берег, словно оживший утопленник, тяжело затрещал ногами по гальке, плюхнулся на землю, стащил с себя резиновый бред, под которым оказался черный смокинг с гвоздикой в петлице, прыснул на резину из портатив­ного аэрозоля, чиркнул зажигалкой — пламя и пепел! — и двинулся на подвиги в ботин­ках, оставляющих на земле следы коровьих копыт. Вылитый сэр Алекс!

И вдруг мне показалось, что и визит незнакомца, и встреча с Челюстью, и открове­ния насчет Ландера являются частью совершенно секретного и изощренного плана Мо­настыря, по которому приносили в жертву не только Генри и всю честную компанию, но и славного Алекса… чем черт не шутит? «Бемоль–2»? «Пианиссимо»? «Аккорд»? — не зря ведь преподавал Бритая Голова в музыкальной школе!

Утром после кофе и тостов с горьковатым джемом из апельсиновых корочек, после элементарной проверки (в арабских регионах обычно не блистали хитроумными метода­ми, а прямо приставляли олуха, топающего по пятам), я с трудом разыскал телефонную будку и связался с родственником Хабиба. Встретились мы через несколько часов в скромной чайхане, расписанной павлинами, там и получил мой новый знакомец коробоч­ку с первоклассным «Лонжином», долго упирался и отбивался, словно невинная девица, пока я не сунул ему подарок в карман, а он все равно возражал, как будто ничего не про­изошло и ничего ему в карман не попало. Список жильцов дома на авеню Либерти? Известен ли каирской полиции человек по имени Рамон Гонзалес? Или Ландер? Если известен, то как он характеризуется? Какие на него данные?

— Могу я поинтересоваться, что это за человек? — Родственничек был хитер, как лиса, и все время улыбался.

— Банальная история. Муж сбежал от своей жены и не хочет платить по векселям. Она обратилась в наше сыскное агентство. — Я вытащил одну из своих многочисленных визиток.

Египтянин сочувственно покачал головой, поцокал языком, попросил позвонить ему домой на следую­щий день и заспешил на работу, ласково поглаживая карман со швей­царскими часами.

Я вышел вслед за ним под печальные пальмы, простершие свои уставшие крылья, и присел на край фонтана. Спина родственника медленно удалялась, он обернулся и пома­хал мне рукой (видимо, на пути успел, сволочь, разглядеть часы), я помахал в ответ и двинулся на поиски арендной компании, продираясь через полчища услужливых чистиль­щиков, на ходу норовящих обработать ботинки щеткой.

В конце концов мне удалось арендовать «фиат», вполне отвечающий скромным потребностям Али–бабы, и я влился в монотонное стадо ишаков, машин, велосипедистов и мулов с повозками.

Адрес оказался не рядом с кладбищем, на что тайно рассчитывала некрофильская часть моей англосаксонской, с примесью кенгуру, души (я долго бродил однажды среди пирамид, где крутились бродяги и нищие, ловя туристов; пыль, возможно, прах истлевших фараонов, забивала рот, это вам не Волково кладбище, где деревянные мостики устила­ют заболоченную землю и прохладно даже в жару), а в бывшей английской части города, напоминавшей спуск по Мосту Кузнецов с банком, книжными магазинами, домом моделей и уборной на углу Негрязки.

Я прошелся по району, обнюхивая все и вся вокруг, словно сеттер миссис Лейн, и вскоре разыскал адрес: шестиэтажный дом с балконами, на первом этаже которого поме­щалась фирма «Нияр» и небольшой галантерейный магазин.

Оставив «фиат» за углом, я подошел к подъезду и взглядом обитателя дома на Бейкер–стрит, недавно поруганного надравшимся охламоном, впился в таблички с фами­лиями жильцов, расположенных рядом с кнопками. Никакими Гонзалесами и Рамонами там и не пахло, одни арабские фамилии, хотя среди них и несколько европейских: мистер Д.Смит, мистер П.Гордон и некая Дормье.

Сзади зашуршали шаги, я ткнул пальцем в кнопку «Нияра», дверь заскрипела и поддалась. Вслед за мною, дыша в спину раскаленными пустынями Востока, проскольз­нула растрепанная египтянка в темных очках, а я прошел к застекленной двери «Нияра» и вступил в овеваемый кондиционерами холл.

Навстречу поднялся худой араб в рубашке с короткими рукавами.

— Что угодно, сэр?

— Извините, мне нужно обменять часы… Сказал и чуть не прыснул от хохота: все равно что спрашивать в овощном магазине грелку.

— Часы?! — Только на Востоке пока еще не разучились так по–детски удивляться.

— Разве это не часовая фирма? — Я тоже удивился, аж уши зашевелились.

— Вы, наверное, ошиблись, сэр…

— Видимо, да. Извините.

Араб вежливо качал головой и улыбался.

— Как тут у вас комфортабельно! — Я выглянул в дверь, выходящую в сад — На­стоящий оазис!

— Можете осмотреть его, сэр. Тут есть уникаль­ные растения.

— Спасибо! — для приличия я покрутил слегка взопревшей, но прекрасной голо­вой.— Вам не мешают дети жильцов?

— Садом владеет фирма. Жильцы им не пользуются. Правда, мы разрешаем одной старушке отдыхать здесь в кресле…

— Похвально… все мы должны быть милосердны. В доме много бедных людей? — Я сердобольно хлопал глазами, как добрый дядя, готовый пожертво­вать миллион.

— Тут живут люди среднего достатка. Есть, правда, один банкир… мистер Капак, за ним обычно приходит «Роллс–Ройс»,— я тут же сделал себе зазубрину в памяти.

Большего я из него не выжал, пересек улицу и, усевшись в кафе, заказал гамбургер и стакан оранжада. Подход к подъезду отлично просматривался сквозь выдраенное до блеска витринное стекло, редкие автомобили иногда на миг отсекали подъезд от моего соколиного глаза. Идиот Джеймс Бонд проторчал бы в этой харчевне целый день, обо­жрался бы гамбургерами, лопнул бы от сока и в конце концов насторожил бы своим разбойным видом толстого хозяина бара, который, не раздумывая, позвонил бы в поли­цию. Но умный Алекс был из другой породы, и, перекусив, перегнал «фиат» к обочине напротив подъезда, где и простоял до вечера, радуясь, что неподвижный наблюдатель видит гораздо больше, чем наблюдатель движущийся.

Люди входили и выходили, но, увы, не мелькало среди них шатена с густыми воло­сами, сложения плотного, с крупным, чуть крючковатым носом, с маленькими руками и обгрызенными ногтями — в Каире ли ты, Евгений Ландер по кличке «Конт» (кличку, ясно, дал Чижик после семинара по философии), или это не ты, а незнакомец, выпущенный как подсадка для охотничьего выстрела Алекса?

Вечером я выдал звонок счастливому обладателю швейцарских часов.

— Рад слышать вас, Джон[32], но, к сожалению, человека с такой фамилией в Каире нет. По крайней мере по нашим архивам он не числится.

— А вы не пробовали проверить его по дому?

— К сожалению,— он вздохнул для пущей убедительности,— у нас там нет возмож­ностей… извините!

Поразительный гад, по харе было видно! Если в Европе за взятки хоть что–то дела­ют, то тут, как и в родном Мекленбурге: тащат, тянут, но никто и пальцем не шевельнет, чтобы выполнить обещание! Берите, родные, но делайте дело, черт побери!

Точно такие же чувства я испытывал, когда мы с Риммой решили обменять нашу однокомнатную квартиру на более просторные хоромы. И обменяли с помощью Большой Земли, имевшей благодетеля в важном органе, человека, между прочим, просве­щенного, с нежной любовью к Баху и поэзии Малларме,— в конце концов мы въехали в новое жилище и вручил я благодетелю портативную заморскую систему. И вдруг грянул гром: арестовали благодетеля за злоупотребления и полились из него, как из рога изобилия, фамилии клиентов — так я попал к черноголовой нечесаной следовательше, нещадно смолившей сигарету за сигаретой. Допрашивала она меня жестко, роняла, что подцепила жирного карася, и не брезговала испытанными и безотказными средствами: мигом устроила очную ставку с благодетелем.

— Вы показали, что получили в награду систему «Сони».

— Да, совершенно верно!

— Полная ложь! — Это голос возмущенного Алекса.— Ничего я не давал! — И тут в благодетеле что–то шевельнулось, видимо, не зря читал Малларме, понял, дуралей, что глупо топить своих, кто же вызволит потом из ямы?

— Да, он прав… В прошлый раз я соврал… Трудно сказать, почему… Ничего мне не давали.

— А в этот раз вы не врете? — В выражениях тут не стеснялись.

— Сейчас я говорю правду…

Но дело на этом не закончилось, хватка у следовательши была бульдожьей, но раз­жали вскоре ей челюсти невидимые ангелы–спасители, выпустили Алекса на волю, оста­вили стража закона с носом и с перхотью на плечах незапятнанного мундира.

Если берешь, то делай и не подводи, как благодетель, полицай вонючий, а то бро­сил пловца в открытом море — пришлось названивать в справочное бюро, чтобы полу­чить домашние телефоны мистера Д. Смита, мистера П. Гордона и мадемуазель (или мадам) Дормье, проживающих на Либерти–стрит, а потом совсем поселиться в телефон­ных будках.

Д. Смит, 8.30 утра — нет ответа, 10 часов — нет ответа, 10 вечера — нет ответа. С П. Гордоном дело обстояло чуть лучше: 8.30 — хриплый голос, мычание еще не заклан­ного агнца, 10 ч.— нет ответа (ушел, видимо, на работу), 8.30 вечера — тот же, уже раз­драженный голос.

Затем я оседлал Матильду (так я окрестил мадам Дормье, мурлыкая в момент теле­фонной операции

«Где же ты, Матильда? Где же ты, Матильда? Что ты делаешь, Матильда, без ме­ня?» — между прочим, песенку эту исполнял Челюсть на плохом француз­ском), которая отзывалась на все звонки хорошо поставленным голосом профурсетки, валяющейся целый день на тахте после ночных подвигов.

После этой первой рекогносцировки я нацелил свою неиссякаемую энергию на П.Гордона и на следующий день, в восемь утра, замер в своем «фиате» напротив подъ­езда, надеясь, что оттуда выползет все же крупный, чуть крючковатый нос, либо иная европейская физиономия. Очень хотел я, чтобы оттуда все же выкатился «Конт» — Ландер, все стало бы на свое место; но передо мной проходили лишь арабы. (Почему бы «Конту» не скрываться в арабском одея­нии? Чем черт не шутит? Ведь совершеннейшим арабом выглядел полковник Лоуренс Аравийский среди бедуинов!) Вот и выплыл явный П. Гор­дон, очень похожий на Виталия Васильевича, нашего соседа по этажу, работавшего на Застарелой площади,— через него Римма доставала Сказочные Сосиски производства мясокомбината им. Гибкого Политика (8 час. 20 мин.), красномордый толстяк.

Гордон уселся в белый «рено» 1147 и отвалил (тут же звонок на квартиру, никто не отозвался) — первая удачная идентификация личности.

К девяти вышла из подъезда неустановленная европейская пара (молодой мужчина средней упитанности, похожий на «Конта» не более, чем я на П. Гордона, но, возможно, Смит), зафиксировал я на всякий случай и несколько арабов, которых награ­ждал клич­ками, достойными интеллекта Алекса: «Коротышка», «Скелет», «Мертвый Дом» (не зря коллеги по Монастырю завидовали моей буйной фантазии и, не умея придумать ничего, кроме «Фиалки» или «Сокола», выпрашивали хорошие клички, которые я и раздавал со всей щедростью своей необъятной австралийской души).

Европейская пара в 11 часов вернулась в дом, но телефон Смита молчал — стало быть, таблички у подъезда неточно отражали ситуацию в доме, что и подтвердилось к трем часам, когда у меня на заметке уже числилось человек пять европейцев — полная путаница, какой–то проходной двор! — что мне делать с этим кодлом? что делать вообще дальше?

Телефон Смита был глух, Матильда же целый день сидела дома (не к ней ли ходи­ли европейские клиенты? почему только европейские? арабы весьма жалуют француже­нок), в конце концов я полностью запутался и решил встать на скользкий путь: получить информацию от кого–нибудь из жильцов, как делается в цивилизованном Мекленбурге, если нет под рукой ценного агента — дворника.

Начал я, естественно, с установленного П. Гордо­на (он же «Задница», кличка, конечно, не находка, но меня распирало от злости), когда он вернулся домой на своем «рено», уже сожрал свою свинячью ногу, но еще не залез под ватное одеяло.

— Извините, сэр, моя фамилия Джон Грей (на англосакса югославский вариант про­извел бы плохое впечатление — они славян и в грош не ставят), я недавно прибыл из Лондона и хотел бы поговорить с вами по одному делу.

Мистер Гордон по моему мягкому акценту сразу распознал во мне представителя бывшего доминиона.

— Судя по всему, вы — австралиец… заходите, пожалуйста!

Наступая на полы длинного махрового халата, наброшенного на мощные окорока, Задница провел меня в гостиную и любезно усадил в кресло.

— Как погода в Лондоне? — Слава Богу, он оказался англичанином с хорошими викторианскими замашками, всегда озабоченным превратностями климата, как–то: слиш­ком частые по сравнению с восемнадцатым веком дожди, ужасные смоги, усугубленные дымом из каминов, и общемировое потепление, грозящее придвинуть льды к Альбиону.

Я не стал разбивать его привычные представления и сразу же вылил ему в душу ушат бальзама:

— Вполне приличная, хотя иногда мучат сильные смоги— Он сочувственно закивал головой, словно я глотал у него на глазах проклятую сажу.— Вы давно были в Лондоне последний раз?

— Вы будете смеяться, но никогда! — Значит, Задница принадлежал к когорте ста­рых могикан, навеки осевших в бывшей колонии.

— Я работаю в сыскном агентстве,— Я показал документы,— Мы проводим розыск одного преступника…— Дальше пошла вся мура насчет исчезнувше­го мужа.

— Я сразу понял, что вы из полиции,— бодро прореагировал Задница, радуясь сво­ей догадливо­сти.

— По некоторым данным, этот человек бывает в вашем доме. Это шатен, с круп­ным, чуть крючкова­тым носом…— Далее я точно воспроизвел все тонкие описания Центра.

— Что–то не припомню такого…— Тут он просто стал вылитым Виталием Василь­евичем в те минуты, когда я вытягивал из него все подоплеки кадровых перемещений на Застарелой площади и прогнозы на долгожительство Самого–Самого.

— А вы не знаете господина Смита, он тоже живет в вашем доме…

— Во всяком случае, он совершенно не похож на человека, который вам нужен…

— Извините, сэр, а чем он занимается?

— Честно говоря, я не знаю… мы не знакомы близко…— Задница несколько ока­менел и насторожился.

— А француженка этажом ниже? — напирал я, как танк.

— Не знаю… Я не интересуюсь жизнью своих соседей.

Он оторвался от кресла и встал.

— Спасибо за помощь! — сказал я со скрытой ненавистью. О, этот кодекс джентль­мена! О, проклятая порядочность!

Он проводил меня до дверей и с удовольстви­ем щелкнул замком, словно по носу следопыту Алексу.

Я барахтался в океане неизвестности, никто не протягивал мне руки, не светились нигде зеленые огоньки надежды, беспредельно пусто и холодно было вокруг, ямщик, не гони лошадей, прощай, мой табор, пою в последний раз! Так разбивается вдрызг любая операция, так идут прахом все грандиозные расчеты и планы, утвержденные на Эвересте власти, — все упирается неожиданно в маленькую незначительную деталь, в гвоздик, в винтик, в шуруп.

О, Грандиозные Замыслы и Хилсмена, и Центра, крутитесь вы сейчас вокруг одной–единственной и важнейшей оси — скромного человека с ровным пробором, застывшего в раздумье на лестничной площадке! Повернись он сейчас, плюнь по неизжитой привычке на пол и выйди навсегда из подъезда, и останутся Грандиозные Замыслы витать в синем небе, как обрывки призрачных облаков, пусть даже Самый–Самый бьется о стену дурной головой, кипя от гнева и требуя немедленного воплощения в жизнь «Бемоли».

Но Алекс не из той породы, которая при первом же киксе вешает нос и опускает руки, не зря в Монастыре ставят в пример его настойчивость и изобретательность (кто бы еще выходил на запасные встречи с агентом по одиннадцать раз, не теряя надежды? и не напрасно, ведь оказалось, что агента хватил инфаркт и он отлеживался в больнице!). На этот счет у Риммы есть простое: «Ты упрям, как осел! Сколько раз я тебе говорила, что нужно закрывать хлебницу?! И когда наконец ты будешь вытирать ноги? Не могу же я целый день убирать за тобою песок!» — И я твердой поступью сошел к двери распутной француженки.

Вместо измученной наркотиками и сексом гризетки с сигаретой в размалеванных губах и выпирающим из платья измятым бюстом, передо мною предстала худосочная дама в круглых очках, что придавало ей удивленный вид. Грудь же выглядела вполне пристойно и весьма сексапильно.

— Извините, мадемуазель, что нарушаю ваш покой,— начал я на своем француз­ском, похожем на ковыляние клячи по неровным булыжникам дореволюционной Негряз­ки,— не знаете ли вы, где находит­ся мистер Смит, проживающий в этом доме?

— А разве его нет? — Голос звучал по–юному, хотя прекрасному телу уже перева­лило за бальзаковский возраст,— Я видела его буквально несколько дней назад. Вам он очень нужен?

— Да… я приехал в Каир на несколько дней, у меня к нему небольшое дело…

— Ах, вы не местный…— В ее глазах мелькнуло любопытство— И как вам нравится Каир?

— Не могу сказать, что я в восторге от него. К тому же очень мало европейцев, а это создает для меня сложности.

— Увы, но многим пришлось уехать. Все эти правительственные эксперименты пугают нас. Человек любит стабильность, а местный политический кли­мат[33] к этому не располагает. Может быть, вы зайде­те? Извините, что я в халате.— На ней были белые одежды, именуемые галабеей, в которых ходит полКаира, особенно эффектно они выглядят на толстозадых мужчинах, катящих на велосипедах; в этом случае концы халата связываются на животе, придавая нижней части особо выразительные формы.

Вороной жеребец помахал надушенным хвостом («взгляд твоих черных очей…») и ступил золотыми копытцами в покои. На секретере стояли пишущая машинка с грудой чистой бумаги и тарелка с надкусанным кексом. Интеллектуалка Матильда тут же плес­нула мне кофе из журчащего агрегата и удивленно (удивление, как улыбка Чеширского кота, не сходила у нее с лица) уселась напротив меня на соблазнительную кушетку из серии рекамье (по фамилии разнузданной мадам, которую обожал один из Людовиков).

В воздухе вдруг забродили вредные флюиды, которые словно мухи забивали мне рот, лишь только я собирался сверкнуть фейерверком своих проверен­ных шуток.

Мы молча пили кофе, и моя немеркнущая мысль судорожно искала спасительный рычаг, чтобы выйти из неловкой напряженности, и снова крутилась хрупкая ось, которая могла неожиданно лопнуть, снова Великий План завис в воздухе, как бумажный змей, и с неба слышались громовые слова Бритой Головы: «Да этот Алекс полный мудак! Сидит рядом с бабой, дует кофе, посматривает на нее, улыбается и не знает, как ему поступить! И зачем мы держим на службе таких кретинов? А вы еще предлагаете его на выдвиже­ние! Посадите на его место моего денщика Петра, и он мигом решит эту задачу!»

Благороднейшая Бритая Голова, высоковельможный и превосходительный мессер, святейший и блаженнейший отец, поверьте, думал нижайший Алекс и об этом варианте, взвешивал плюсы и минусы, pros and cons, не дураки же мы, ваше благородие! — и Алекс допил кофе и встал, чего, конечно, никогда не сделал бы достопочтенный маэстро Петр.

— Благодарю вас за любезность. Кофе был превосходен. Очень рад был с вами познакомиться.

— Не стоит… мне было очень приятно,— лепетала она.

Уже в дверях я притормозил, как лимузин прези­дента, и, выдержав прекрасную паузу, молвил как бы раздумчиво:

— Вы не обидитесь, если я задам вам один во­прос?