Поезд с честным гражданином Австралии (и Югославии) остановился у вокзальчика и выпустил на перрон целый легион лыжников, переливающихся всеми цветами радуги. Гремя лыжами и галдя, они окунулись в слепящие лучи горного солнца и двинулись всем кагалом к лыжной станции.

— Как я мечтаю побывать в Монтре! — говорила Римма.— Как прекрасно написал о нем старик Эрнест!

Тогда в Мекленбурге нашей молодости вдруг издали Хемингуэя, и голодное студен­чество, измученное духовной диетой, яростно набросилось на него и заодно на «Анизет де Рикар», столь же неожиданно (как и все в Мекленбурге) выброшенный на прилавки,— то самое перно, которое распивали все герои потерянного поколения в уютных кафешках на Монмартре.

Римма читала мне вслух о похождениях мистера Уилера в Монтре и о том, как па­дал снег на перрон, и как Уилер зашел в ресторан и дурачил официантку, а она дурачила мистера Уилера («Фрейлин, если вы пойдете со мной наверх, я дам вам триста франков!» — «Какой вы мерзкий!» — «Триста швейцар­ских франков!» — «Я позову носильщика!» — «Носильщики мне не нужны, мне нужны вы!»), причем американец знал, что наверху по­мещений нет, и фрейлин тоже знала и жалела об этом, и было грустно, и на платформу падал снег.

Потом мы разыгрывали этот рассказ в лицах и хохотали до слез (Римма играла мис­тера Уилера, а я — официантку), мы тогда любили друг друга и не скуча­ли вместе…

И вот все наяву: и снег, и ресторанчик, и даже носильщик, ушедший греться в вок­зал — точно так же в мою жизнь вплыли миссис Лейн с сеттером, выплыв из каких–то ро­манов Диккенса,— вот он, Монтре! до явки оставался целый час.

Я поднялся по деревянным ступеням в ресторан, где прислуживал расплывчатого вида швейцарец, равнодушный и к похождениям мистера Уилера, и к чувствам своей уже почившей предшественницы, и к самому писателю, пустившего себе пулю в рот из охот­ничьего ружья.

Я заказал женевер, на перрон падал пушистый снег, стрелки часов медленно полз­ли к пяти.

ГЛАВА ПЯТАЯ

о преимуществах тряпки, пропитанной одуряющей смесью, перед многоствольным пистолетом-пулеметом системы «Венус», калибр 5,6 мм, скорострельность — 5000 выстрелов в минуту

«Однажды мои соседи обнаружили у себя в квартире странные явле­ния: каждую ночь что–то упорно и долго шелестело в мусорном ведре, и каждое утро отходы обнаружива­лись в самых не подходящих для них местах. Стали исчезать картошка, лук… Крысы! — мелькнула догадка. Сердце у соседей ёкнуло и наполни­лось до краев чувством брезгливо­сти. Бр–рр–р! Что делать? В панике бросились за помощью на дезстанцию ГУЗМ».

Газета «Красная Пресня», апрель 1990 г.

Много неожиданностей сваливается на голову нашего брата: и забудешь о левосто­роннем движении, и кейс с секретными документами вдруг раскроется на глазах у поли­ции посредине площади de la Concorde, и соседа по коммуналке встретишь в снегах Ки­лиманджаро, но я обомлел, когда увидел внизу знакомые уши, приделанные к лошади­ному черепу в вязаной красной шапочке. Это был он, незабывае­мый и яркий, как явление Христа народу,— на плечах лыжи и небольшой рюкзачок (о. мастера легенды!) — он дергал головой и косил глазами по сторонам, пытаясь нащупать запрятавшихся в горных пещерах мышек–норушек с подзорными трубами. Любой читатель низкосортных детек­тивов без особого труда распознал бы в нем иностранного шпиона: вот он будто бы не­брежно прошелся по перрону, любуясь восхитительнейшими альпийскими пейзажами и вдыхая озон иссохшей от кабинетных сидений грудью,— беспечный турист, искатель на­слаждений, великий спортсмен! Поправил красную шапочку, еще раз оглянулся вокруг (чего бояться, мой друг кондовый? диппаспорт всегда убережет тебя от неприятностей, в худшем случае дадут коленом под зад, как персоне нон грата,— это тебе не сырая Каме­ра с зарешечен­ным окном, не допросы с детектором лжи и не пуля в спину за попытку к бегству!), чуть выпятил свою мощную челюсть, развернулся и, как напуганный гусь, по­плыл обратно по перрону. Все это будет пересказано им в праздничных тонах Мане и Бритой Голове, разукрашено до неимоверности и, уж конеч­но, укрепит его оперативную репутацию — понавешает он им на уши о своих подвигах, и тестю голову заморочит, и не только ему.

Я допил свой женевер, расплатился с безликим официантом и встал.

Без одной минуты пять, невероятная оперативная точность.

Начальственная спина Ника маячила в конце дороги, около буйных кустов, торча­щих во все стороны, как волосы сумасшедшего,— он повернулся, и мы пошли на сбли­жение, постепенно превращаясь в двух старых знакомцев, залетевших на знаменитый курорт то ли для принятия грязевых ванн, то ли по пути к дому Чарли Чаплина в Веве, то ли к месту убийства Воровского в Лозанне, а скорее всего для совместного перехода через Альпы под водительством непобедимого Суворова.

— Как тебе нравятся мои лыжи? — Мы, есте­ственно, отбросили все формальности с паролем, а его распирало от гордости за лыжную легенду, столь надежно камуфлирую­щую весь его подрывной рейд на горный курорт,— представляю, как он опу­скается на личном самолете на тайную встречу на международной авиационной выставке в Фарнборо.

— Грандиозная выдумка! Я не знал, что ты ходишь на лыжах. Как доехал?

— Все чисто. Проверялся часа три. С контрнаблюдением. Как у тебя?

— О'кей! Честно говоря, не ожидал тебя увидеть. Что–нибудь случилось? Может, зайдем в ресторан? — Я был любезен, как королевский мажордом.

— Не стоит, вдруг там «жучки»! Давай лучше погуляем, так спокойнее…— Легкий втык дураку Алексу, вечно забывающему о конспирации.— А потом я пройду на лыжах, не зря же я их тащил.

Уже виделся его отчет: «После тщательной про­верки с использованием машины, электрического по­езда и автобуса я в точно обусловленное время вышел на встречу с тов. Томом»… Интересно, захватил ли он с собою лыжную мазь?

— Что нового дома?

— Все в порядке. Твои здоровы, любят и целу­ют,— коротко ответил он, давая по­нять, что сейчас не время для лирических отступлений.

Мы двинулись вверх по дороге, истоптанной жаждущими и страждущими лыжни­ками. Впереди чернели подъемники, внизу за тонкой пленкой снежной пыли дрожали бледные контуры Монтре.

— Сначала расскажи мне подробно о всех своих делах. Конечно, все твои сообще­ния мы изучали очень внимательно, но на бумаге не изложишь все­го…

— Чтобы не забыть: на моменталку со мной выходил один рыжий из посольства,— капнул я,— так у него плащ… прямо ширпотреб, сразу видно, из какой он страны…

— Спасибо. Конечно, мелочь, но. как говорят, дьявол прячется в мелочах,— Он что–то черкнул в блокноте.

Мы медленно шли по дороге, и я рассказывал ему в занудных деталях о всех душе­раздирающих приключениях с Генри, о своих контактах с Хилсменом и допросах на детек­торе лжи и, конечно, о загадочном визите.

— Что ж, тебя можно поздравить… внедрение проходит нормально, без особых осложнений. Очень хорошо, что «Эрик» получил у «Берты» шифры: это укрепляет твое положение, поднимает ценность выданных тобою людей. Думаю, нам не следует форси­ровать «Бемоль», а дожидаться спокойно, когда сами янки окончательно убедятся в тво­ей честности и начнут давать тебе серьезные задания. Только так мы выйдем на Крысу. Но встретиться мы с тобой решили вот по какому поводу: месяц тому назад в Мадриде исчез некто Евгений Ландер, скорее всего он встал на путь предательства и попросил политического убежища. Вот его фотография и описание.

Я увидел фото шатена с густыми волосами и крупным, чуть крючковатым носом, на котором сидели роговые очки.

— Ты его не знал? — осведомился Челюсть.

— Не помню. Вряд ли.

— Ему 37 лет, рост 178, вес 85, лицо, как ты видишь, овальное. Руки маленькие, некрасивые… он грызет ногти. На правой части подбородка — бородавка. Знает он ис­панский и плохо английский, несколько лет работал в Латинской Америке. Оставил жену и троих детей. Что еще? Мы проанализировали все его дело и пришли к выводу, что ни тебя, ни твою агентуру он не знает и знать не может!

— И все же ты меня спросил…

— На всякий случай. Извини, старик.

— И какое это имеет ко мне отношение? — Известие меня насторожило.

— Я не исключаю, что это он нанес визит Генри.

— Но ты сам говоришь, что он никак не касался моих дел.

— Это по официальным данным… А в жизни все бывает. А вдруг он связан с Кры­сой? — Челюсть посмотрел мне прямо в лицо.

— Я уже думал об этом. Даже если Крыса знает Генри и его шифровальщицу, то мне ничего не грозит: это знают и американцы. Главное, чтобы Крыса не знала о «Бемоли»!

— Тут ты можешь быть уверен на сто процентов! — Голос его прозвучал так тор­жественно, словно он открывал юбилейный вечер Самого–Самого.

— А этот Ландер не может быть той самой Крысой, которую мы ищем?

— Я лично не могу дать тебе определенного ответа. Но все руководство уверено, что Крыса знает гораздо больше, чем Ландер, который не занимал в службе большого положения.

— Допустим, что это Ландер. Как я должен действовать?

Челюсть почесал свое великолепное ухо.

— Действовать ты должен сугубо от лица американцев — они же послали тебя в Каир!

— Ну, а дальше? — У меня даже руки покрылись потом.

— Самое лучшее, если ты уговоришь его сотрудничать с американцами и выехать в Лондон…

— А если он уже сотрудничает?

— Мы хотели бы, чтобы он находился под твоим… как это лучше сказать? Покрови­тельством. А вообще ты ориентируйся по обстоятельствам. Есть информация, что он пи­шет о нас сволочную книгу, и, конечно, очень важно его нейтрализовать…

Я достал из кармана плаща перчатки и, сохраняя невозмутимость египетской му­мии, натянул их на пальцы. Налетел легкий ветерок, раздувая снег.

— Как это нейтрализовать? — сыграл я ваньку.

— Ты сам понимаешь… не маленький!

— Я должен его???

— Что за чепуха, Алик? Разве ты не знаешь, что после убийства Бандеры мы уже не занимаемся террором? Что это строго запрещено? Эдак у тебя может создаться впечат­ление, что я даю тебе санкцию на убийство. Конечно, если Ландер на тебя нападет, ты можешь принять меры самообороны… Но в прин­ципе мы планируем его перевербовать. На родине у него осталась семья, так что кое–какие карты у нас есть. Он должен пове­рить, что ты американский агент… Тяни его в Лондон, под свое крылышко, опирайся на помощь Хилсмена, если, конечно, в Каире…

— Что в Каире?

— Строго между нами. Считай сразу, что этого разговора не было. Как нейтрализо­вать его без скандала? Политическая обстановка в мире сейчас мягчает, и правительство не простит нам скандала и обвинений в терроризме. Но ты пойми меня правильно: если ты увидишь, что обстоятельства сложились благоприятно, допустим, вы гуляете вместе с Ландером и подходите к краю пропасти. Конечно, это метафора…

Я феерически расхохотался, представив мифического Ландера, склонившегося над пропастью, по краю которой мы гуляем, и себя, нежно толкающего его кончиком зонта в спину.

— В общем, мы даем тебе карт–бланш, старик. Главное — вытащить его в Лондон и начать разра­ботку. Кроме тебя, для этого дела никого нет.

— Благодарю за доверие! — Я кисло улыбнул­ся.— Ты привез условия связи на Каир?

— Все как в аптеке, старик! — Он достал из бокового кармана миниатюрное издание «Гамлета».— Все заделано в обложку. И очень подходит под твою биографию. Вообще ты молодец, Алик, и служба высоко тебя ценит. Работаешь ты смело. Вот Тацит[31] пишет, как персы брали Вавилон, закрытый наглухо, вооруженный до зубов. Знаешь, что сделал хитрец Дарий, персидский царь? Он нашел смельчака, своего близкого друга Зопира, ко­торый отрезал себе нос и уши и попросил Дария выпустить его в Вавилон, как перебеж­чика. Казалось, что легенда была железнее железной, но Зопир не предпринял никаких действий, зная подозрительность вавилонцев. Ему пришлось несколько раз разбить вой­ска Дария, чтобы заслужить доверие вавилонских военачальников. Только после этого он открыл Дарию ворота, и Вавилон пал! Вот так, Алик! Учись! Что наша «Бемоль» по срав­нению с этой операцией? — Он поднял перст.

Хорошо быть Дарием в комфортабельном кабинете, любоваться памятником Несо­стоявшемуся ксендзу, наведываясь в скромные домишки на Застарелой площади, гораз­до хуже бродить по Пиккадилли в виде рядового фирмача с еще необрезанными ушами и носом.

— А почему ушел этот Ландер? — поинтересовался я.

— Что такое предательство? Загадка! Разве возможно это понять? Горький писал, что психология предателя — это психология тифозной вши! Но скорее всего он озлился потому, что его не поднимали по должности…

Он поправил красную шапочку и умиротворенно улыбнулся своему старому другу.

Что ж, не только Ландеру задерживают повышение, некоторые трудяги тоже ждут не дождутся своей очереди, нет же у них, бедняг, Мохнатой Лапы Тестя, живо взявшего за бороду Бобра, а потом оседлавшего Маню.

— В общем, Алик, я тебя сориентировал. А в остальном следуй линии Хилсмена… Мы не слишком задерживаемся? Мало ли что… Сумасшедшие цены в этой Женеве. Клава просила купить ей кое–какие мелочи, но с нашими командировочными…

Я залез в боковой карман и вытащил оттуда тысячу долларов.

— Ты что? Я просто так сказал.— Он даже оттолкнул меня руками.

— Дома отдашь,— Я засунул деньги в карман его куртки, опыта в этом деле у меня было предостаточ­но, начальство тоже люди, и им надо отламывать от пирога.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а денег не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы передвигать, а не имею денег,— то я ничто! — одна язва таким образом переиначила Евангелие, специально для наших тру­дов на материальной основе.

На дорогу выдвинулось крохотное кафе, у входа загорали, забросив ноги на столи­ки, румяные лыжники, гоготали и дули дымящийся глинтвейн.

— Выпьем виски?

— Я последнее время не пью, сердце пошаливает…

Майн Готт, до чего доводит кабинетная работа! И это при личной врачихе с замаш­ками шлюхи, при тщательных обследованиях на японской аппаратуре в специальном отделении монастырской поликлиники, куда допускались лишь апостолы, чье драгоцен­ное здоровье играло особую роль в судьбе народов Мекленбурга.

— Выпей клюквенного сока!

Он внимательно наблюдал, как я смакую двойную порцию виски, врубаясь носом в ароматы шотландского вереска.

— Какой прекрасный у них сок! — Челюсть испил свой бокал до дна.— Тебе все ясно?

— Предельно. Особенно насчет пропасти.— Виски перезарядил аккумулятор моего неистощимого остроумия.

— Все это очень серьезно и не мое изобретение. Я допил виски и встал.

Мы поднялись к трехэтажному деревянному дому — лыжной станции, украшенной флагами всех счастливых наций, от которой начинался пологий, искрящийся на солнце, ослепительно белый спуск. Челюсть оставил куртку и рюкзак в раздевалке и предстал в красном свитере, видимо, купленном в Женеве вместе с шапочкой на казенные деньги для всей этой умопомрачительной операции.

Мы спокойно и без эмоций распрощались.

Я смотрел, как его неуклюжая масса сползает вниз по блестящему полотну, пред­ставляя себе, как ахнет Маня, услышав, что его боевой зам в целях Конспирации мол­нией мчался на лыжах с Монблана (видимо, другой вершины Челюсть не укажет). Эпизод этот запишут в обезличенном виде во все учебники для подрастающих поколений, как образец эффективной работы, и никому не придет в голову, что главный герой спектакля, элегантный, спокойный человек с ровным пробором смотрел в это время в спину улета­ющему лыжнику, обмозговывая, как ему приказали, сложившуюся ситуацию, а потом по­шел в сортир и долго мыл руки пахучим мылом — жаль, что Челюсть не забрел сюда, тут я бы ему напомнил, что в общественных уборных Монастыря, которыми начальство не пользовалось, всегда валялись грязные обмылки бельевого мыла в волосах — хозяйст­венная служба экономила на мелочах, эконо­мика была экономной.

На горных вершинах дышалось как в раю. Я вернулся в кафе, утопающее в заходя­щих солнечных лучах, купил газету и заказал бифштекс с луком и полбутылки красного вина. Что пишет свободная пресса? Каникулы на Барбадосе подобны бесконечному празднику, вы будете потрясены цветом и бурлением жизни, вы полюбите его парки и пляжи, тут жаркие долгие дни и прохладные ночи, Барбадос длится и не кончается никог­да, спешите приобрести брошюру туристской фирмы Томаса Кука, она работает каждый день, включая субботу и воскресенье (глоток вина); рекомендуем круиз по Греции, прави­тельством приняты строгие меры против терроризма, порты охраняются, багаж проверя­ется, корабли подстрахованы водолазами с опытом работы в королевском флоте, в портах работают три тысячи полицейских и отряды командос (глоток вина); спешите полюбоваться подсолнечниками в Арле, некогда нарисованными великим Ван–Гогом, который сошел с ума и откусил ухо своему другу Гогену, а потом откусил и себе, спешите на фестиваль танцующих змей, всего лишь 18 фунтов в день, охотники могут выехать на сафари в Африку, пострелять львов и тигров…

Глоток вина, бифштекс сочился и таял во рту. Римма говорит, что я много пью, но как можно не пить на такой работе? Никто не хочет брать на себя ответственность и в то же время все хотят, чтобы самоотверженный Алекс хлопнул изменника… тс! тс! что я го­ворю? чтобы изучил обстановку вокруг него, именно вокруг, вывез в Лондон и подружил­ся. Мо­жет, коньяку? Хватит! Впрочем, Черчилль пил коньяк каждый день, не выпускал сигары изо рта и дожил почти до 100 лет, а один английский министр иностранных дел отличился на приеме: «Мадам, мне очень нравится ваше красное платье!» «Я не мадам, сэр, я папский нунций»,— смех и слезы! кто стоит у руля державы? только у нас в Ме­кленбурге все трезвенники, правда, рожи у всех кирпича просят, но это мелочи, на вкус и цвет товарища нет! ладно, я встречусь с незнакомцем, посмотрим, кто он такой, а там видно будет… в грязную историю я не полезу, нашли дурака, работай сам, брат Челюсть, нейтрализуй, ради Бога, я и так иду по канату, мое дело «Бемоль», и кто знает, что в башке у Рэя Хилсмена. Шуточка ли — убрать человека! прекрасно все это выглядит толь­ко в теории! — поезд Монтре — Женева шел мягко и плавно,— то мороз, то кипяток, то леденеет голова, то дымятся ноги, полгода на подготовку операции, поиск экзекутора, миллион долларов за исполнение главной партии, тренировка в темноте из снайперской винтовки с оптическим прицелом. Все не так просто, надо сначала изучить маршрут движения объекта, зафиксировать его походы в городской кафедрал (славно в свое время поработали баски, взорвав испанского премьер–министра Карьера Бланко! Тонны динамита лежали в туннеле, а боевики, переодетые в рабочих службы связи, тянули шнур нагло по улице и замкнули его прямо на глазах у охраны — автомобиль долетел до пятого этажа, такой был взрыв!), а потом на пути… Правда, с Ландером дело проще. Хва­тит на эту тему, можно с ума сойти! Фантазия моя, пламенея, рисовала черт знает что: я уже нес в больницу изуродованный труп Ландера, под автомобиль которого только что швырнул бомбу, потом пытался отравить его цианистым калием во время обеда, но он не клевал на мои трюки и то отставлял в сторону тарелку, то ронял бокал, словно Крыса уже сообщила ему о наших планах… карамба!

Я чуть не выпал на пол из своей полудремы. Поезд огибал каменистый горный склон, Женевское озеро потемнело, как перед бурей, напротив меня упивался шпионским триллером глистообразный облезлый господин, даже не подозревая, что перед ним сидит живой персонаж его романа. Как часто, толкаясь в мекленбургском метро, мне хотелось закричать: «Люди! Знаете, с кем вы соприкоснулись плечами? Знаете, кого сдавили до полусмерти?! Я тот самый, тот самый герой вашего времени! Я не придуман, люди, я живу среди вас, я работаю на вас, не смотрите, что на мне подержанная кепчонка!..» Но девушки скользили по резиденту равнодушными глазами или вовсе не замечали — им бы красавцев эстрады, рассказывающих в красках о подвигах разведчиков, им бы шоферов, хитро выглядывающих из черных лимузинов и предлагающих поразвлечься! о времена! о нравы! прости, холодный Мекленбург, прости, мой край родной!

На следующее утро я уже сидел в приозерном ресторанчике и терпеливо наблюдал, как ковыляет по набережной агент «Али». Я не видел его добрых пять лет, лицо его сов­сем пожелтело, скукожилось и затерялось в морщинах.

— Салям алейкум! — Мы встретились, как добрые друзья, обнялись и коснулись друг друга нежными щеками,— Никак не ожидал вас увидеть. Вы проездом?

— Присаживайтесь, пожалуйста,— рассыпался в любезностях я.— Кофе? Бренди? Хотя… если мне не изменяет память, вы пьете только чай?

— Ваша память работает как часы на женевской ратуше! Так что же все–таки при­ключилось, Алекс?

Любопытство бродило по его сморщенному, как кора векового дуба, лицу. Только тогда я заметил, что говорит он неестественно громко.

— Чуть потише, Хабиб…

— Что? — прокричал бывший посол.

— Чуть потише, пожалуйста.

— Говорите чуть громче, Алекс, у меня стало плохо со слухом…

— Я собираюсь в Каир и хотел попросить вашей помощи. У вас, наверное, остались там контакты?

— Да… кое–что есть. Теперь я никому не нужен… А помните, как мы славно рабо­тали? Помните, какие документы я вам передавал до пенсии? Сверхсекретные!

Заявление сие прозвучало на такой оглушительной ноте, что несколько человек за столиками обернулись.

— Давайте сначала попьем чаю, а потом прогуляемся и все обсудим,— проорал я ему прямо в ушную раковину, исходя ненавистью. Он мотнул одобрительно головой и замолк, словно оглушенный молотом. Мы молча пили чай и улыбались друг другу, пока наконец муки ада не закончились и мы не вышли на набережную.

— Кто вам нужен в Каире? — прокричал он.

— У вас нет хорошего установщика?