Славно работал директор, а точнее сам Рэй, не такой уж болван оказался волшеб­ник Гудвин, все предусмотрел.

— Если вы считаете необходимым, я, конечно, поеду,— скромно согласился я.

— Пожалуйста, подготовьте приблизительный план ваших действий! — завершил беседу волшебник Гудвин. О, эти планы, а я–то думал, что их обожают только в плановом Мекленбурге!

Кэти не пришла в восторг от моей очередной командировки в поисках рынка сбыта для радиопродукции, но истерику не закатила и даже поцеловала в щеку (а заодно и об­нюхала на предмет, как выразился бы Чижик, выявления запахов чужих дамских духов).

Поздно ночью я разыграл перед Кэти приступы боли в животе, похожие на аппен­дицит и, несмотря на ее уговоры вызвать «Скорую», решил доехать до больницы сам, благо она была совсем рядом (Кэти бегала по квартире, заламывая руки), сел в автомо­биль, посетил больницу (там, естественно, ничего не обнаружили, но посоветовали не есть ничего остро­го), затем покрутил по проверочному маршруту и на­нес на столб у лавки Рэгги (Чижик сказал бы: на обусловленный столб) меловую черту.

Уединившись в комнате, я составил и зашифровал сообщение в Центр.

«Несколько дней назад ночью к «Эрику» явился незнакомый человек в маске, пред­ставился, как Рамон Гонзалес, говорил с ним по–английски с испанским акцентом. Беседа проходила в темноте, «Эрик» только заметил, что Гонзалес брюнет, хотя, по моему мне­нию, незнакомец пользовался париком. Гонзалес обнаружил отличное знание всего дела «Эрика», включая обстоятельства его вербовки и связь с «Бертой». Моего имени незнако­мец не называл. Целью его прихода являлась вербовка «Эрика», которому был оставлен адрес в Каире для связи.

Об этом визите я сообщил «Фреду», и тот, связав­шись с «Пауками», предложил мне вылететь в Каир для установления незнакомца, предварительно заехав в Женеву для встречи с «Али», имеющего в Каире контакты. По моему мнению, «Пауки» начали мою проверку. Срочно прошу указаний по делу, а также условия связи на Каир. Том».

Перед моменталкой я проверялся часа три и взмок от напряжения.

На подходе к магазину «Экспресс» я взглянул на часы — такие операции проводят­ся секунда в секунду,— свернул за угол и прямо у входа столкнулся с мертвецки бледным парнем с букетом гвоздик (опознавательный признак), который дохнул перегаром и на ходу подставил ладонь. Туда я ловко и сунул спичечный мини–коробок с посланием,— мо­менталка прошла по высокому классу, паренек спокойно проследовал своим путем, а я, покрутившись в магазине, вышел на улицу, добрался до своей «газели» и возвратился домой.

На следующий день в то же время я снова вошел в «Экспресс» (на этот раз опера­цию проводил рыжий вахлак в отечественном плаще, от него тоже несло, как из бочки — черт знает что! что они делают у себя в посольстве?) и принял тот же мини–коробок.

Ответ был краток:

«Вам следует выйти на явку в Монтре (Швейцария, рядом с Женевой) 11 января в 17.00. Место встречи: у здания ресторана на железнодорожной станции. Пароль: «Вы не знаете, где здесь кинотеатр «Блюз»? Отзыв: «Не знаю. Я приехал из Брайтона». Запасная встреча на следующий день по тем же условиям».

Я легко зарегистрировал указания в своей феноменальной памяти и, зайдя в туа­лет, отправил клоч­ки телеграммы в лондонскую канализацию. Неожиданное волнение охватило меня: слишком много иксов и игреков разбросано было во всей этой поездке, да и длинные перелеты в последнее время не вызывали у меня радости, особенно на ли­ниях, где бесчинствовали террористы.

«Газель» унесла меня в районы центра, и вскоре неизвестно почему я запарковался на Бейкер–стрит у паба «Шерлок Холмс», вечно забитого любопытны­ми туристами. В углу зала за стеклом сидело в кресле чучело главного героя с трубкой в зубах, которое взира­ло на восхищенного доктора Уотсона, замершего с газетой в протянутой руке. («Сегодня вы надели синие трусы, Уотсон!» — «Холмс, это конгениально, это невообразимо! Как вы догадались?» — «Уотсон, вы забыли надеть брюки!»)

Совесть Эпохи, периодически сходивший с рельсов и сотрясавший лучшие кабаки мекленбургской столицы, объяснял свои загулы так: «Знаешь, Алик, утром просыпаешься в дивном настроении, выдуваешь пакет молока, и даешь зарок ничего не брать в рот по крайней мере месяц, и радуешься своей твердости и своей воле, и, напевая «Легко на сердце от песни веселой», блаженно идешь в булочную за диетическим хлебом. Идешь, идешь… и через два часа почему–то оказываешься на пляже, пьяный вдребадан с таким же надратым забулдыгой, над банкой вонючих килек и бутылягами с портвейном «Розо­вый». Что это, Алик? Почему? Как это произо­шло? Кто может на это ответить?»

Этот вопрос, достойный Понтия Пилата, не мучил меня, когда я заказал двойную порцию «Кровавой Мэри» в надежде, что томатный сок заглушит воспоминания о милой кильке, которую и в чистейшем виде не сыщешь в бывшей «мастерской мира», избало­ванной устрицами и жареными кузнечиками. Коктейль оказался настолько хорош, что пришлось его два раза повторить, а затем приглушить томатный привкус хорошо отди­стиллированным «димплом» (в этом проходном доме, естественно, отсутствовал «глен­ливет»).

Тут навалилась на меня усталость, хотелось сбро­сить с себя все маски, поплыть по волнам настрое­ния, расслабиться, расклеиться, забыть о Хилсмене, Каире и «Бемоли», поговорить с кем–нибудь по душам, хотя бы с чучелом Шерлока Холмса, маячившим перед глазами.

Пожалуй, только Витеньке я открывал свою душу, ему повезло больше других, ибо кличку он заслужил Совесть Эпохи, хотя при всех своих прогрессивных взглядах и душев­ности поражал своим баснословным распутством: влюблялся по уши почти каждый ме­сяц, безумно боялся жены, что еще сильнее толка­ло его на самые рискованные приклю­чения, страдал постоянно и томился духом и охватывал своим любвеобильным сердцем даже академические городки в восточной части Мекленбурга, где регулярно мотался в командировках.

Особенно жаловал Витенька чужих жен, и они платили ему преданной взаимностью, ухитрялись даже проводить с ним счастливые ночи (перед своей вечно свирепой женой Витя прикрывался пьянством, валившим его с ног на раутах у приятелей, которых насчи­тывалось несметное количество), усыпив бдительность своих мужей легендами, которым позавидовали бы асы секретной службы.

В нашем кухонном парламенте мы спорили с Витенькой о большой политике и мекленбургских нравах, спорили шумно и откровенно, называли вещи своими именами, но на всякий случай пускали на полную катушку песни бардов, воду и радио. Совесть Эпохи свято верил в просвещенный абсолютизм, а покорный слуга, отравленный зловон­ными ветрами западных демократий, жарко отстаивал принципы Французской революции с ее свободой, равенством и никому не нужным братством.

Я завидовал вольной жизни Совести Эпохи, читал восторженные письма его по­клонниц, покоренных силой его эрудиции и черной бородою с проседью,— иногда я сам мечтал отрастить такую, уйти на покой, пристроиться сторожем в Идеологической Школе, сидеть себе в валенках у входа, попивать чаек с ванильными сухариками, а ночью, когда здание опустеет, заглотнуть свой стакан и закемарить сном пра­ведника.

— Что ты делаешь с собою, Алик? — говорил мне Совесть Эпохи, надравшись, как зюзя.— Брось свою муру, займись делом, хотя бы переводами — они нужны малогра­мотному населению, а ты все–таки кумекаешь кое–как на своем английском! Или займись наукой, еще не поздно, хотя с твоею сытою мордою лучше не соваться в интеллектуаль­ную сре­ду… Но я тебя могу взять с собою на восток, в один научный городок, где светлые головы и неиспорчен­ные девушки, которые наставят тебя на путь истинный. Уходи, мой друг, ведь просто неприлично потратить всю жизнь на шпионство!

— Что ты понимаешь в разведке? — орал я в ответ,— Что ты о ней знаешь? Ни од­на страна не может жить без разведки! Правительству нужна информация, и я добываю ее, словно шахтер, рубящий уголь, я рискую жизнью ради тебя, дурака, и всего народа! А твои светлые головы уже превратили Мекленбург в край законченных идиотов! Что пони­мают эти недоучки в науке? Какая вообще может быть наука в таком государстве, как Мекленбург? Нет, Витюша, поезжай на восток один, я не поеду с тобою, тем более что ты постоянно пьешь бормотуху и даже не в состоянии оценить «гленливет»!

— Риск… информация… шахтеры… брехня все это! Ты просто любишь комфорт, Алик, ты — пижон и обыкновенный жандарм! Мекленбургский вариант Рачковского — царского заграничного резидента.

— Ты молчал бы, чайник! — возмущался я.— Лучше на себя посмотри!

— И посмотрю! — орал он.— Ты знаешь, что я великий микробиолог? Что мои труды печатают на Западе? Что иностранные академики считают для себя великой честью по­жать мне руку? Это ведь не шпионская работа!

— Плевать мне на твой вонючий Запад! А твоей наукой у нас в Мекленбурге только подтираются! Что простому человеку от какой–то микробиологии, если он стоит в очереди за свеклой? Народ проживет без твоих научных идей, а без меня его сожрут с потрохами враги и кости выплюнут в помойную яму!

— Кто? Кто?! — бушевал он.— Какие враги? Кто на нас нападет? Кому мы нужны? Да я счастлив буду, если нас завоюют! Наконец–то в стране будет нормальная система!

— Не зря вас, диссидентов, лупят по мордасам! Пятая колонна! Неужели ты бы смог жить под немца­ми? — Я играл на эмоциях, зная, что отец Виктора погиб на фронте.

— Под немцами в тысячу раз лучше! Я недавно был во Франкфурте и пил шнапс с чудесным фрицем…

— Он тебе, безвалютному командировочному, поставил рюмку шнапса — вот и вся цена твоей национальной гордости!

— Какая тут, к такой–то матери, может быть гордость?! Беги, пока не поздно, из сво­ей навозной ямы! — продолжал орать он.— Уходи хоть в говновозы!

Ностальгия по дому проснулась во мне, хотелось продолжить спор с Совестью Эпо­хи, поставить его на место, все объяснить и все разжевать. Не нравились мне этот вояж в Каир, поиск Рамона и прочие испытания судьбы.

В общем–то работа по установке неизвестных граждан очень сходна с деятельнос­тью ассенизатора, и эту печальную мысль пришлось омочить еще двумя порциями бла­гословенного «димпла».

После такого славного заряда Шерлок Холмс шевельнулся в кресле, лукаво мне подмигнул и пригла­ил посоветоваться по поводу возможных похитителей голубого карбункула. Я не стал с ходу принимать приглашение и сначала освежился бутылкой «шабли». Теперь уже отборный овес виски смешался с помидорами «Кровавой Мэри» и виноградниками Шабли, где пажи графиню… ублажали.

Брат Шерлок продолжал подмигивать, дерзкие мысли бились в голове, как вытяну­тые на берег рыбы,— Совесть Эпохи уже давно бы помчался стаскивать с Трафальгар­ской колонны статую адмирала Нельсона. Я тоже решил не отставать, допил «шабли», элегантно подошел к великому сыщику и вступил с ним в умный диалог — тут появился разгневанный хозяин, и мне пришлось выйти из паба твердым шагом королевского гвардейца.

Душа рвалась немедленно в Каир, минуя филистерскую Швейцарию, на поиски ко­варного незнакомца, под пули арабов, и, самое главное, жизнь представлялась совер­шенно бессмысленной без бутылки «гленливета».

Искать его пришлось долго: в самом светском «Монсиньоре», что на приюте гурма­нов Джермин–стрит, «гленливета» не оказалось, но пришелся по вкусу кондовый «ти­черс», хотя шел он неважно и потребовал вмешательства хереса и кофе. Далее упрямый Алекс блуждал на машине в поисках ресторана «Шотландский клан», который по идее ло­мился от «гленливетов», там меня и остановил полисмен, величественный, как Саваоф: «Сэр, вы едете по правой стороне!» — «Разве?» — Лицо Алекса ангельски спокойно, глаза чисты и лучезарны, речь отчетлива, как у диктора Би–би–си, такое наступало после жбана кофе— «Извините, сэр, я не заметил знака!» — Разворот и лихая парковка около «Этуали». Счастье всегда неожиданно: именно там и подвалили «гленливет» и заодно юная негритянка из Камеруна, черная как смерть и лепечущая по–французски чуть лучше сеттера миссис Лейн,— бутылка «редерера» за дикую бардачную цену и плавный пере­ход в номер почти рассыпавшейся гостиницы напротив.

Сияла ночь, фунты стерлингов сыпались, как алмазные звезды с неба, луной был полон сад, Черная Смерть (остроумнейший Алекс еще не совсем растерял мозги) мылась в ванной, я обрел второе дыхание и позвонил Хилсмену прямо домой. К телефону подо­шел сам император ослов.

— Это вы, Рэй? — начал я певучим лирическим тенором а–ля Карузо.

— Да. А это кто?

— Ваш старый друг…— Я уже шептал и пыхтел, как чайник, переходя на дурной женский голос — Я люблю вас, люблю безумно и безнадежно!

— Кто это говорит?!

— Это Аллен, Рэй! Не узнаете?

— Что за шутки? Какой Аллен?

— Аллен Даллес. Вы что? Забыли бывшего директора ЦРУ? Звоню из нашей базы в аду. Отсюда неплохо видно… что вы замышляете в районе Уайт–чейпла… среди троц­кистов…

— Ах, это вы, Алекс! — Довольно быстрая реак­ция для сноповязалки.— Что так поздно? Что случилось?

— Рэй, мне очень вас не хватает, и я хочу с вами выпить.

— Что–то у вас с голосом… Откуда вы звоните? — Он был явно обеспокоен.

— Из бардака, ваше преосвященство!

— Кто–нибудь есть рядом? Вам неудобно гово­рить?

— Черная Смерть, сэр. Она отмывается от моих страстей!

— Какая Черная Смерть?

— Моя! Моя!

— Вы что–нибудь пили? — Все–таки деликатны эти янки, позвони я в таком виде Ма­не, тут же увезли бы в вытрезвитель с последующим разбором на монастырском вече. (Впрочем, ходили слушки, что сам Маня однажды вернулся на бровях с какого–то приема и прямо на лестнице был излупцован разгне­ванной супругой, употребившей в этих благо­родных целях войлочный шлепанец.)

— Ни капли! Но очень хочу выпить с вами… это очень важно. И срочно.

— Может, перенесем на завтра?

— Через час жду вас в пабе «Шерлок Холмс». Захватите на всякий случай оружие…

Я повесил трубку. Две тонкие черные змейки обмотали мою шерстяную грудь[29] — это Черная Смерть выпорхнула из ванной с чарующей улыбкой, переросшей в сияющее солн­це после того, как звякнул о стол кошелек с пиастрами.

«Газель» оседлать я не смог (полагаю, что совал ключ не в замок зажигания, а в прикуриватель) и добрался до паба на такси. Там я снова восстал из пепла, как птица Фе­никс, пил с Рэем на брудершафт, приглашал его вылететь вместе в Каир и, наконец, допился до ручки и довел до такой же кондиции Хилсмена (так по крайней мере мне каза­лось), который неожиданно решил уехать в загородную рези­денцию. В машине Рэя я сначала пел романсы, а потом мирно заснул.

Проснулся я в замке — голова разрывалась на части[30].

— Доброе утро, Алекс! Ну вы и гуляка! Немного кофе? — В дверях стоял Рэй.

— Не отказался бы от баночки холодного пильзнера.

— Ни в коем случае, нам надо еще поработать. Одевайтесь, и приступим к завтраку.

В голове еще сладко варились алкогольные смеси, я быстро вскочил, сделал серию мощных упражнений и принял холодный душ. Поработав на гладильной доске с утюгом (мой костюм с Сэвилл–стрит был словно изжеван и выплюнут той самой коровой после то­го, как она напрыгалась с фермером), я вышел к завтраку бодрый, оптимистичный и наду­шенный до одурения дешевым одеколоном, который оказался в ванной.

Четыре бокала грейпфрут–джуса, три кофе — и пе­ред страдальческой физиономией Рэя сидел уже не опустившийся алкаш, нарушавший покой героев Конан Дойля (трога­тельный пиетет к автору я пронес с раннего детства, где на книжной полке рядом с важно испещренным «sic!» и «N. В.!» «Капиталом» и удивительно ясным и понятным «Кратким курсом» стоял толстый томик с любимым «Голубым карбункулом»), а элегантный джент­льмен с чуть усталым, но приятным лицом и умными глазами.

— Вот вам на всякий случай югославский паспорт. Алекс, пожалуй, в Каире он боль­ше подойдет… Скажите, а вы не допускаете мысли, что это провероч­ная комбинация Центра?

— В чем ее смысл? — удивился я.

— Вам перестали верить и специально разыграли всю эту историю с Генри.

— Совершенно это исключаю! Какие у них основания? Скорее это ваши проделки! — Я хохотнул и почувствовал, что меня чуть подташнивает — не пей херес, дурак Алекс, будто ты не знаешь, как вредны для печени крепленые вина!

— Опять вы за свое, Алекс! Откуда у вас такие мысли? Выпейте еще кофе! Какой нам смысл направлять своего человека к вашему Генри? Неужели нет иных способов?

— А почему бы и не направить? — усмехнулся я — Напрасно вы мне не доверяете. У меня много недостатков, но есть одно достоинство: я никогда не вру! (Бедная моя душа, гореть ей в аду вместе с Алленом Даллесом!) Если я уж перешел Рубикон и пошел на риск, то иду со своими друзьями до конца с откры­тым забралом. Держу пари, что это ваш человек.

— Клянусь, что нет! — Играл он так же искренне, как и я, нам бы обоим в Королев­ский Шекспировский.— Уверяю вас, что мы не знаем этого человека!

— Откуда же он узнал об «Эрике»? — не отста­вал я.

— Все это нам вместе предстоит распутать…

— О'кей! Не будем спорить! Допустим, я устанавливаю этого человека, но он отка­зывается от контактов со мной. Что делать?

— Возвращайтесь в Лондон. Мы задействуем другие силы.

— А если меня хватает полиция?

— Это уже слишком. За что?

— Не знаю. Но что мне делать в этом случае?

— Строго придерживайтесь легенды, звоните в Лондон по телефону, который я вам дал. Скажете, что это телефон вашей фирмы. Вы чем–то недовольны?

— Скажем прямо, что не очень вы беспокоитесь о моей безопасности.

— Не стоит преувеличивать степень риска. Что вы еще хотите от нас?

— Мне нужны деньги, и немалые…— Я нежно улыбнулся — Сколько вы мне даете на всю командировку?

— Мы оплатим все ваши расходы — Он усмехнулся, — За вычетом трат на «глен­ливет» и негритянок.

— Хорошая работа требует качественных напитков и таких же ласк.

— Только не входите в штопор. Вчера я еле–еле уговорил хозяина не вызывать по­лицию. А насчет безопасности вы глубоко ошибаетесь: для нас это святое дело! — Пове­яло знакомым ветерком из Центра.

— Извините. Рэй. за вчерашнее Я доставил вам массу неудобств. К тому же вы не ночевали дома…

— Я предупредил жену, — быстро перебил он меня, чувствуя, что я выпущу из сво­его ядовитого рта какую–нибудь гадость.

Мудрейший Рэй смотрел вперед, я же вчера совершенно забыл о Кэти, даже ни разу о ней не вспомнил, словно она и не существовала. И когда под вечер я явился домой, по квартире бродили свинцовые тучи.

— Извини, Кэти, что не мог тебе позвонить. Я напился и провел ночь у приятелей… (О, Совесть Эпохи!)

Только покаяние спасает грешника, кайся, мой друг, кайся, тут не придумаешь вне­запный вылет в Шотландию для закупки радиоламп. Кэти пожала плечами, я подошел и обнял ее, но она мягко увернулась и вышла в другую комнату.

О, знакомые сцены! У всех они разворачиваются по своему сценарию! Римма лю­била мажор, героическую симфонию, во время которой летели на лестничную площадку мои пиджаки и галстуки. Тут же пахло сдержанностью и уникальной английской недого­воренностью: угрюмое, словно чугунная сковородка, молчание, торжественно–спокойный ритуал собирания чемодана, прощальный взгляд сквозь горестно мигающие ресницы (кроме раздражения, ничто не шевельнулось у меня в груди), поворот, медленный стук каблучков по паркету в надежде, что я брошусь вслед с песней «Вернись, я все прощу тебе, вернись!» — тут я уже люто ненавидел Кэти, но последовал вниз до самого такси, лепеча нечто вроде «что за глупости7 стоит ли ссориться из–за пустяков7».

Такси отчалило от тротуара, мигнуло на повороте красным светом тормозных фона­рей, и я остался в одиночестве, расстроенный и опечаленный, хотя лишь минуту назад только и мечтал о том, чтобы она ушла и попала под колеса.

— Какая очаровательная у вас жена!

За спиной стояла миссис Лейн с зонтиком в руках, ей и псу уже не гулялось, так и жгло любопытство — в кратер вулкана полезли бы, чтобы проникнуть в тайны моего се­мейного счастья.

— Спасибо, миссис Лейн. Надеюсь, вы в полном порядке? — Я улыбнулся и, почти перескочив через препятствие, улизнул в дом.

На следующее утро хорошо отдохнувшее тело Алекса уже колыхалось на мягких сиденьях авиалайнера Лондон — Женева, а чуть позже в экспрессе Женева — Монтре.

Монтре, открывшийся передо мною из окна поезда, в эти дни межсезонья выглядел совершенно раздетым, словно обобранным до нитки. Там, где обыч­но лепились цветные, зазывающие кафе и магазины, где рябило в глазах от мелькающих флажков, чаек, пару­сов, рекламы и человеческих лиц, стояла угрюмая и бесцветная тоска — лишь одинокие фигуры прогуливались по набережной.