— Что случилось, Генри? Почему вы нарушаете правила конспирации? Разве можно приезжать ко мне домой?!

— Мне срочно нужно с вами поговорить! — Голос его дрожал.

— Разве у нас нет сигнала срочного вызова?

— Знаете что, Алекс…— Он хотел выругаться, но сдержался.— Я хорошо проверил­ся, давайте пройдем в паб! — Предложение звучало так кате­горически, что мне остава­лось только подчи­ниться.

В пабе мы устроились, как обычно, в темном углу, словно два жулика, только что обчистивших банк Ротшильда.

— Дело в том, что вчера ночью…

Генри очень волновался и никак не мог взять быка за рога.

— Не нервничайте, Генри, на нас обращают вни­мание…

— Ради Бога, не перебивайте меня, мне трудно говорить… Увы, я даже не знаю, каким образом он вошел… я лежал в кровати…

— Кто? Кто?! — Я сам уже начал заикаться и почувствовал, как в самом низу живота зашевелилась и поползла скользкая холодная рептилия, вроде зловредного скорпиона, который жил в саксауле в далекие дни эвакуации и ночами выползал на прогулки по мое­му спящему телу.— Кто? Кто?!

— Да не перебивайте меня, Алекс… кажется… кажется, мы пропали…— хрипел он клекотом, словно прирезанный петух, завершающий свою прощальную арию.

Он допил джин с тоником, похлопал глазами, отер платком Сократов лоб и черчил­лиевы скулы и упер в меня повлажневший взор.

— Я спал… лай Енисея[27]… грохот на лестнице… потом визг собаки… «Не вздумайте включать свет!» —…он говорил тихо и твердо…

— Не торопитесь, Генри, я ничего не могу понять! Кто к вам пришел?

— Если бы я знал… если бы знал! — Он указал официанту на свой опорожненный бокал, и тот мгно­венно притаранил ему новую порцию.

— Да возьмите себя в руки, наконец! — Я сжал зубы до хруста и состроил такую злую морду, будто собирался вцепиться ему мертвой хваткой в горло, если он не пре­кратит свои рассусоливания.— Рассказывайте спокойно и подробно, черт побери!

— Я даже лица его толком не разглядел… хотел зажечь свет, протянул руку к лам­пе, но он словно видел в темноте… тут же заорал: «Убрать!»

Генри выпил залпом, словно всю жизнь гужевался в мекленбургских закусочных, погремел стака­ном с льдинками и тяжело вздохнул. От всей этой бестолковой карусели у меня уже кружилась голова.

— Как его звали, Генри?

— Он назвался Рамоном, хотя я уверен, что это вранье. Но в нем было что–то от латиноса… испан­ский акцент.

— Чего он от вас хотел, Генри?

— Он вербовал меня!

— То есть как? Ничего не понимаю! — Наша бесе­да напоминала судороги двух сумасшедших в пляске святого Витта.

— Он начал с того, что знает о моей работе на вас, знает даже предвоенный пе­риод… даже Грету Берг по кличке «Ильза», которая вывела меня на Базиля…

— Кто такой Базиль, черт побери?!

— Ваш коллега, который вербовал меня!

— О Боже, это было так давно…

— Он даже знает, что мы с Базилем любили забегать в венский ресторан, где играл старый скрипач… он описал этого старика, будто вместе с нами слушал его игру! Он знает, что Базиль курил только сигары «Вильгельм второй»! Он рассказал такие детали… даже о вербовке Жаклин! Он знает обо мне все!

Физиономия гордости службы покраснела от возбуждения, и на скулах выступили капельки пота.

— И все это происходило в кромешной тьме? — Я на миг представил себе голого Генри, дрожащего под одеялом, и сурового незнакомца, явившегося по его душу, как Ко­мандор за дон Гуаном, и мне вдруг стало до неприличия весело.

— Я хотел увидеть его… изловчился, зажег ноч­ник… брюнет в маске, больше я ничего не разглядел… может быть, шатен… на нем был плащ… по–моему, типа «кристиа­нет». Маска! Вы поняли? Он не хотел, чтобы я его видел… Он заорал…

— Он не упоминал моего имени? Намекал, что знает обо мне?

— Нет, нет, Алекс, ни слова о вас!

— И какое же конкретно сотрудничество он вам предлагал?

— Он не открыл карты… он обещал поговорить со мной подробнее через две неде­ли… он дал мне время на размышление… оставил конверт с адресом… вот он!

И всклокоченный Генри (насколько может быть всклокоченным существо с сократо­вым лбом, а точнее, с огромной лысиной) протянул мне конверт, на котором было напе­чатано на машинке: «Рамон Гонзалес, Либерти–стрит, 44, Каир, 11055». В конверте ле­жала тоненькая реклама процветающего концерна «Юникорн».

— Что же это за человек, Алекс? Откуда ему все известно? Значит, у вас сидит пре­датель, знающий мое дело? Вы понимаете, что произошло?

— Не волнуйтесь, Генри, ради Бога, не волнуй­тесь… это какое–то недоразуме­ние…— попер я глупость (ничего себе недоразуменьице!), напрягая все свои шарики.

— Недоразумение?! — вскричал он так громко, что бармен повернул голову в нашу сторону.

— Я все выясню… немедленно свяжусь с Цен­тром… все будет о'кей! — Я нес всю эту муру, лишь бы его успокоить, даже ободряюще похлопал его по руке и заглянул ла­сково в глаза. Мои мозги между тем крутились, как рулетка, прикидывая все имиджи и ипостаси героя ночной драмы.

Первая банальнейшая догадка сразу ударила наповал: провокация! Американцы решили проверить и «Эрика», и меня и устроили эдакое фантасмагорическое представ­ление в надежде, что «Эрик» расколется, покается, вывалит все и обо мне, и о Жаклин — короче, типичная проверка, по глупости и топорности вполне отвечающая стилю работы великого Гудвина. Другая версия тоже не радовала: перепуганная Жаклин настучала на «Эрика» офицеру безопасности своего посольства, и бельгийцы (возможно, с помощью союзников по НАТО) взяли беднягу в оборот. Но откуда они добыли такие детали?

Вдруг Генри потянул носом, снова заклокотал горлом, и мешки под его глазами раз­дулись в бурдюки.

— Он убил Енисея… вколол ему яд! А мне сказал, что это снотворное, не хотел вол­новать…— Мешки начали опорожняться, и крупные алмазоподобные слезы важно поплы­ли вниз, затекая к ноздрям. — Он убил пса! Он убил моего любимого пса, Алекс! Вы не представляете, как я его любил!

— Давайте договоримся так: мы консервируем наши отношения. Работу с Жаклин вы прекращаете и ждете от меня сигнала вызова. Я немедленно свяжусь с Центром! Никакой инициативы! Лежите тихо, как труп!

Он вяло кивал головой, купаясь в своих водопадах, бармен уже не отрывал от него глаз, я допил свой стаканчик и выполз из этого тошнотворного реквиема на воздух.

Рано утром я позвонил Хилсмену.

— Некоторые новости, Рэй! Не хотел беспокоить вас ночью. Встретимся в «Гров­норе»?

— Надеюсь, что ничего серьезного? — Голос его звучал обеспокоенно.

— Что может быть серьезнее смерти?

— Кто–нибудь погиб? — Его губило полное отсут­ствие юмора.

— Не нервничайте, главное, что мы с вами живы! Так в «Гровноре»?

— Вы хорошо знаете Уайтчейпл?

— Мерзкий район. Неужели мне придется тащиться в такую даль? — Район нахо­дился восточнее Сити и в свое время вдохновлял писателей на романы о несчастных бедняках, живущих в лачугах и развалинах.

— Извините, но я целый день буду в тех краях… подъезжайте к уайтчейпелской ра­туше!

Ровно в пять я вырулил прямо на стоянку муници­палитета.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

о превратностях любви на дачах за зеленым забором, о Папе— Мохнатой Руке, о Витеньке — Совести Эпохи, о пустых бутылках и прочих нехороших вещах, которые оттеняют несравненные достоинства героя, идущего на боевое задание у берегов Женевского озера

«Увидев проходившую мимо Коро­леву, он крикнул:

— Душенька, вели убрать эту Крысу!

У Королевы на все был один ответ.

— Отрубите ей голову!— крикну­ла она, не глядя.

— Я сам приведу палача! — сказал радостно король и убежал».

Парафраза из Л. Кэрролла

Самое главное, что именно я нашел ему Клаву — Большую Землю — Ястребиное Око, тогда пухлявую юную блондинку, выпускницу престижного вуза, успевшую пройти через неудачный брак и теперь озабоченную поиском прочной и надежной пристани, нашел ему подругу на всю жизнь с помощью Риммы, сидевшей с Большой Землей[28] за одной школьной партой, где они честно шептались, списывали друг у друга и донесли святой огонь дружбы до более зрелого возраста, несмотря на разницу общественных положений, игравших мощную роль в запутанных лабиринтах мекленбургских структур.

Клавин Папа, точнее ПАПА,— как ни тужься, не выразить на бумаге его весомость в тогдашней истории, когда его имя произносилось с почтительно–сладким выражением лица, дабы никто, не дай Бог, не мог прочитать на нем недостаток пиетета,— вхо­дил в свое время в число рыцарей круглого стола под председательством Усов и многому на­учился, вдыхая дымы его легендарной трубки и выдерживая пристальный взгляд желто­ватых глаз.

Но ПАПА — это История, оставим его в покое, а кто объяснит, каким образом зале­тел на вершины простак в шевиотовом костюме с надставными плечами, выполнявший в нашем отделе вполне презренные рядовые функции? Во всем виноват его дружок Алик, вечно сеявший разумное, доброе, вечное и не ожидающий за свои подвиги никакой бла­годарности.

Николай Иванович готовил себя к браку серьезно, как учили Кадры, на всю жизнь и до гробовой доски, давно мечтал он об избраннице сердца, которая все выдержит и вы­дюжит, не предаст и не продаст, и в роковой час, когда начнут холодеть конечности, блаженно поцелует в желтый лоб и закроет остекленевшие очи.

И поскольку Челюсть сначала шутя, а потом уже настойчиво канючил и жаловался на свою неприкаянность, и просил по–дружески с кем–нибудь познакомить (дружили мы после работы и в рамках — не в монастырских традициях открывать души,— чаще всего прогуливаясь по книжным лавкам, что на Мосту Кузнецов, с заскоком в буфетик старо­модного отеля, где торговали в розлив армянским портом), а Римма постоянно жужжала о некрасивой, но обаятельной подруге, дочке ТАКОГО ПАПЫ, жаждущей устроить свою жизнь, я порешил помочь обеим сторонам и бескорыстно протянул руку Челюсти.

Вот как случилось, что его стопа прикоснулась к заповедной земле за зеленым забором, где ПАПА бывал лишь проездом из государственной дачной резиденции, и оказалась на большом пиру по случаю Нового года.

Праздничными делами заправляла хлопотливая Старушка — Няня–Мне–Так–Душно, которую Большая Земля обожала с детства и часто просила открыть окно и поговорить о старине. Няня сидела на кухне и ощипывала кур, бросая пух и перья в медный таз.

По просторам дачи, ядовито посматривая на полные собрания сочинений и на бу­мажные репродукции в золоченых рамках (не исключено, что раньше в них находились писанные маслом портреты царственных особ, вырванные и навсегда пригвожденные к позорному столбу), бродил друг детства, юный медик Тертерян, слывший человеком излишне просвещенным, а потому опасным.

— Что нужно бедному армянину? — спрашивал он, загадочно улыбаясь.— Сто грамм водки и триста минут сна! — Но водку не пил и в постель не ложил­ся, а циркули­ровал вокруг огромного круглого стола, одного из берлинских трофеев ПАПЫ, и прицели­вался к закускам, которые на подносе вносила Няня–Мне–Так–Душно.

Признаться, я ожидал, что мой застенчивый друг будет жаться в угол и прясть уша­ми, упав прямо в сливки высшего света, но не той породы был конь наш ушлый, живо забил копытами под звуки твиста, сразу взял за рога Большую Землю и не выпускал ее из своих хватких ручищ до самого финала. Они танцевали, Тертерян высокомерно и презри­тельно бродил по комнатам, я любовался Риммой — в светлом платье, с распущенными рыжими волосами она казалась феей в этой сказочной избушке, окруженной корабель­ными соснами.

Мы вышли на узкие аллеи с сугробами по бокам, освещенные цветными китайскими фонариками,— там, раскинув пушистые ветви, высилась серебряная ель, словно только что выкопанная прямо со Святой площади у погребальницы Учителя, украшенная гир­ляндами и горящей красной звездой, прямо около нее сверкал вставленными углями пузатый Дед Мороз, вылепленный руками мужа Няни Тимофея, прошедшего вместе с ПАПОЙ всю его героическую жизнь.

Сияла луна, я посадил Римму на спину и поскакал по аллеям, я скакал, пока не взмок, и мы радостно повалились в мягкий сугроб, обнялись и начали неистово цело­ваться.

Новый год встретили на высокой ноте, под бой Курантов, в братстве и любви и в пунша пламени голубом, гремел рояль под хрупкими и еще не оплывшими пальчиками Ястребиного Ока Большой Земли, и Челюсть и тут не осрамился, пропел томно «Ямщик, не гони лошадей!» (у него был неплохой баритон), закатывая глаза и вертя лошадиным черепом.

Потом бренчали вилками и ножами о тарелки, кружились вокруг елки во дворе, тол­кали друг друга в сугробы, играли в снежки, пока на прямые сосны не пали первые блики восходящего солнца.

Спали мы с Риммой в огромной кровати ПАПЫ (по ней скакать бы на вороных с верным Тимофеем, срубающим шашкой вражеские головы), в его скром­ной комнате с репродукцией «Утра в сосновом лесу», вырезанной из журнала,— я словно прикоснулся к живой Истории и вышел утром из кровати совсем обновленным человеком, готовым на подвиги во имя Державы.

Утром пили чай из саксонского фарфора, и снова чуть поблекший за ночь Коленька присутствия духа не терял и потчевал нас вполне достойными английскими анекдотами.

Репродуктор бубнил нечто вроде «подою я, подою черную коровушку, молоко — теленочку, сливочки — миленочку», его никто не выключал, поскольку и Няня, и Клава с детства привыкли к постоянно включенному радио, несущему свет в трудовые мас­сы.

В разгар чаепития явился ПАПА, не забывший на своем стремительном пути из своего имения в мозговой центр поздравить и облобызать чадо, а заодно и взглянуть краем проницательного глаза на хмырей, проникших на его дачу. Заговорили об охоте на зайцев — и тут Челюсть не растерялся, сумел поддержать разговор, разжечь интерес и даже дать несколько тактичных советов по поводу стрельбы в зайцев, петляющих по снегу. Выяснилось, что в юности он на них охотился по странному совпаде­нию в тех местах, где родился ПАПА,— тут уже вспыхнули воспоминания, посыпались названия окрестных городов и весей, рек и гор, затем почетный гость выпил рюмку зубровки и так же стремительно удалился.

Свадьбу справляли в несколько смен, как написал бы Чижик, согласно занимаемым должностям. О главной Свадьбе я слышал лишь краем уха от Челюсти («был приглашен весьма узкий круг, в основном соратники тестя»), второй же очереди удостоились и мы с Риммой, туда пригласили и родителей жениха, проживающих где–то в глубинке, скром­ных тружеников, боготворивших сына (когда папа натужно говорил тост, мама поддерживала его ру­кою, боясь, что от волнения он рухнет в обмороке на пол), который не оставался в долгу и стал вывозить их на лето на дачу, где они копались на огороде, рубили дрова и готовили пышные воскресные обеды для молодой четы.

Уже через три месяца капризная фортуна подбросила Николая Ивановича на долж­ность, которую обычно занимали опытные старцы, что не прошло мимо пытливых умов Монастыря, всегда напряженно следящих за кадровыми перемещениями и выискиваю­щих их глубокие корни. В те славные времена Челюсть еще ходил со мной на променады по Мосту Кузнецов и не скрывал, что однажды на охоте в компании тестя наткнулся на предшественника Мани Бобра, которого все боялись как огня. Бобер, есте­ственно, до этого случая Челюсть и в глаза не видел — мало ли бродит по Монастырю гавриков! — но в сближающей обстановке познакомился, оценил, узнал и даже пил с ним спирт из одной фляги. Коленьку подвели к премудрому Бобру красиво, не впихивали прямо в объятия, не стал тесть, умница, выкручивать Бобру руки и сразу требовать для Челюсти кусище от пирога, что обычно рождало бурю в умах, шепоты в кулуарах, завистливые ух­мылки и смешки в кулачок,— получил Коля небольшое, но заметное повышение,— наклонил чашу тесть, не пролив ни единой капли.

Челюсть переместился в отдельный кабинет, но без вертушки, без персональной уборной — мечты поэта и без комнаты отдыха с кроватью и телевизором, что полагалось рангом повыше, но зато с правом доступа в начальственную столовую (молниеносный улыбчивый сервис, семга словно от купца Елисеева, заковыристый тертый суп, который нравился Бобру, а затем сменившему его Мане, и потому был в приказном порядке вве­ден в постоянное меню, подобно парикам при Петре Первом, вырезка и т. д. и т. п. и эт цэтэра. Гуторили: один из приближенных крутого Бобра, сидя с ним за одним обеденным столом, позволил себе отказаться от любимого супа шефа и заказать кондовые щи. Мя­теж сей привел к тому, что приближенный был изгнан резидентом в Верхнюю Вольту, откуда, стремясь к реабилитации, сделал боевой вклад в меню: котлеты по–африкански) и массой других немаловажных феодальных привилегий, включая ондатровую шапку и парное молоко, отдоенное в день продажи на легендарном подсобном хозяйстве Монас­тыря.

Первый год мы еще продолжали бурно общаться семьями, исправно отмечая мно­гие праздники, и Челюсть иногда одаривал нас билетами на спектакли, где тонко наме­кали на некоторые несовершенства общественного устройства Мекленбурга (отдельным репликам зал храбро аплодировал, словно выходил на Сенатскую площадь), даже по­жертвовал однажды талон на ондатровую шапку. В ателье я оказался в двух шагах от самого Бобра — он покорно плелся за мастером с рулеткой на шее и выглядел как обык­новенный уставший старик, которому до смерти надоели служебные дела.

Семейная жизнь рождала новые заботы, и наши кланы постепенно отдалялись друг от друга: Римма жаловалась, что Клава зазнается, а Клава, видимо, решила, что она облагодетельствовала Римму, взяв моего друга в мужья, корабли расходились к своим горизонтам и в конце концов застыли на солидной дистанции друг от друга. Медленно, но верно пер Челюсть все выше и выше, уже неприлично было запросто приглашать его на стопарь в буфетик гостиницы, что на Негрязке, а потом я попал под его кураторство, ви­дел почти ежедневно то у него в кабинете, то в коридорах, радовался его демократизму и приветственному «старик»,— как говорит шекспировский Антоний: «О, мои салатные дни, когда я был зелен в своих суждениях!»

…Рэй Хилсмен опоздал на десять минут, на этот раз он восседал в «кадиллаке» с обычным номерным знаком — вполне разумная предосторожность: совсем недавно шалуны–мальчишки, насмотревшись шпионских фильмов, заприметили автомобиль с дипломатическим номером в тихой улочке на окраине города, стукнули в полицию, та отстучала в контрразведку, район прочесали и засекли водителя машины — коварного ливийца, который вел сладкие беседы с израильским охранником.

Рэй, не перебивая, выслушал мой рассказ о таинственном незнакомце, так взбудо­ражившем Генри, и записал кое–что в блокнот.

— Как вы думаете, кто это может быть?

— Этот вопрос я хотел задать и вам! — Я улыбнулся в ответ белоснежной улыбкой.

Он долго рассматривал пакет с адресом, все больше укрепляя во мне подозрение, что вся эта комби­нация задумана американцами для проверки честности безупречного Алекса.

— Я должен проконсультироваться с Вашингтоном. Мы можем встретиться завтра?

— Только не в этой дыре, я не люблю Ист–энд. Чем вы тут занимаетесь? Вербуете троцкистов?

— Все–таки вы сноб, Алекс. Как насчет района Баттерси?

— О'кэй!

Домой я поехал через Челси, где заскочил в любимый магазин деликатесов, заби­тый солеными пчелками, жареными кузнечиками, лягушками и осьминогами, купил там пару банок улиток, которые любила Кэти, а заодно прошелся по Слоун–сквер и взглянул на театральный репертуар «Ройал Корта» — Кэти уже начала донимать меня своими стенаниями о нашей пресной несветской жизни.

На современную драму с ее рассерженными молодыми людьми на грязной кухне меня не тянуло, знал я все эти штуки, что нового могли поведать мне эти актеры? Ходил я только в Королевский Шекспиров­ский из любви к покойному шекспироведу–папаше (па­ру раз проводил там моментальные передачи в туалете), что театр для несравненного лицедея Алекса? Семечки! Разве он сам не целый театр? Пожалуйста, на любую роль — от короля до шута! — весь Монастырь забросил бы подрывную деятельность и стоя аплодировал бы в партере!

На другой день я спустился со своих хемстедских холмов в долины Баттерси и оста­новился прямо у парка, уставленного модернистской скульптурой.

Как ни странно, на лоне природы эти искореженные обрубки отлично смотрелись и нравились даже мне, закаленному реалисту,— в свое время мы с Риммой частенько забегали в музей имени Внука Арапа Петра Великого, где в греческом портике давила своим могуществом гигантская статуя Давида, на которого вечно глазели бойскауты, потрясенные оголенным фаллосом, а их предводительницы, старые девы в красных галстуках, тщетно пытались оттащить племя молодое, незнакомое в зал не менее растленных импрессионистов.

На этот раз Хилсмен не опоздал.

— Я связался с директором,— начал он с ходу,— и он высказал интересную мысль. А что если вам поехать самому в Каир и попытаться установить этого человека?

Совершенно не светила мне эта грандиозная идея директора, тем паче, что скорее всего американцы готовили мне проверочную комбинацию.

— Неужели у вас нет другого человека для этого дельца?

— Эти арабы недавно разгромили нашу каирскую резидентуру и арестовали не­сколько агентов. А вам все карты в руки, Алекс! Кто будет проявлять интерес к австралий­скому подданному? Или возьмите другой паспорт!

— Но вряд ли я справлюсь с этим делом один!

— Помните, вы рассказывали о вашем агенте, бывшем египетском после? Кажется, он живет в Монтре. У него наверняка остались связи на родине. Полетите в Швейцарию, а оттуда в Каир. Связь будем держать по телефону, я вам дам незасвеченный номер.